Гнет стимула

— Не мне было угодно не давать вам спать, ведь не я ваш любовник, — произнес Никандр ядовито и провел ладонью по шее беспокойно переступившего коня, заставив того присмиреть. Даже если сам был не в духе, владел настроениями скакуна под собою он мастерски. О чем Никандр знать не мог и чего ему знать не следовало, так это о решении Кастора провести ночь в одиночестве, которое по горькой иронии и лишило его покоя. В памяти то и дело воскресало, как Фебос трепетно льнул к королю и целовал его в губы, как они молча поднялись, обменявшись улыбками, и ушли, провожаемые взглядами и перешептываниями придворных. Кастор десятки раз окунулся в свежее воспоминание и почти убедил себя, лежа без сна, что поступил верно. Поли без устали кормил бы его догадками и фантазиями о происходившем в ложе медведя, коих Кастору и так хватало сполна. И все же сон не нашел его даже к заре. Терзаясь легким и непонятным чувством вины, утром он не стал отказывать Поли, когда тот напросился с ним в путь. Да и оставлять его во дворце без присмотра Кастор бы не рискнул. Но какая муха укусила Никандра? Сказывалось выпитое ночью вино? Никандр выглядел слишком бодрым и свежим для головных болей. Неужели Фебос не смог впечатлить его в постели, и король срывался по юной горячности за дурно проведенную ночь на первом попавшемся под руку? Кастор медленно протянул, пытаясь выудить правду: — Всегда считал традицию отправляться в путь на следующий день странной. Ночь была коротка и для короля, не так ли? Лицо Никандра окаменело, плечи его напряглись под золотыми застежками плаща. Кастор ощутил остро, что задел его по живому, но все еще не мог понять причин столь резкой перемены в его настроениях. — Хотите распустить еще пару лживых слухов — теперь о талантах моего фаворита? — голос Никандра дрожал от гнева, взгляд голубых глаз прожигал насквозь. — Вам было мало стать корнем его несчастий? Кастор недоуменно вскинул брови. Его обвиняли во многом, и он давно сбился со счета своих реальных и предполагаемых прегрешений. Тот же Никандр успел раз приписать ему трусость в бою. Теперь же он вменял ему разрушенную судьбу шлюхи-герцога? Не сам ли Фебос качнул чашу весов, необдуманно выпорхнув из ложа старого короля, польстившись на мелькнувший перед носом хитон танцовщицы? Король изгнал его из фаворитов, позволив остаться при дворе, чему Кастор немало удивился, вернувшись с поля брани. Но не стал заострять внимание. «Этот не пропадет», — сказал он не так давно Софосу, который отправил лишенного последнего смысла пребывания во дворце со смертью бывшего монарха Фебоса в услужение Никандру. И оказался прав. Не минуло и месяца, как Фебос снова ходил в фаворитах. Кастор никогда не видел в нем, подчиненном желаниям тела и элементарному — удобной и красивой жизни, особых опасностей. Кроме теперь, похоже, ощутимого влияния на душевное равновесие Никандра. — Боюсь, я не понимаю вас, мой король, — произнес Кастор наконец, пристально вглядываясь в его лицо. — Не верю, что ты не знал, — прошипел вдруг Никандр, как сорвавшись после попытки выстоять против внутренней бури. — Не верю, что она не похвастала тебе в день твоего возвращения… — Он развернул коня и сказал, прежде чем рвануть вперед: — Не следуйте за мной, герцог. Это приказ. Короткое «она» лезвием кинжала прошлось по груди. Кастор неуверенно опустил поводья, провожая Никандра взглядом. Для него существовала лишь одна «она», способная каплей яда пробраться в сладость меда. Разум Кастора заработал, с трудом перебирая руду оглушенных победой воспоминаний. «О, все уже знают, что герцог Фебос, — смеясь, рассказала ему Танаис в первую ночь по возвращении во дворец, когда Кастор еще чувствовал тяжесть меча в руке и удар о щит, в решающий миг едва не выбивший его из седла, — предпочел королю… танцовщицу! Бедняжка так ослеплен шлюхой-герцогом, что позволил ему остаться во дворце. Королева вне себя от горя. Старый похотливый болван…» «Времени даром не теряет, — хихикая, вторил ее презрительному недоумению Поли, множество раз после докладывая об успехах Фебоса при дворе. — Слуги болтают, на сей раз его застали на коленях перед кузеном Маттиаса». Сам старый король, держа Кастора близко, делился с ним чем угодно, но не размышлениями о своих фаворитах. Длинным списком требующих рассмотрения решений, от которых у старика развивалась мигрень, к примеру — делился охотно и безраздельно. Кастор нахмурился. Допущение о возможности клеветы, поставившей Фебоса в немилость старого короля, произвело на него крайне неприятное впечатление. Потому что оно, тут же мысленно высмеянное — мало ли что мог наплести Никандру Фебос, добиваясь его сочувствия? — все же заронило быстро проросшее зерно сомнения. Слишком многое вставало с этим допущением на свои места. Странное решение старого короля, что был мелочен и мстителен, держать шлюху-герцога при дворе, списанное Кастором за незначительностью в свете накопившихся государственных дел на сентиментальность лет. То, как закрывал король глаза на его утехи. Желание ли Фебоса кидало его из одного ложа в другое? «Все упирается в то, — подумал Кастор хмуро, отринув бессвязную вереницу домыслов, — верю я Танаис и Поллуксу или верю герцогу эриданскому, говорящему устами медведя». Кастор знал ответ. Он давно не верил никому, кроме себя. Почему Фебос не пожелал искать спасения в справедливом беспристрастном суде, если был оболган? И этот ответ пришел, к неудовольствию Кастора, сию секунду — какой смысл в чистоте собственного имени, выбитого буквой закона, если немилость короля равно губительна для праведника и павшего? Одно лишь Кастор мог сказать наверняка. Его оружие — неудобная правда, добытая из-под земли, и слабости, о которых ему известно доподлинно, но не ложь, сколь удобной бы она ни казалась. «На твоем счету, медведь, уже два непростительных оскорбления. И мир еще не знал второго, кому я так же спускал бы то с рук…» Кастор дернул поводья, оторвав взгляд от фигуры в алом плаще, застывшей на вершине холма, и, полный мрачных дум, направился к оставленной позади колонне.

***

Сурса, щедрая кормилица королевства, пленила Ника с первого глотка воздуха, полного ароматов разнотравья и злаков. От необъятных просторов пшеницы, волнуемой ветром внутри блестящей огромной петли, на которую заходила Эриданская река в этих землях, весело рябило в глазах. Птицы заливались в лазури неба беззаботностью песен, с полей доносилось мычание коров и окрики пастухов. Городов в Сурсе было мало, но крупные богатые деревни рассыпались всюду — едва отпускала короля и его свиту одна, как тут же раскидывала любовные объятия другая, еще краше, наряднее, в лентах разноцветных флажков, полная украшенных цветами светлых фасадов. Люди высыпали на улицы из домов и лавок, чтобы увидеть Ника и в благоговении грохнуться оземь. Голос бы его охрип от велений подняться, но жители Сурсы все равно не желали вставать с колен — так их воспитали и тому они не могли и не хотели противиться. Всюду, где бы они ни проезжали, направляясь в родовой замок Тобиаса, их стремились одарить то спелыми фруктами и овощами, то свежим хлебом, мясом или молоком. Маттиас распорядился сперва складывать все в свободную повозку, Феб, по просьбе Ника, рассчитывался с людьми тем, что выделил в дорогу Лука, жестко отвечая на протесты «Это приказ короля. Возьмите за свой труд». Но когда единственная свободная грузовая повозка оказалась забита доверху, а гостеприимство жителей Сурсы грозило потеснить Поллукса в его пассажирской и отправить в компанию к Фебу, Ник скрепя сердце велел отказываться впредь от предложенного. К счастью, вскоре цепь деревень расступилась, и опустевшие с закатным заревом живописные угодья вывели их к каменному замку на отшибе долины. Согласно местной архитектуре оставленный без острошпильных башен, невысокий и лишенный внешних изысков, он подарил Нику необходимую отдушину от роскоши королевского дворца. Здесь им предстояло переночевать перед тем, как продолжить путешествие по Сурсе к столице региона. Супруга Тобиаса, миниатюрная и сухонькая, задрапированная с ног до головы по сурским обычаям женщина, приняла их с той же блаженной отсутствующей улыбкой, что часто расцветала на лице ее мужа. Только теперь, глядя в умиротворенное ее лицо, ясно напомнившее об оставленном во дворце Тобиасе, Ник не испытал и доли прежнего скучного спокойствия. Скорее отвращение. «И он был в тронном зале в тот день. И он тоже не сказал ничего». Ник убедился, что стража разместилась в казармах, а принятую у местных провизию передали поварам на кухню, и пригласил уставшего с дороги Феба обустраиваться в покоях, предназначенных для визитов королевских особ. Сам же, слегка обескураженный количеством увиденных лиц и услышанных голосов, все звеневших в голове, решил прогуляться в одиночестве по пустынным коридорам замка. Внутри он представлял собою зрелище еще более унылое и простое, нежели снаружи. В каменных стенах, долго державших ночной холод и не успевавших при отсутствии привычного для юга обилия колонн и арок пропустить за день тепло нагретого солнцем воздуха, быстро становилось зябко. С губ в скудном факельном освещении срывались облачка пара: после четверти часа прогулок в сопровождении эха собственных шагов Нику уже не казалось забавным предложение Феба велеть слугам растопить в их спальне камин. Он пожалел троекратно, что скинул плащ и, дабы не мелькать лишний раз бельмом на глазу тех, кто мог встретиться ему в коридорах, облачился в обычный льняной хитон без королевских нашивок. — …мне не померещилось, Ваша светлость? — вдруг отчетливо послышался за одним из поворотов незнакомый, но хорошо угадываемый высокомерный голос, старательно тянущий гласные в угоду грубо привитому архернарскому наречию. Ник знал, что королю не подобает прятаться и подслушивать подобно любопытному мальчишке, но опасение упустить разговор, который мог не состояться вновь никогда, настойчиво подтолкнуло его ближе, за каменную статую вставшего на дыбы быка. Из своего укрытия Ник различил двоих возле узкого окна, сквозь которое слабо просачивался серебристый лунный свет. Факелы в этой части замка не горели, Ник с трудом угадывал силуэты среди теней. Поллукс заговорил, не дождавшись ответа, плаксивым, заискивающим голосом: — Теперь вы взялись защищать шлюху-герцога? Сердце Ника пропустило удар, его слух напрягся в ожидании ответа. Он силился рассмотреть выражение лица Кастора, но видел лишь очертания ровного профиля в полутьме. — Следи за языком, — сказал Кастор равнодушно. — У стен есть уши. А ты говоришь о фаворите короля. — Все дело в нем, да? — На лицо Поллукса, сделавшего шаг к окну, наползла неуверенная, но оттого не менее гадкая ухмылка. — В короле?.. Не потому ли вы отослали меня прошлой ночью? Не подозревал, что ваш вкус… — Глупый мальчишка! — оборвал его Кастор, бросив холодность тона под напором назревшей в нем злости. — Сколько раз я повторял, что жадность погубит тебя, Поллукс? Сколько раз говорил, что тебе не усидеть на всех стульях? — Кастор придвинулся ближе. Поллукс, ухмылка которого поблекла, храбрясь, вздернул острый подбородок, и Нику открылся вид на метку в виде слезы на его тонкой шее. Кастор заговорил спустя время ровнее: — Твое сердце пропитано желчью, но я не думал, что в нем не найдется хоть капля достойного сочувствия для нелюбимцев судьбы, среди которых мог оказаться и ты… Я спрошу еще раз. И если я узнаю, что ты солгал, ночь вне моих покоев покажется тебе досадной, но счастливой малостью. — Кастор шагнул вперед и схватил Поллукса за подбородок, произнеся тихо и четко в его застывшее лицо: — Как звали слугу-танцовщицу, с которой лег Фебос? — Я… не помню, Ваша светлость, — проговорил Поллукс, неловко оттолкнув ладонь Кастора и взявшись за янтарную бусину в одной из кос. Он отвел взгляд и, скривив губы, пробормотал капризно: — Разве упомнишь их всех? Меня не интересует грязное белье двухлетней давности… — Странно, — протянул Кастор. Голос его изменился, перетек в мягкость, но в груди у Ника похолодело от того, что под нею сокрылось. Поллукс вздрогнул, вжав голову в плечи. Похоже, тон не понравился и ему. — Ты знаешь всех дворцовых слуг поименно. Но не запомнил имени той, что стала деталью любимой из твоих сплетен? — Я уже сказал, что не помню! — воскликнул Поллукс жалобно, теребя бусину между пальцев. Его губы задрожали, глаза влажно блеснули, но Ник с мрачным, лишенным удивления равнодушием осознал — слезы этого человека не горше яблоневого нектара. — Все только и болтали, что о шл… герцоге эриданском и его измене. Кому нужна была какая-то танцовщица?.. — Поллукс произнес решительно, подняв на Кастора взгляд: — Я не лгу, Ваша светлость! Я предан вам всей глубиной души… Он плавно шагнул навстречу Кастору, прижался к его груди, безмолвно ласкаясь. С расцветшей на прекрасном лице улыбкой ожидая, когда Кастор наклонится, оттаяв от пламенности его заверений, и возьмет предложенный поцелуй с приоткрывшихся пухлых губ. Ник почувствовал, как его рука крепко сжалась на каменном выступе статуи, а жилка запульсировала на виске. — Всей глубиной, — повторил Поллукс шепотом, взглянув на Кастора из-под ресниц. — Этот бездонный колодец сможет напоить хотя бы тощую мышь? — спросил Кастор небрежно, отвернув голову. Поллукс, вздрогнув, отшатнулся и, не найдя в Касторе проблеска теплоты, вскрикнул запальчиво и звонко: — Вам отрадно быть причиной моих слез, герцог? — Послушать вас, так я причина всех бедствий на свете, — пробормотал Кастор и слился с тенями, шагнув к стене. — Я распоряжусь послать в твои покои стопку льняных салфеток и пару кувшинов орионского. Надеюсь, это поможет. — Ваша светлость… — глухо произнес Поллукс, пораженный, похоже, повторным отстранением от ложа любовника. — Пошел вон, — устало произнес Кастор. Поллукс, издав горловой неприятный звук, полный досады, сорвался с места и бросился прочь. Стук его сандалий растаял в отдалении быстро, и коридоры замка вмиг утонули в глухой тишине. Ник слышал только собственное дыхание, что стало поверхностным и горячим. Он не услышал и спустя пару минут, как уходил Кастор. Неужели он все еще стоял там? Ник осторожно двинулся вбок, собираясь выглянуть из-за статуи, но резкий и сильный толчок вдруг отбросил его грудью на каменную спину быка, а к горлу тотчас прижалось холодное лезвие кинжала. — Я вырежу твой язык и скормлю дворовым псам, если ты хоть слово проронишь о том, что услышал здесь, — прошипел Кастор прямо ему в ухо. Он убрал кинжал в ножны и грубо развернул Ника за плечо. Их взгляды встретились. На лице Кастора, что теперь давил ладонью Нику на грудь, по-прежнему прижимая его к статуе, мелькнуло сперва облегчение, затем — неподдельное изумление, смешанное с едва ли свойственной Кастору… неловкостью. — Ваш кинжал с каждым разом все ближе и ближе, герцог, — хрипло произнес Ник, первым нарушив молчание. Пожалуй, глупо было питать надежды на то, что Кастор не почувствовал, как позорно быстро забилось от испуга и неожиданности сердце короля. — Полагаю, — произнес Кастор со сдержанным смешком, медленно отняв ладонь от его груди, — все дело в моих порочных намерениях. В темноте вы удивительно похожи на грушу, Ваше Величество. Ник с запозданием растерянности догадался, что Кастор припомнил ему ядовитое замечание, обращенное к стражникам в королевских кабинетах дворца. Ник все еще чувствовал, как давили на грудь его сильные жесткие пальцы. И как они расслабились, махнув по хитону, когда Кастор узнал его в тяжелом полумраке коридора. По глазам. — Надеюсь, однажды вы откажетесь от одиноких прогулок. Это опасно, мой король, — сказал подчеркнуто отстраненным тоном Кастор, кинув на него последний короткий взгляд, прежде чем развернулся и направился вперед по коридору. Ника душило понимание, сколь глубокую обиду мог нанести ему неоправданным гневом сегодняшним утром. Пусть не поддающийся пониманию и чуждый по нраву и образу жизни, Кастор не заслуживал тех резких слов. Он не знал. И незнание это уязвляло его. — Герцог, мне жаль! — крикнул Ник ему вслед горячо, не удержав раскаяние в груди. Кастор остановился, смутно различимый в тени. — Мне жаль, что я обвинил вас… Кастор молчал. Лишь спустя бесконечность протекшей минуты, когда он двинулся дальше, до Ника донесся тихий ответ, которого так жаждал Поллукс: — Я верю вам.