Гнет стимула

— Спорить готов, шлюха-герцог с самого появления Никандра во дворце мечтал попробовать на вкус королевскую регалию, — проговорил насмешливо Поли, грудью упав на измятые покрывала и соблазнительно вскинув бедра навстречу. — Ради богов, я могу не слышать имя медведя, хотя бы пока беру тебя? — процедил Кастор, схватив руку, которой Поли собрался приласкать себя, и заломив ему за спину. Двинул бедрами сильнее, вырвав из Поли гортанный стон. — Ты убиваешь мне все удовольствие. — Разве? — Опутанный растрепавшимися рыжими волосами, Поли высвободил запястье, повернул голову, вжавшись щекой в покрывало, и усмехнулся. — Мне показалось, вы стали больше во мне, Ваша светлость. — Будь ты расторопнее, жаворонок, — не остался в долгу Кастор, потянув Поли за один из ремней портупеи и рывком поставив на колени, чтобы прижать спиной к потной груди, — мог бы иметь все шансы ходить в фаворитах медведя. — «И Танаис была бы в восторге, окажись король под властью рта, которому невозможно отказать». Поли дернулся и протяжно заныл: ему стало слаще под этим углом, и тем сильнее, по обыкновению, пылало его желание, чем яростнее Кастор входил в него, крепко обняв за плечи. Кастор прикусил тонкую кожу на шее Поли и протянул, захваченный близостью сполна для разнузданности мыслей и языка: — Верно, он трахал бы тебя нежнее. — Вас… влечет эта мысль?.. — тяжело дыша, спросил Поли, откинув голову ему на плечо. Кастор почувствовал его крепость под пальцами, обхватив плотно член. Взгляд Поли подернулся дымкой похоти, налитые, алые от поцелуев губы вновь изогнулись в усмешке. — Хотели бы видеть меня под королем?.. — Поли прильнул к Кастору теснее, поддаваясь жадно его напору, и самодовольно, с ноткой кокетства шепнул: — Я стал бы запретным плодом. Хотел бы видеть медведя коленопреклоненным и молящим о прощении за неосторожное обвинение в трусости — охотнее. Никандра не мешало бы обучить манерам. И благодарности. Не Кастор ли сделал ложе короля самым желанным богатством в глазах придворной знати? И тот выбрал шлюху-герцога, ухаживал за ним столь невинно и чисто, что Кастор ни секунду не усомнился — Никандр из чутких и нежных любовников, отвергающих жесткость в утехах. И после, опавший, излитый до капли, ищет покоя и ласки в объятиях того, кто позволил ему достигнуть вершины. — Ваша светлость… я… — Поли захлебнулся воздухом и застонал звучно, почувствовав в себе его семя. Возмущенно пролепетал, отстраненный на покрывала: — Я еще не… — Может, мысли о короле помогут? — с пренебрежительным смешком отозвался Кастор, но все же устроил ладонь меж его бедер, когда Поли развернулся, и огладил от основания к упругой розовой головке. — Поллукс, жадность погубит тебя. — Не время… — Поли встрепенулся, рыжие волосы разметались по белому льну, подобно языкам пламени, которое пожирало его, — читать мне мораль… и не вам… — Поли прикрыл глаза, чувственный, дерзкий в момент наивысшего напряжения, — учить меня верности!.. Кастор скривил губы. На мгновение острое желание убрать ладонь и оставить его в муках стало попросту нестерпимым. «Мысль еще не есть преступление. Мы грешны этим все, жаворонок. Но на действие идут единицы из дерзнувших думать. Из нас обоих не я бы предстал перед судом преданной веры». Поли вскрикнул, содрогнулся от удовольствия и бездумно взялся за запястье Кастора, чтобы поднести его пальцы к губам и собрать языком белесые тягучие капли. Кастор одернул руку сразу же, как Поли ослабил хватку и упал обратно на покрывала, глубоко дыша. Близость была испорчена безвозвратно напоминанием в пику — в этом ложе никогда больше не найдется места любви, лишь страсти. Когда-то Кастор желал чувствовать во всю полноту страждущего, не отравленного сердца. Теперь же надеялся никогда не позволять едва затянувшимся рубцам на нем разойтись вновь. — Куда вы? — удивился Поли, пронаблюдав, как подозванный слуга омыл Кастора влажным полотенцем и полностью облачил. — Ночь глубока… — Поли взглянул на плотную занавесь арки, ведущей к балконам. Хмурая морщинка отметилась между его светлых бровей. — Танаис вернется из Акамара на заре следующего месяца, не так ли?.. Кастор не хотел бы думать о ней сейчас. Особенно о ней, принесшей немало горести и пустившей ту трещину, что не поддалась бы инструменту самого искусного мастера. — Я призван искать лишь утехи? — холодно уточнил Кастор. Их взгляды столкнулись. В глазах Поли читалось слишком многое. Он и ревновал, оскорбленный мыслью, что ему предпочтут иного или иную, и понимал проницательно, с тайным ощущением злого торжества: Кастор не делит ложе с Танаис за его спиной. Ей давно уже мало его одного. Кастор отвернулся, испытав отвращение к ядовитой красоте, в которой мечтал забыться. И сухо произнес: — У меня много работы. — Ночь глубока, — повторил Поли с нажимом и неуверенно, не зная, как вернуть растворившееся тепло разделенной на двоих близости, коснулся приглашающе покрывала подле себя. — Тем меньше лишних глаз, — проговорил Кастор. — Завтра коронация! — в голосе Поли послышался укор. «Ты бросаешь меня в постели?» — Тем сильнее ждут отодвинутые ради нее дела, — процедил Кастор и жестом прервал попытку Поли заговорить. Тот не любил, когда к нему обращались безмолвно, как к слуге, но знал, что к подобному Кастора толкает лишь редкая бескомпромиссная решимость остаться одному. И потому покорно замолк. Кастор вышел из покоев и направился в западную часть дворца. Залы, погруженные в мертвую, сонную тишину, встречали его гулким эхом шагов. Спутниками его стали на время короткого пути длинные тени колонн, отблески зажженных факелов да мысли, стремительно обратившиеся в далекое от личного русло. Мятежники пограничных земель, мародеры и примкнувшие к бунтовщикам безумцы, искупавшие в крови три деревни в землях Сурсы под вспыхнувшее лихорадкой беззаконие и волнение дворцовых переворотов, ждали казни уже больше месяца. Кастор, не будь он тем, кто он есть, продлил бы их агонию дольше, терзая неизвестностью отодвигаемого часа смерти. Но клятва звучала в голове так же ясно, как и в день, когда отец передал ее Кастору: «Под законом нет приюта милосердию или немилости. Правосудие свершается моею рукой, и я подчинен служению единственному сердцу — сердцу народа. Я равно алкаю победы невиновности и поражения греха, отмщения сурового, но не жестокого». Маттиас и Софос были настроены против казней, что омрачили бы коронацию. Тобиас встал на их сторону, что-то промычав под нос, Пану в последние дни не было дела ни до чего, кроме проблем на торговых путях на границе. Лука попросту брюзжал о затянувшемся содержании приговоренных в темницах. Но Кастор думал не о пятнах на облике светлого праздника и не о досадных тратах. А о том, что позволял закону дремать на полках, скованный невозможностью опустить занесенный меч. Мысль его прервало отсутствие стражи у судейских кабинетов. Двери он распахнул сам и сам же зажег факелы на стенах, осветив шкафы со свитками и книгами и свой стол у окна-бойницы. За ним Кастор проводил немало одиноких часов, оставленный слугами и душными петлями светских интриг. Потому отметил немедля среди пергаментов и разложенных в привычном порядке книг отсутствие первого тома Эриданских законов. Кастор неуловимо напрягся, оставив факел в держателе на стене. Прошел в смежное помещение, и рука сама собою легла на рукоять кинжала, выдернув из ножен на поясе, — тьму разбавляла узкая полоска света из-за приоткрытой двери в королевские кабинеты. Не раздумывая ни секунды более, Кастор пнул дверь ногой и рванул вперед, зажав кинжал в кулаке и высоко подняв локоть. Что-то с грохотом упало на пол, послышалось громкое грязное ругательство с упоминанием свиней. Кастор, по-прежнему не опуская кинжала, уставился на Никандра, вскочившего из-за стола, что смотрел в ответ широко распахнутыми, полными изумления глазами. Спустя недозволительно долгую минуту двери королевского кабинета распахнулись, и ворвались двое стражников. — Все в порядке, — отозвался Никандр, прервав затянувшуюся паузу. Стражников, кажется, смутила нелепость открывшейся им сцены — Никандр, как Кастор отметил, сумев оторвать взгляд от голубых глаз и перевести его выше, успел схватить с блюда грушу и браво ею замахнуться. Кастор невольно усмехнулся. Никандр, не пропустив этого мимо и насупившись, бросил язвительно в сторону стражников: — Герцог акамарский страшно ненавидит фрукты. Спать не может, пока не зарежет хотя бы десяток… Я разберусь с его порочными намерениями. Вы можете быть свободны. Стражники, склонив угодливо головы, убрались прочь, захлопнув двери. — Где их носило? Они должны охранять вас непрестанно, — заметил с недовольством Кастор, убрав кинжал в ножны. — От подобных вторжений? — фыркнул Никандр, вернув грушу на блюдо. Он поддел с неловким горловым смешком: — Честное слово, герцог, это уже второй раз, что вы идете на меня с оружием. Вы одержимы желанием проткнуть меня? «Ты должен осторожнее подбирать слова, Никандр. Куда осторожнее». — Я полагал, кто-то проник в ваши кабинеты посреди ночи, — объяснился Кастор спокойно. Медведь же не вообразил, что, понадобись Кастору его смерть, он бы действовал прямо? — Стражи не было у дверей. Так куда они подевались? — Я отослал их. — Одернув полы алого плаща, Никандр наклонился и поднял с пола том, в котором Кастор признал свою недавнюю пропажу. — Мне… лучше думается в одиночестве. — Не знал, что вам не спится накануне своей коронации, — сказал Кастор едко. — Не знал, что вам не спится накануне моей коронации, — вернул ему Никандр тем же тоном и опустился в кресло, пристроив раскрытый том на столе. Они уставились друг на друга вновь под звон грянувшей тишины. Кастор был совсем еще дитем, когда прошлый король восходил на престол, но помнил прекрасно, каким пьяным и беззаботным сном опутало дворец накануне коронации. Монарх не искал уединения в кабинетах над сводом законов, не чаял ни государственных дел, ни великих свершений. Он знал от рождения, что трон будет равно удобен для искателя легких путей и труженика в муках — и избрал судьбу первого. Танаис беспокоило, что Никандр амбициозен и деятелен, опасалась больше никогда не властвовать из-за спины короля. Кастор боялся превыше, лишь что деятельность Никандра будет неразумна и пагубна. «Но и ты страшишься того же, медведь?» — подумал Кастор с проблеском теплого понимания. — Если Вашему Величеству будет угодно, — произнес Кастор, почувствовав вдруг, что найдет в нем отклик. Оставившем покои, своего фаворита, вино и грезы, полные мечт о завтрашнем дне ради тома Эриданских законов, — я бы просил вашего личного дозволения… свершить казни над мятежниками на закате грядущего дня. Никандр нахмурил темные брови. — Я слышал, — сказал он в задумчивой мрачности, — вы просили о том Верховный Совет. — И получил единодушный отказ. — Кастор повел ладонью. — Софос полагает, это испортит праздник. — А вы? — Никандр прищурил голубые глаза. Его голос прозвучал с сомнением и затаенной надеждой на собственную неправоту: — Вам настолько не терпится пролить людскую кровь?.. — Мятежники вырезали три деревни в Сурсе, не пощадив ни детей, ни стариков, ни женщин, — сказал Кастор прохладно, уверенно встретив его укоряющий взгляд. — Ваше Величество спросил, и я отвечу — я не считал бы их за людей. Будь я исполнен жажды терзать их, просил бы вас об обратном. — Он отчеканил твердо: — Но каждый имеет право найти свою кару такой, как предписывает буква закона. В назначенный час. Никандр молчал долго, откинувшись на спинку кресла. Желваки под его кожей были напряжены, пальцы бездумно ощупывали переплет. — Я не понимаю вашей натуры, герцог, — признался он наконец с каким-то отчаянным и честным простодушием. Кастор, немало раздосадованный открытостью собственного дерзновения, двинулся было обратно в судейские кабинеты, но Никандр продолжил спешно: — Хотя ваша просьба мне понятна… И я обязан вам ответной услугой. Поединок. Кастор уловил, что Никандр говорил о нем, по смутной тени неудовольствия на его лице. И по легкому румянцу на щеках будущего короля догадался — тот не разделил тайны своей победы даже со шлюхой-герцогом. — Я отдам приказ, — тихо проговорил Никандр, опустив голову над томом. Разговор был красноречиво окончен. Испытывая порыв отозваться благодарностью, но не имея к тому душевных сил и необходимой ноты их скудно сложившегося общения, Кастор посмотрел на книгу и заметил: — Вы читаете поэтическое вступление, прославляющее всех правителей Эридана от первого колена. Труды Акелоса начинаются с сотой страницы. — Кастор усмехнулся. — Если, разумеется, не хотите к утру заговорить стихами. — Герцог, вы предпочитаете наше вино или орионское? — спросил Никандр, не поменявшись в лице вовсе, хотя Кастору померещилось, будто король борется с желанием закатить глаза. — Наше, — подумав немного, ответил Кастор, не понимая, к чему Никандр завел разговор о винах. — Орионцы переусердствуют с крепостью. — Хм. — Никандр принялся быстро перелистывать страницы. В его тоне послышался понятный и приятный отчего-то яд: — Надеюсь, вы не захмелеете к исходу второй чаши. Кастор ничего не ответил. Он склонил голову в прощальном жесте и вышел через двери королевского кабинета. Стражники стояли поодаль, равно не решаясь покидать Никандра и противиться его велению убраться. Кастор подозвал их и, подавив не им предназначенную улыбку, приказал тихо: — Не отходите от дверей Его Величества. Через час сообщите, что герцог эриданский Фебос велел послать за ним и напомнить про сон.