Гнет стимула

Герцог акамарский Кастор занимал три просторных комнаты в восточном крыле королевского дворца. Восточная сторона была выбрана не случайно. Кастору доставляли особое удовольствие предутренние часы, подобно сегодняшним, когда на горизонте, за далекими шпилями Рипейских гор, еще не вспыхивало нежным янтарем око восходящего солнца. Только наползающий из-под покрова ночи свет, сизый и тусклый, пронзал окутавший виноградники туман и ласкал мраморные балюстрады балконов лениво, едва охотно — как любовник, поднятый из постели и приглашенный развеять напряжение под краем хитона. Кастору доставляли особое удовольствие предутренние часы, покрывшие тяжелым забытьем весь дворец, природу и людей. И не было для него ничего отраднее чувства собственной бодрости, ясности устремившейся в деятельный полет мысли, когда прочие обитатели двора оставались вялы и беззащитны перед лицом не угасшего сна. Как Поли, что умудрялся размыкать губы и сладко зевать, даже стоя перед ним на коленях и задрав край его хитона к поясу. Кастор запустил пальцы в медные волосы, сжал и потянул, заставив Поли освободить рот. Еще одно из наслаждений, которые Кастор находил занятными, заключалось в бездумных и полных похоти взглядах снизу вверх, свойственных людям в момент дарения ласк. Жалкое, но вместе с тем магнетическое зрелище. — Его светлость не спешит к приходу весны, — капризно пожаловался Поли, мягко дернул головой, вырываясь из ослабшей хватки, и потерся щекой о ладонь Кастора, поцеловав шрам у основания большого пальца. Кастор усмехнулся. Торгаш из Сцептрума, выросший в порту, покрылся бы испариной от стыда, услышь, как грязен бывает язык Поли, этого проныры Поллукса, когда он общается со слугами. И потому так забавно было порой ловить в его речи придворные ужимки и иносказания, едва ли убеждавшие в его невинности. — Так лети же быстрее, жаворонок, — посоветовал Кастор мягко, погладив Поли по волосам. Поли вернулся к делу с упрямым усердием, вновь подобрав ткань хитона, а Кастор посмотрел на виноградники. Туман таял, свет рвался из-за гор настойчивее — утро неумолимо наступало на королевский двор босыми ногами. И Поли был прав. Сегодня Кастор не спешил. Что-то тяготило его, не давая воли привычному удовольствию тела. Во дворце уже неделю готовились к церемонии коронации. Шум и суета не утихали днями напролет до глубоких вечеров. Слуги носились по залам и главной площади, на кухне гремели посуды, придворная знать только и делала, что хвастала нарядами, заказанными у лучших мастеров Ориона. Вся неделя прошла под знаменем беззаботных волнений в ожидании церемонии и пышных пиршеств. Кастор думал, эта атмосфера захватит и будущего короля. Или испугает и заставит запереться в личных покоях со шлюхой-герцогом, что так ему полюбился и удостоился… прислуживания за приветственной трапезой. Но короля, казалось, вовсе не тронули приготовления в его честь. Во вторник Кастор видел Никандра гуляющим с Тобиасом в саду. Одна из птичек Поли на хвосте принесла, что обсуждением грушевых деревьев дело не ограничилось — Никандр желал знать, чем кормится народ в разных регионах Эридана и сколь много внимания Тобиас уделяет рыбному промыслу. Позже Кастор видел Никандра в компании Софоса и Маттиаса. Личный опахальщик Софоса, давненько отобранный Поли в число лучших доносчиков информации, доложил, что высокопоставленные лица вели оживленную беседу о медицине и лекарских лавках в городах и деревнях. «Что ж, — подумал Кастор про себя. — Должно быть, насущная тема для человека, мать которого забрал излечимый недуг за отсутствием добротного лекаря». Но Никандр не ограничился малым. Еще позднее Кастор пересекся с Его Величеством в кабинетах Луки. Старик охотливо ворчал про недопустимые траты на роскошь. Кастор заглянул в кабинеты на пару минут, чтобы поставить подпись под документом о содержании в темницах мятежников пограничных земель. И убедился лично, что грубый медведь Никандр при всей своей неотесанности и простоте умеет быть расчетливым. Льстил он неловко, но достаточно тонко, чтобы Лука растекся, как патока на солнце, от похвалы его бережливой натуры и с радостью поделился с Его Величеством именами главных транжир двора. Кастору было бы предпочтительнее видеть, как Никандр объедается грушами в компании шлюхи-герцога и бродит по дворцу, трогая все, что неровно лежит, или неуклюже вытаптывает дорожки в саду, не зная, куда деть себя без ручного труда. Может, забавляется с постельными слугами. Да хоть со шлюхой-герцогом. Наслаждается жизнью и купается во внимании, готовится к коронации и кладет меч на государственные дела — так поступил бы любой нормальный сорняк, выдернутый из болота и посаженный в райском саду. Но Никандр проявлял вовсе не ребяческое, не простое любопытство. Он задавал серьезные вопросы, жаждал знать, что вверяет ему корона. Волновался о грядущих обязанностях так, будто действительно собирался принять королевский долг, а не прятаться от него за спинами опытных мужей. Кастора слегка волновала кипучая и неприкрытая деятельность под боком. А как приятны были растерянность и непонимание, почти что ревностная обида на лице юного будущего короля, когда Кастор позволил себе дерзость отклонить предложение разговора на приветственной трапезе. Всегда бы Никандр оставался таким же потерянным, несмышленым и неуверенным в следующем шаге. Поли закашлялся, отстранив голову, и вытер натруженные пухлые губы ладонью. — Весна наступила внезапно, — кокетливо произнес он, оправившись. — Его светлости было приятно? Кастор не заметил, что привело его к пику. Должно быть, Поли плотнее сжал губы или добавил языка. В этом деле он не знал равных. Даже Танаис заметно ему уступала, но, конечно, больше от нелюбви становиться на колени. Кстати о Танаис. — Сколько благородного семени уходит в этот рот, — насмешливо проговорила она, вспорхнув в покои незаметно, но ярко, будто выросла из теней, покрывших стены комнат, лучом ослепительного света. — Завидуешь, Тани? — Поли вмиг оказался на ногах и принял Танаис в свои объятия. Светлые локоны Танаис и насыщенно-рыжие косы Поли напомнили о языках пламени, и то же ненасытное, жаркое скользнуло в их поцелуе. Полупрозрачные, почти без драпировки, приличествующие придворной знати, их легкие одежды оставляли скудный простор для фантазии. Но Кастор не любил пребывать в неведении. Ему нравилось видеть упругую грудь Танаис за газовой бледно-розовой тканью, две золотые цепи, что, помимо наружного пояса, обхватывали тонкую талию под хитоном. Нравилось видеть, как сходят с ума мужчины, пытаясь угадать под украшениями из янтаря, что ниспадали с цепей, какова Танаис между стройных ног. Тканей на Поли было и того меньше. Но из-за обилия золотых колец на руках и бедрах и портупеи он казался одетым скромнее. Если бы не изящная серьга, которая венчала сокровенное и поблескивала из-под струящегося подола. Всматриваясь в объятия любовников, Кастор почувствовал, что жаждет вновь. Ему достаточно было расстегнуть левую фибулу, обнажив плечо и позволив шелковому рукаву соскользнуть на пол, чтобы Поли и Танаис прервали поцелуй и последовали за ним к ложу. Час минул в сладких трудах. Солнце успело взойти над горизонтом, облить светом виноградники и хлынуть в покои сквозь арки балкона. Ненасытная, все еще не уставшая, Танаис зажала ладонь Кастора между ног, не позволив прерваться. Невесомо и игриво погладила косы Поли, что оседлал бедра Кастора и молча млел, полуобнятый и прижатый к его груди, остывая от недавно прошедшей вспышки. Кастор сдвинул запястьем янтарные украшения и настойчивее провел большим пальцем там, где сосредоточилось все ее желание. Танаис шевельнулась беспокойно, издала нежный горловой стон. Под пальцами стало мокро и горячо, и Кастор усмехнулся еле уловимо, подняв ладонь к губам Поли и дав ему почувствовать вкус своей маленькой победы. Горячий язык охотливо пробежался по подушечкам пальцев. Поли всегда был голоден до угощений. Удовлетворенная, Танаис перевернулась на живот. Кинула на Кастора долгий томный взгляд поверх худого плеча и произнесла вдруг вслух то, что разрушило очарование тихого утра и тяжелым бременем легло на сердце: — Мне кажется, мы недооцениваем амбиции нового короля. Кастор ничего не ответил. Но тесно льнущий Поли, все еще вылизывающий его пальцы, и разморенная Танаис, как цветок белой лилии, сброшенный на алые покрывала, лежавшая подле, стали в секунду далеки от его помыслов и внимания. Встало перед взором лицо Никандра, насупленные и вечно придающие облику хмурости темные брови, волевые, неизысканные черты. Порода архернаров, впитанная даже малой толикой королевской крови — те яркие, горящие неподвластным огнем голубые глаза. Был ли у Кастора выбор? Безусловно. Пусть лекари проиграли в борьбе с лихорадкой, унесшей жизни бывшего короля и старших его сыновей, выбор у Кастора был. Вмешаться в распри младших Диона и Петраса, сдвинув чашу весов в сторону второго, не позволить им сплестись в петлю уробороса и убить друг друга. Петрас не отличался умом и волей править собственными руками, но и в одних глупости и мягкотелости, возведенных в абсолют, Кастор видел изрядную долю неудобств. Петрас склонялся столь легко, что шел бы тупым животным за любым, кто схватит узду, и члены Верховного Совета растерзали бы этот пирог к исходу первого же года. Кастору нужен был несмышленый и неопытный король, но не морская губка, принимающая в себя в равной степени без разбора и душистые масла, и смердящие помои. Диона и Петраса никто не остановил. Выбор пал на конюха, опального виконта, что искал бы совета, но брал по простодушию лишь те, что красиво поданы и умны. Кастор не учел одного. Никандр не ждал власти. Но по неведомым причинам, поставленный в безвыходное положение, возжелал принять ее с ответственностью и… благодарностью. — С каких это пор, — со звонкой обидой проговорил Поли, мягко отброшенный на покрывала, когда Кастор встал с ложа, окликнул слугу и жестом велел себя облачить, — Его светлость не делится с нами, что думает о государственных делах? Кастор редко позволял раздражению прорываться далее опаленной жаром груди и потаенных дум. Но сейчас, на единственное мгновение, ему захотелось показать Поли, что он недоволен вопросом, если не сказать зол. — Я ничего не думаю, мой жаворонок, — наконец произнес Кастор, сдержавшись и почти не солгав. Отвернулся и позволил слуге закрепить рукава фибулами и подпоясать хитон. Поллукс и Танаис были любимцами Кастора. Сирота-герцогиня родом из Ориона, облитая любовью и взлелеянная при дворе его отца, Танаис с младых лет стояла по правую руку от Кастора и чутко внимала делам вершения судеб из-за спин влиятельных мужей. Милая подруга детства, распустившаяся прекрасным цветком, украла однажды его невинность и сердце — покуда Кастора не испортил королевский двор, полный искушений и еще не изведанных плодов. Любовь переродилась в страсть, чистая дружба — в выгодное союзничество. Острый ум Танаис был полезен, как умение ловко и безнаказанно жульничать при игре в кости. Они шли вдвоем по лестнице власти, поддерживая друг друга на скользких ступенях, но не исключали возможности, что сцепятся в смертельном танце на холодной вершине. Красивый, распущенный мальчик-слуга Поллукс прокрался в их ложе позднее. Он добавил красок утехам, разбавил мрачные времена войны игривостью, смехом и неиссякаемой тягой к свободе. Кастор возвысил его над личными слугами, облачил в одежды знати, одарил украшениями и разбаловал лаской, сотворив из Поли возлюбленного питомца, что иногда, забываясь, чувственно, от избытка страстей и пьянящей вседозволенности кусал хозяйскую руку. Поли был хитер и даже по-своему умен. Именно благодаря ему и его поверенным среди слуг у Кастора были уши в каждом уголке дворца — знати по большей части в голову не приходило, что челядь умеет не только слышать, но и продавать услышанное за золото. Поллукс и Танаис были любимцами Кастора. Самыми близкими, кому он, не умея открываться сполна, мог доверить мысли, которые не терпели одинокой работы его разума. И все же он хранил многое и от них. Особенно то, что вгоняло его в смятение. Как ожидание порохового взрыва при наблюдении за концом фитиля, подожженного руками Никандра из предместий Азы. В полном облачении Кастор вышел из покоев, не остановленный ни Танаис, ни Поли. Дворец просыпался медленно и неохотно. Запахи благовоний и свежих фруктов, доносившиеся по залам, подсказывали о приготовлениях к утренним трапезам. Сквозь арочные пролеты, увитые буйным зеленым плющом, Кастор видел, проходя из восточного крыла на запад, как придворные дамы, спрятавшись от солнца в беседке, показывают друг другу отрезы тканей. — Это непременно понравится королю! — услышал Кастор радостный возглас одной из виконтесс. Ее подруги рассмеялись, будто зазвенели горные ручьи, и наперебой начали уверять раскрасневшуюся, довольную собой виконтессу, что король не сумеет отвести от нее глаз во время пиршества. «Похоже, — подумал Кастор с усмешкой, оставив эту мысль как важную, требующую внимания, — началась охота за сердце медведя». В западном крыле было тише. Сюда еще не прокралось почти что солнце, и остатки сна витали в воздухе, внушая обитателям оцепенение и леность. Кастор собирался подняться в судейские кабинеты и заняться делами мятежников, но, привлеченный звоном металла, сошел по ступеням в сад и свернул к тренировочной площадке. Кто же дерзнул нарушить покой королевского утра прямо под его балконами? «Конечно», — пронеслось в голове, когда Кастор вышел из-под сени тополей на открытую площадку, которая использовалась раньше для показательных боев на потеху старого короля. Сейчас на ней резвился новый. Простой пурпурный хитон для состязаний был спущен с правого плеча для большей свободы движений. Никандр орудовал мечом в поединке с кем-то из людей Маттиаса и напористо оттеснял его каждым мощным ударом к краю площадки. Мускулы бугрились под гладкой бронзовой кожей, ремни сандалий впивались в напряженные икры. По телу Никандра струился пот, густые темные волосы растрепались, тело не ведало остановок и расслабленности. На лице его играл восторженный дух торжества, а с губ не сходила широкая улыбка. «Медведь не сидит без дела. Он становится предсказуемым». Противник Никандра не поддавался из благоговения перед монархом. Он бился отчаянно, но Кастору хватило недолгого взгляда, чтобы признать — дурная техника, точнее полное ее отсутствие, и интуитивность движений Никандра выигрывали у отточенной плавности противника. Пусть и лишь за счет силы, которой у короля было в достатке. Никандр был слишком молод, чтобы участвовать хоть в одной из войн, что остались за плечами Кастора. И тем любопытнее было узнать, когда он свел близкое знакомство с поединком на мечах, чтобы нахвататься азов и побеждать теперь у одного из лучших воинов Маттиаса. Утро перестало быть тихим и ленным. — Ваше Величество не желает сменить противника?