Гнет стимула

Сурса задержала их на два дня. Обсудив рыбный промысел с Тобиасом еще в Архернаре, Ник, заручившись его поддержкой, был твердо намерен поднять вопрос на встрече с местным управлением. — Налог на рыбу в этих землях велик, — пояснил Кастор, когда они поднялись в сопровождении двух стражников по ступеням булевтерия, миновали укрытый прохладной тенью портик и остановились перед дверями зала собраний. Кастор ни словом, ни жестом не выдавал волнений вчерашней ночи, хотя от Ника не укрылось, что следы усталости на его лице пролегли отчетливее. Кастор проговорил, кинув взгляд на Маттиаса, оставшегося на площади в сопровождении большей части стражи: — Пан укрепляет главенство этого промысла за Архернаром, пусть рыбы в столичных краях куда меньше. Он сдерживает рвение местных рыбаков непосильными торговыми пошлинами на границах. Здешние, может, и кормятся уловом, но королевству Сурса дает в основном зерно, молоко и мясо — то, что выгоднее на продажу. Все силы брошены в поля. — Малая часть их возможностей. — Ник мрачно нахмурился. Перед глазами встал изгиб эриданской реки, блестящей в солнечных лучах. Что мог противопоставить этому великолепию Архернар, едва ли способный прокормить рыбой собственные земли? — Чем богаче регион и чем сильнее развит… — Губы Кастора дернулись, изобразив лишенную веселья улыбку. — Тем меньше его зависимость от столицы? — подсказал Ник упавшим голосом. — Предпочитаю богатых и довольных союзников короны, нежели бедных и озлобленных врагов. — Ник по-прежнему не ждал его совета. Но все же испытывал настойчивую, подкрепленную шатко установившимся доверием к его слову потребность услышать мнение. — Что думает герцог? — Вы собираетесь снизить торговые пошлины? — спросил Кастор напрямую. — Да, — не стал увиливать Ник. — Так знайте же, что вчера у вас был один сосед-мельник с топором под лавкой, — сказал Кастор, пристально вглядевшись в его лицо, — но сегодня их станет двое. Ник почувствовал, как холодок пробежал по спине под тяжелым королевским плащом и тканью хитона. Он догадался, что Кастор стремился удержать предостережение в тайне от безмолвных стражников, застывших в десятке шагов от них. Догадался и о смысле тщательно отобранных слов. Маттиас затаил на Ника обиду еще с коронации. Решением дать волю развитию рыбного промысла в Сурсе и снизить торговые пошлины он рисковал навлечь на себя недовольство Пана. Но сверх того Ник уловил и иное. Кастор предупреждал, но не отговаривал. «Это решение подождет до возвращения во дворец, — рассудил Ник, ответив Кастору мимолетным кивком, — и потребует поддержки Верховного Совета». Ник представил наперед, что Тобиас и Кастор внесут свои голоса. Лука польстится тоже. По хлебной крошке с тысяч лепешек наберется целый амбар. Но много ли поимеешь с неохотно оторванных кусков от десятка таких хлебов? Пану придется не по нраву мощный соперник для слабого, но свободного и горячо пестуемого рыбного промысла Архернара. Маттиас будет кусаться, пока не остынет, на любое решение Ника, и, возможно, потянет за собою Софоса. Трое на трое. И голос короля — решающий. «Но прежде, — подумал Ник, — я должен знать, что люди Сурсы готовы к переменам». Престиж королевских земель, стремление не выпускать потенциал регионов из узды, лишь бы оставаться впереди и тешить свою незаменимость — ничто по сравнению с возможностью накормить тысячи ртов на окраинах, чего никогда не сделает Архернар, но способна сделать Сурса. Ник, может, и смыслил пока ничтожно мало в государственных делах, однако с голодом был знаком не понаслышке. Он понимал, на сколь пагубные мысли может толкать пустой живот, как озлобляют драки за последнее. «И ты знаешь, малыш, — прозвучал в голове насмешливый, обретший небывалую крепость голос отца, — что если ты не схватишь быка власти за рога прямо сейчас, пусть это и обернется открытой борьбой с Верховным Советом, после тебе будет все труднее подать свой голос. После тебе будет казаться, что куда удобнее сидеть на троне и слушать, как указы идут из теней позади него. Для этого ли ты был рожден?» Для чего же он был рожден? Захваченный странной мыслью родом из глубин стершейся детской памяти, Ник проследовал за Кастором в зал собраний через приглашающе распахнутые двери. Двигаясь за ним в узком проходе и не отрывая взгляда от тугого плетения черных кос, ниспадающих ему на плечи, Ник понял еще одно. Только что случился их первый разговор без скрытых угроз, направленных друг против друга иносказаний, подначек или чувства вины. Кастор отвечал ему так, как должно ближайшему советнику короля, коим он и являлся. Более того — впервые отвечал так, будто видел в нем достойного подобного обращения. При появлении Ника, когда под высокими, расписанными фресками сводами зала булевтерия отзвучал его титул, члены местного управления склонились в почтительных поклонах. Ник занял место во главе большого стола, который, казалось, установили здесь специально, дабы не стеснять короля простотой расположенных полукругом мраморных ступенек. Кастор опустился за стол по правую руку от Ника, и члены местного управления тоже заняли свои места. Собрание, продлившееся несколько утренних часов, подарило Нику глоток необходимого воодушевления. С бумагами, что еще в столице подготовил для него Тобиас, спокойными речами Кастора, который выяснял возможности годами запущенного промысла в этих краях, Ник ощущал себя увереннее, мысль свою — весомее, ближе к насущному. Члены местного управления благодарно встретили предложение снизить торговые пошлины и наконец обратить силы в русло, давно требовавшее развития. Собрание закончилось, а Ник, зараженный улыбками сурских людей, чувствовал, что его мельком очерченный путь в будущее, которое отныне не разделяло судьбы Эридана и его короля, только начинался и сулил не только горести, но и надежду. Обратно в родовой замок Тобиаса они выдвинулись под зноем палящего дневного солнца, перешагнувшего зенит. Повозки дожидались их на месте перед отправлением в Ран, все они ехали верхом, и потому процессия двигалась быстрее. На пустой полевой дороге, оставив Маттиаса и стражу позади, Ник оторвался от них на половину стадия. И едва ли удивился тому, что Кастор, невзирая на очевидное желание короля побыть в одиночестве, нагнал его и повел коня бок о бок с его скакуном. — Занятно, герцог, — поприветствовал его Ник язвительным, только заслышав приближающийся цокот копыт и вспомнив вчерашний совет остерегаться одиноких прогулок, — теперь вы видите опасность и в злаках? Он качнул головой на плотно обступившие дорогу с обеих сторон пшеничные поля. Работы здесь, в угодьях близ замка, остановили на время визита королевской делегации, и потому по пути их встречал лишь теплый ветер, вовлекавший колосья в тихий, размеренный танец. Кастор смотрел на дорогу. Фибулы, поддерживающие шелковые рукава, сверкали при каждом невольном движении Кастора в седле, антрацит хитона отливал в серебро под ярким полуденным солнцем. Глаза же, темные, будто бездна, поглощали свет без остатка. Губы Кастора скривились в подобие досадливой усмешки, но плечи заметно расслабились. Ник не мог сказать того наверняка, но ему почудилось, что Кастор рад легкому яду их общения вне государственных дел. — Не уверен, — проговорил Кастор медленно ему в тон, — польщен или оскорблен тем, что Его Величество считает, будто я жажду стать его личным щитом. «И все же вы здесь». — Очень жаль, — невольно улыбнувшись, сказал Ник, — я бы с удовольствием посмотрел, как герцог акамарский защищает мою честь перед стадом враждебных коз. Кастор почти неслышно фыркнул. Дальше они ехали в молчании до тех пор, пока блестящая гладь реки не стала просматриваться с высоты дороги сквозь засеянное поле, а на воротах замка впереди не заалел флаг с королевским быком. Ник различил за порослью злаков короткий песчаный берег, мраморные ступени, нисходящие к реке, и ряд старых тополей, склонившихся над тихим потоком небольшой заводи. Тело, изнывающее от жары под плотными церемониальными одеждами, мечтало о прохладе воды и тени под тополями. В последний раз Ник купался, будучи никем, после изнурительных работ в конюшнях. И в мгновение остро взыгравшего в нем ребячества окунуться в реку захотелось куда сильнее, чем весь остаток дня перед отправлением в Ран промаяться в зале для пиршеств, вливая в себя одну чашу за другой. Ник был уверен, что Феб найдет чем заняться с местными дворянами, которые, благоговейно млея перед королевским фаворитом, прошлым вечером играли с ним в кости, а утром пригласили стрелять из лука по мишеням. Поэтому, дернув поводья, Ник обернулся и коротко махнул рукой стражникам, призывая двигаться в замок без него. Разглядеть выражение лица Маттиаса на расстоянии он бы не сумел, даже испытай такое желание, но не сомневался, что не найдет в нем ни одобрения, ни, впрочем, разочарования. Ник развернул коня и пустил вниз, сквозь высокую пшеницу, прочувствовав с восторгом, как жесткие колосья захлестали его по голеням, а ветер оглушительно засвистел в ушах. Он знал, что Кастор непременно поскачет следом, а потому ускорился в низине и, едва спешившись и привязав коня к ветви тополя, стремительно расстегнул золотые застежки и скинул плащ. Подобное оголение было единственно ему привычным — десятки азских мальчишек и юношей часто собирались вместе и купались обнаженными. И все же Ник, думая о дворцовых порядках, с немалым стеснением распутал пояс и скинул хитон. Лен с вышитым быком упал к ногам на мраморный уступ. Ник остался в одних сандалиях, которые не спешил снимать, чтобы ненароком не распороть ступни о неизученное дно. Берег круто обрывался за мрамором обустроенного спуска, заводь казалась глубока на вид, и Ник, не мешкая и лишней секунды, легко оттолкнувшись от края, прыгнул в воду почти без брызг. Сделал несколько ленивых гребков, прежде чем вынырнул, опутанный причудливой сетью теней тополиных крон, и помотал мокрой головой. Кожу обдало долгожданным холодом, тотчас, впрочем, ставшим привычным. Ник обернулся, с необъяснимым замиранием сердца ожидая увидеть, как Кастор расстегивает серебряную фибулу в виде весов, чтобы стянуть рукав, а затем и коснуться тонкого пояса на хитоне. Но тот стоял поодаль, на верхней и сухой мраморной ступени, и пристально вглядывался в собственное рябящее отражение на поверхности воды. — Не желаете искупаться, герцог? — спросил Ник, подавив странное разочарование. Он подплыл ближе к берегу, где мог опереться о илистое дно. И ощутил, как краска хлынула к лицу. Он надеялся, что Кастору захочется охладиться тоже, и самому Нику рано или поздно представится возможность выбраться на берег вне его пристального взгляда и незаметно одеться. Но Кастор, судя по пренебрежительной гримасе, исказившей его лицо в ответ на робкое предложение, в воду бы полез лишь под угрозой меча. — Здесь полно раков, — сказал Кастор угрюмо. Ника развеселило предположение, будто герцог акамарский боится подставить голое тело коварным клешням речных обитателей. Кастор шагнул ближе к краю уступа и присел, осторожно опустив подошвы сандалий в воду. Его губы скривились не то брезгливо, не то удивленно — не похоже было, чтобы Кастор знал, как подобает себя вести при короле, внезапно сиганувшем в реку голышом. Хотя казалось, Кастор знает, как подобает себя вести в любой ситуации. Взгляд черных глаз поднялся по лицу Ника, и Кастор ровно уточнил: — Его Величество часто занимался подобным в Азе? Ник вспыхнул. «Подобным» в его устах прозвучало так, будто Кастор говорил о развратнейшем из возможных действ. Ник задумался ненароком, многое ли Кастор видел в илистой пелене, поднятой со дна его прыжком? — Разве в Архернаре никто не купается в жару? — спросил Ник сдавленно, неловко скрестив руки на груди в воде. Спросить об этом у Феба он бы не догадался. — В Архернаре, — произнес Кастор невозмутимо, продолжая испытывать его пристальным взглядом, — прилюдное купание в реках и омовение считается… неприличным. — В отличие от соития? — вырвалось из Ника возмущенное. У него в голове не укладывались дикие столичные порядки. И находиться в воде напротив Кастора, что с любопытством и затаившимся в глубине черных глаз смехом наблюдал за красным как мак королем, с каждой секундой напоминало изощренную пытку. Мог ли Кастор остановить его раньше? Захотел бы — окликнул еще на берегу. — В отличие от демонстрации благосклонности к любовникам, — мягко поправил Кастор, отклонившись назад и оперевшись ладонями о мрамор уступа, чтобы вскинуть голову к тополиной кроне и проговорить уже ей: — и жестов принадлежности друг другу. «Не похоже, чтобы вы добровольно отдались бы в принадлежность кому-то. Принадлежат обычно вам, не так ли? Но вы — никому», — подумал Ник, рассматривая линию его челюсти, бледную шею и россыпь родинок под подбородком. Ник знал, какой он под одеждами. Знал про шрамы, доставшиеся в бою. И все же иногда, в редкие моменты, подобные этим, когда Кастор был усталым, спокойным — и не оборонялся от чужих взглядов всем своим существом, он казался печально изящным, почти хрупким. Ник видел его таким всего дважды. В королевских кабинетах, когда Кастор бросил ему напоследок совет про том эриданских законов. И сейчас, пока он щурился в косых солнечных лучах, едва прорывающихся сквозь густую листву. Ник с удивлением поймал себя на мысли, что Кастор отчаянно молод. Он занимал должность в Верховном Совете, прошел то, что и не снилось многим опытным мужам. И все же ему едва минуло двадцать шесть — даже от Маттиаса и Пана его отделяло пятнадцать лет. Вспомнилась коронация, узкий зал дворца, встретивший Ника после балкона и толп обезумевших от ликования людей. Сцепившиеся взглядами Маттиас и Кастор в тени колонн, упреждающий совет Софоса быть благоразумнее. Маттиас вырвал руку из хватки Кастора и прошипел, прежде чем двинуться прочь: «Мальчишка сходит с ума!» Ник полагал, замечание относилось к нему и просьбе подать розу из чаши. Но Маттиас говорил про Кастора. Мальчишка. Для всех них Кастор, сколько бы он ни прошел, оставался безбожно юным. Сожалел ли Кастор о том, что ему приходилось каждый день отбивать свое право находиться у трона, вершить судьбы наравне с другими членами Верховного Совета? Отодвигая далеко мысль о молодости, протекающей в упорных стараниях жить и дышать наравне со зрелостью? Ник задумался глубоко, отплыв от уступа и исследовав заводь размеренными гребками. Искал ли Кастор моментов, когда мог побыть самим собой? Моментов одиночества. Ник развернулся, поплыв обратно к уступу. Оперся предплечьями о мрамор и осторожно подтянулся, чтобы посмотреть Кастору в лицо, оставаясь по пояс в воде. — Вы знаете, герцог, все в порядке, я хороший пловец, а вы можете… — Ник запнулся. Кастор лежал на спине, устроив левую руку, в которой сжимал кинжал, на груди, и крепко спал, — …отдохнуть. Лицо Кастора оставалось безмятежным, его дыхание — глубоким и ровным. — Надеюсь, вам снятся речные раки, — проговорил Ник тихо, глянув на кинжал, и оттолкнулся от края, чтобы вновь отплыть дальше в заводь. Улыбка не желала сходить с его губ.