Гнет стимула

В ультрамариновом синем плаще, льняном хитоне с нашитым на груди быком и кожаных алых наручах, твердым, не дрогнувшим шагом, поздним утром начала новой эпохи на широкий балкон перед дворцовой площадью ступил король Эридана Никандр. Солнцу далеко было еще до зенита, но с чистоты небосклона оно щедро лило свой свет и слепило, отражаясь от позолоты статуй и доспехов стражи. Толпы народа столицы наводнили площадь от края до края. Ник прищурился в ярких лучах, но не сумел разглядеть, где кончается шумное, бурлящее море — казалось, далеко за воротами, примкнув к оградам, люди теснились под натиском прибывающих. Воздух и здесь, на возвышении, где стоял Ник и куда устремились все взгляды, был напоен пьянящим ароматом роз. Алые цветы украшали мраморные балюстрады и бортики фонтанов, качались в десятках и сотнях вознесенных рук. Завороженно осматривая площадь, Ник выхватил в толпе маленькую девчушку, что, сидя на плечах отца, держала шипастый стебель высоко над головой, глядя на своего короля сквозь пышный раскрытый бутон. То, что с момента пробуждения предвкушающе дремало в груди, встрепенулось от мимолетной картины, сердце застучало стремительнее и бодрее. Ник потерял девочку из вида, но по-прежнему стояло перед глазами ее умиротворенное лицо и улыбка детской, ясной радости, наивной, и потому крепкой веры. «От Рипейских гор до могучего океана…» Глубокий и вязкий, как вересковый мед, голос верховной жрицы храма эриданского быка зазвучал над затихшей и внемлющей площадью. «…хранящий обычаи и защищающий законы, предначертанный и обещанный богами…» Слюдяные серые глаза жрицы смотрели из-под тяжелых, набухших век, подобно двум мерцающим огням из темноты неизведанного. Ее тонкие сухие руки казались слабыми и бренными под тяжестью снятой с расшитой подушки короны. Но Ник почувствовал в ней, приблизившейся под шуршание шелковых одежд и дух трав, источник неиссякаемой силы, когда жрица водрузила золото и янтарь на его склоненную голову и, обмакнув узловатые старческие пальцы в чаше с розовым маслом, очертила его лоб и скулы. «…правь же отныне и в вечности, мой король». — Правь же отныне и в вечности, мой король! — прокатился по площади, многократно усиленный эхом, глас взнузданного ликованием народа. Солнечный свет, гром голосов и золото короны, покорно возлежащее на волосах. Все слилось для Ника в единый мощный поток, уносящий прочь недавно четкие, а теперь удивительно далекие, будто чужие воспоминания об азских лугах и душных сенницах, густых конских гривах под натруженными до мозолей ладонями. То был другой он, незначительный, как крохотная песчинка, едва различимая глазу. Против реки, которой он становился, чтобы взбивать со дна и нести под собой мириады подобных. Клятвы отзвучали под чистым небом дворцовой площади, встреченные тишиной, обратившейся в слух. Ник клялся в верности нуждам народа, защите границ и искании процветания для эриданских земель. С каждым произнесенным словом он чувствовал, как менялось настроение собравшихся внизу людей. Охваченные жаром его слов, они трепетали — не перед торжественностью церемониала, а обласканные уверенностью речей нового короля, зараженные его близостью. Когда Ник вновь увидел девчушку, подарившую ему улыбку преданной веры, глаза ее были полны слез, маленькие ладошки беспомощно хватали воздух — она выпустила розу, и та растворилась в давке нахлынувших толп. В горле перехватило. — Приведите ее, — прервавшись на полуслове, велел Ник стражникам, проигнорировав хмурый взгляд Маттиаса, стоявшего по левую руку. Стражники спустились с лестниц и оттеснили людей. Удивленный отец снял девочку с плеч и передал в их руки, ужаленный ужасом, но не посмевший перечить. Сердце Ника сжалось до боли — отец смотрел вслед онемевшей от страха дочери, которую стражник, усадив на плечо и крепко обхватив за тонкие ножки под длинным детским хитоном, внес по ступеням на балкон. Ник раскинул руки, и девочка прыгнула в его объятия ловко, как горная козочка, обхватив холодными ладошками за шею и доверчиво прижавшись к его груди. Придержав ее, невесомую, дрожащую, одной рукой, Ник проговорил ласково: — Не плачь, дитя. Он смахнул пальцами слезы с ее мягких щек, встретил робкий и любопытный взгляд. Ник протянул ладонь в сторону, но Маттиас по-прежнему был недвижим и смотрел в ответ с оскорбленным пониманием обращенной к нему просьбы — будь рядом Феб, он бы непременно напомнил, сколько правил Ник нарушил, вольно опуская члена Верховного Совета до простого слуги. Мгновение бы затянулось, но вдруг выросший из тени колонн, где скучал доселе, Кастор, грубо оттолкнув Маттиаса плечом, достал кинжал из ножен на поясе и срезал стебель самой крупной розы в массивной мраморной чаше. Ник принял цветок, кинув на Кастора краткий благодарный взгляд, но тот уже отвернулся, оттолкнув Маттиаса к укромной тени колонн и что-то тихо выговаривая в ответ на его возмущенный злой шепот. — Она лучше прежней, правда? — спросил Ник, вручив девочке розу. — Да… Благодарю, Ваше Величество, — проговорила девочка, залившись румянцем и спрятав лицо у него на груди. По толпе, донесенный порывом теплого ветра, прокатился вздох не то облегчения, не то умиленной радости. Ник бережно передал девочку в руки стражников. Теперь люди расступались сами, освобождая им, спустившимся с лестницы на площадь, дорогу к сияющему, залитому слезами отцу. Речь не была окончена, но люди не жаждали слов. Под громогласное, подхваченное сотнями голосов «Да здравствует король!» Софос подал ему знак, и Ник отступил с балкона к прохладе зала, провожаемый гулом и бодрым боем подошв о мощеную площадь. Больше не существовало Ника из Азы, помощника конюха и опального виконта. Сень дворца встретила его полноправным хозяином.

***

Солнце медленно зашло за горизонт, разлив по кронам садовых деревьев последний багрянец, а в Большом зале, освещенном факелами, вовсю занималось веселье праздника. Столы, расставленные полукругом, открывали простор для представлений и танцев по центру искусно выложенного мозаичного пола. Однако кресла и лежанки, дополненные бронзой и слоновой костью, драпировка тонких тканей на арках балконов и живые цветы, чье благоухание смешивалось в нагретом воздухе с ароматами яств, нисколь не мешали глазу. Главным украшением любого события, как и полагалось в столичной южной культуре, являлись люди. Ник впервые восседал на троне, пусть этот, выполненный из зибальского белого дерева, служил лишь заменой настоящему в тронном зале. Но чувствовал себя и на нем так, словно в спину вонзился десяток стрел. Все внимание, хоть обитатели дворца и знатные гости из регионов непрестанно переговаривались меж собою, обращалось поминутно к нему. И если око народа дарило Нику ощущение счастья и уверенности, то в лицах и шевелении губ собравшихся здесь ему мерещились то ядовитые замечания, то скрытый укор. Даже когда подозрение оказывалось развеяно мелькнувшей улыбкой или зазвеневшим беззаботностью смехом. Ник не мог расслабиться. «Все судачат только о том, что вы дозволили казни мятежников в день коронации, — сказал Феб в покоях, когда слуги готовили Ника к пиршеству. Фебу не терпелось поделиться тем, что он вызнал, слугам — омыть короля и натереть его тело благовониями. Это была еще одна из пыток, что казались Нику непристойными. Он с удовольствием бы купался сам, но во дворце ему приходилось каждодневно, стиснув зубы, терпеть руки безропотных слуг, бесстрастно касавшиеся даже самого сокровенного. Сегодняшний день не стал исключением, поэтому Ник, смутившись, попросил Феба сесть на ложе лицом к балкону. Феб, не поворачиваясь, угрюмо сказал: — Многие… недовольны. Считают, это… омрачает праздник». «Что думает народ?» — спросил Ник. «Если верить разговорам кухонных слуг, которые общаются с торговцами в столице, простой люд ликует. — Феб дернул плечом, прикрытым плотным синим шелком его нарядного хитона. — Они рады, что вы не отодвинули дела предателей ради вина и утех». «Это главное, — сказал Ник, и Феб хотел было возразить с сомнением, судя по напрягшимся плечам, но Ник оборвал: — Это главное». Сейчас, сидя за столом, он не жалел о принятом решении, но и не был настолько уверен в собственной правоте относительно главенства народного мнения. Навлекать на себя единодушное негодование знати, с которой жил бок о бок, хотелось ему даже менее, чем подставлять голый зад масляным от благовоний ладоням слуг. Ник вытерпел час представлений с перечислением всех титулов и достоинств, знакомств с гостями регионов и притворно широких улыбок. Ни разу не взглянул на бородавку графини Лин к вящему удовольствию сидящего подле Феба, обещался отозваться на приглашение одного графа на охоту в землях Рана, другого — на спортивные игры в Рипее. Лишь когда Ник, как предполагалось, запомнил всех в зале, он получил возможность прикоснуться к еде и пригубить эриданского вина. Ник не удержался, кинув взгляд на Кастора, который сидел за столом у задрапированных балконных арок. И еле подавил смешок, заметив, с каким лицом тот цедил орионское крепленое вино, которое Ник, сдержав негласное обещание вчерашней словесной пикировки, распорядился наливать ему на пиршестве. Положение Кастора усугублял тот факт, что по этикету ему предписывалось делить яства с гостями из Акамара, а те, крикливые, добротно захмелевшие, похоже, души не чаяли в орионском вине. Даже спутник Кастора, медноволосый красивый юноша, под тонким газом хитона коего, на ремнях портупеи, мерцали драгоценные камни, с удовольствием пил уже третью чашу. Ник изумленно признал в нем за роскошью украшений и написанной на лице надменностью бывшего слугу — под слоем краски для кожи на шее угадывалась метка в виде слезы, означавшей служение. Никто — ни акамарские гости, настойчиво завлекавшие Кастора в сети своего разговора, ни прочие — не обращал на то пристального внимания. Спутник вскоре перебрался к Кастору на колени и прильнул к нему пьяно, но, судя по безразличному взгляду Пана, прошедшего мимо под руку с супругой, во дворце были привычны как к предпочтениям Кастора, так и к особому положению красивого слуги. Тем паче, что многие из гостей к исходу нескольких чаш и в интимном полумраке под погашенными через один факелами не гнушались целовать любовниц или любовников в непокрытые плечи и кисти, а то и невесомо гладить поверх одежд. Ник не заметил, как кончилось вино, и жестом велел наполнить чашу вновь. Ранее он видел Кастора в сопровождении белокурой герцогини Танаис — теперь обнаружил в объятиях другого, пусть и отзывался он на них не теплее охваченной руками статуи, продолжая цедить нелюбимое вино. «Я не понимаю вашу натуру», — сказал Ник Кастору вчера и не солгал. Ему сложно было понять, как тот умудрялся сочетать в себе чистоту верности закону и разнузданную приверженность плотским страстям. — Ваше Величество, — позвал Феб негромко, оторвав Ника от неприятных мыслей о герцоге акамарском. Ник обернулся, встретившись со взглядом небесно-голубых глаз, поймав осторожную вопрошающую улыбку, и ощутил, как тугой комок шипящих змей в груди ослабил давление. Феб, подобно глотку свежего воздуха, напомнил ему, что во дворце есть место и тем, кто не захвачен пороком. По крайней мере, не по своей воле. — Да, любовь моя? — спросил мягко Ник. Они условились, что отыграют театральное действо короля и его фаворита до конца и вне покоев будут обращаться друг к другу, как потерявшие голову влюбленные. Феб отчаянно покраснел и потупился, теребя золотой ремешок темно-синего хитона, прежде чем собрался с силами для ответа. Он наклонился к Нику и зашептал ему на ухо так, чтобы не слышали гости из Сурсы по правую сторону от него: — Мне неловко, мой король… Но, кажется, они ждут… от нас… — Верно, — согласился Ник тихо, почувствовав, как пряно тянуло от Феба персиковой водой. При царящем вокруг духе ленной похоти, рядом с представлением танцовщиц, что выплыли в центр зала и извивались в малом количестве одежд под переливы грянувшей музыки, при сложившихся дворцовых обычаях и уж тем более под хорошее вино, не разбавленное водой, — никто не ждал от влюбленных, что они будут сидеть порознь. Феб робко вложил пальцы в ладонь Ника, тот потянул его ближе и усадил к себе на колени. Несмотря на громкую музыку, плеск вина и звон чаш и посуд с фруктами, что слуги расставляли на смену наскучившим гостям блюдам с дичью и овощами, Ник услышал, как по залу прошлась волна шепотков. Похоже, гости не сомневались, что Никандр наслаждается праздником сполна, принимая охотно дворцовые правила прилюдного выражения особой благосклонности. Если знать и судачила о том, что при новом монархе государственные дела оттеснят пиршества, игры и увеселения, Ник был уверен — их с Фебом выходка усыпит бдительность сплетников и заставит болтать в ближайшие дни только о происходящем в королевских покоях. — Я рад, — шепнул Ник, прижавшись губами к виску Феба, на котором билась жилка, и найдя успокоение в простом прикосновении, — что это ты. — А я рад, что это ты, — сказал вдруг Феб, подняв голову с его плеча. Он уставился на Ника испуганно, пораженный до глубины души собственной дерзостью, о которой недавно решительно заявлял, что не сумеет. Ник знал от торговцев, которые проезжали мимо его деревушки в Азе, что в орионском наречии нет разделения на почтительное «вы» и близкое «ты». Но эриданский язык был куда формальнее. И сейчас впервые Феб осмелился обратиться к нему не как к королю, пусть и играя роль наделенного привилегией фаворита. Ник знал, что произойдет после. Знал не только потому, что они условились, но потому, что воздух вмиг стал вязким, как вересковый мед, текший речами жрицы, а сердце боем зашлось в груди. Знал, потому что различил в его выдохе, в затихшей из-за тока крови в ушах музыке. И потому, что почувствовал взгляд темных как бездна глаз, устремившийся к нему сквозь шумный, объятый празднеством зал. В то мгновение, когда ладони Феба легли на его плечи, а чувственно приоткрывшиеся губы легко, словно бабочка в первом полете, примкнули к губам Ника.