Гнет стимула

Сопровождать их в пути до Рана вызвался Леандр, один из племянников Тобиаса. Пусть порыв этот легко объяснялся желанием угодить Его Величеству и провести его кратчайшим путем по хорошо знакомым землям, а Кастор за ужином назвал Леандра опытным воином из числа тех, кто никогда не помешает в королевской охране, от Ника не укрылось и иное. Леандр был немного младше Кастора. Он не походил ни капли на медлительных, праздных, нежных телом и образом мысли дворян из породы Тобиаса. На голову выше остальных, крепко сложенный, с крупно вьющимися темными волосами и смуглым лицом, щедро одаренным шрамами, он оставлял впечатление сурового, рано познавшего тяжесть меча и горечь схваток человека. Тем удивительнее для Ника было наблюдать, как серьезное и бесстрастное лицо Леандра преображалось, когда в поле его зрения попадали знакомый газовый хитон и светлые кудри. Стоило Фебу пройти по коридору мимо и, краснея и опуская глаза, отвесить ему поклон — к счастью, легкий, подобающий здешнему этикету, — Леандр принимал вид глубоко потрясенный, растерянный и исступленно радостный, будто дикарю, проведшему всю жизнь в северном лесу среди грязи и подножного корма, показали прекрасный цветок из королевского сада и разрешили им любоваться. В те три дня, что король со свитой пользовались гостеприимством родового замка Тобиаса, Феб то и дело стремился оказаться в обществе Леандра, как и Леандр жаждал общества Феба. Ник видел их вдвоем лишь единожды, но, умасленный слухами знати и слуг, не сомневался в частоте подобных встреч. Во время прогулки в саду, нечаянным свидетелем которой Ник стал, слоняясь по округе в простом хитоне без королевских нашивок, Феб обронил розу, стебель которой крутил в руке. И Леандр так резво бросился к его ногам поднять упавший цветок, будто от благодарной улыбки Феба и сияющего взгляда зависела если не вся жизнь, то весомая часть ее. — Будь осторожен, — посоветовал Ник Фебу, когда слуги заканчивали грузить в повозки провиант и вино. В ответ на озадаченный взгляд Ник приблизился к Фебу на балконе, с которого оба наблюдали за приготовлениями и, понизив голос, произнес: — Ходят слухи, герцог сурский Леандр напросился с нами в путь из-за тебя. Феб побледнел и задрожал, как тронутый ветром колос пшеницы. Ник не стал противиться порыву взять его за руки и, склонившись к его лицу, успокоить бережным поцелуем в губы, тем паче что на них обратились любопытные взгляды собравшихся во дворе. Все только и ждали, что гнева короля, уличившего фаворита в интрижке. Ник не собирался давать им пищи для злорадства. — Мой король, — проговорил Феб после долгого поцелуя, подняв на Ника испуганные глаза, — я был беспечен. Отныне я никому не дам повода думать, будто я предпочел Его Величеству… — Я думаю не об этом, милый Феб, — прервал его Ник серьезно. Чувствуя внимание воинов Маттиаса, околачивающихся у повозки, и пристальный взор мрачного Поллукса, присевшего на бортик фонтана, Ник провел пальцами по мягкой, разогретой солнцем и вином щеке Феба. Печалью отзывалась мысль, что он лишает Феба дерзновения быть счастливым своей защитой, тяжелой тенью короны. И все же Ник беспокоился не о слухах, будто король так дурен на ложе, что его любовник охотно бежит в объятья другого, но о душе и доверчивом сердце Феба. Ник произнес: — Ты почти не знаешь его. Я волнуюсь о чистоте помыслов Леандра. Только об этом. Феб густо покраснел, но не сумел скрыть улыбки. — Я буду осторожен, — пообещал он, ластясь щекой о ладонь Ника. — Обещаю. — Этого достаточно, — сказал Ник и не солгал. Он не мог бы сказать, что доверял Кастору во всем или что доверял ему сильнее после купания в реке, но все же прислушался к его суждениям о чести и достоинстве Леандра. Доброе слово от человека, не привыкшего размениваться добрыми словами вовсе, казалось весомее пустой лести прочих. «Леандр спас куда больше жизней, чем загубил, — произнес Кастор задумчиво, когда Ник, переступив через гордость, обратился к нему за советом. — Он не одарен великим умом, но знает цену собственному слову. Я бы не стал искать топор под его лавкой». Ник не оставил бы наблюдение за Леандром, но сведения, полученные от Кастора, в значительной степени его успокоили, пусть за них и пришлось расплатиться произнесенным с нескрываемым торжеством «Если Его Величеству угодно мое мнение». Последние приготовления закончились, и король вместе со свитой, покинув замок, отправился в путь. Чем дальше на север продвигалась колонна под предводительством Леандра, тем беднее становились поля и настойчивее, быстрее мчалось течение реки, не растянутой широкой гладью по плодородным долинам. Песчаные берега уступили место острым каменным утесам, обхватившим русло, поля сменились угрюмой пустошью, полной пронзительных ветров, из-за которых Ник и Кастор, скакавшие дотоле бок о бок с Леандром, вынуждены были сменить седла на закрытые повозки. Ник присоединился к Фебу, а Кастор, чем вызвал бурную радость Поллукса, занял место в его повозке. «Я отошлю его прочь по прибытии в Акамар, — сказал Кастор в ответ на угрюмый взгляд Ника, когда они спешились и передали коней воинам Маттиаса. Ник удержался от вопроса, для чего Кастор тянет Поллукса в путь, но Кастор счел нужным ответить наперед: — Он не совьет паутину интриг перед моими глазами. Чего не сказать о моменте, когда он окажется за моей спиной». Спустя несколько часов пути ветер наконец стих, сдерживаемый вставшей вдали стеной леса. От Рана их отделял целый день пути, и потому решено было засветло выбрать место на возвышении и установить шатры. Взвились в потемневшее безоблачное небо языки пламени разведенных костров. Воины Маттиаса вбили в податливую землю опорные шесты и растянули один за другим по возведенным каркасам внутренние и наружные, богато украшенные пологи. Алые вымпелы увенчали флагштоки. И часа не прошло, как холм, занятый ими, превратился в полноценный лагерь, освещенный огнем и лампами на сурских маслах. Из повозок достали хлеба, овощи, мясо и вино, и свита короля, утомленная дорогой, вскоре повеселела от сытной трапезы, а лагерь наполнился гулом голосов и хмельным смехом. Подчиненный порыву, Ник остался разделить ужин с остальными, несмотря на то, что слуги накрыли для него в королевском шатре. Он опасался, что в его присутствии смолкнут веселые и отчасти разнузданные разговоры у общего костра, но и воины Маттиаса, и сам он, задобренные крепким сурским вином и дальностью дворца, казалось, почли за честь делить хлебные лепешки и поднимать кубки с королем. Темнота ночи сгущалась вокруг их пристанища, на небе замерцали серебристые звезды, далекие и тусклые на фоне ослепительных искр костра. Не вняв робким предупреждениям Феба, не сменившего плотных дорожных одежд и оставшегося подле него на трапезе, Ник дважды продул Маттиасу в кости, велев слугам расплатиться за проигрыш одним из искусно вышитых гобеленов, захваченных в путь для украшения королевских покоев, и туго набитым мешочком янтаря. Впервые со времени подготовки к коронации Ник почувствовал, что может быть не чужд этим людям. Вдали от пышного дворца и пропасти между титулами, посреди безлюдной пустоши и разделенной дороги, вслушиваясь в байки мальчишки-знаменосца о разбойниках Ранских лесов и с облегчением принимая пьяное расположение Маттиаса, закрепившего мешочек янтаря на поясе подле верного меча, Ник не желал, чтобы долгая ночь кончалась. Но королю, о чем молили взгляды Феба, пойманные украдкой, не пристало засыпать в дорожном облачении в окружении собственной свиты, а не под сенью шатра. Пересилив расслабленность тела и мыслей, Ник наконец поднялся, заставив тех, кто еще держался на ногах ровно, последовать его примеру. Феб помог ему, подставив плечо, удалиться к себе. Ник размашистым жестом отослал прочь тени слуг, устремившиеся было навстречу. Меньше всего он, хлебнувший глоток прежней свободы с вином, рвался отдаться в покорные руки тех, кто разденет его ко сну и оботрет свежей водой и душистыми маслами. — Тебе надо проспаться! — произнес Феб пронзительно, но тихо в уединении у полога королевского шатра, отбросив прочь вежливость и учтивость. Ник лишь рассмеялся в ответ, ободренный его смелостью. Феб с возмущением встретил его взгляд и спросил: — Вам смешно, мой король? — Хотел бы я, чтобы ты всегда так со мной обращался, — сказал Ник и, склонив голову к его плечу, шепотом сообщил, проведя носом по мягким светлым кудрям над его ухом: — Как с буйной пьяной свиньей. — Уверен, то принесет вам много радостных минут, — проворчал Феб, отстранившись, чтобы тотчас коснуться его плеч под складками пыльного плаща и пристально посмотреть в лицо Ника в свете лампы, закрепленной у входа в шатер. В глубине небесно-голубых глаз таилась тревога. Феб обернулся, убедившись, что слуги, не нарушая молчаливого приказа, покинули их, и произнес: — Маттиас рад не играть с вами в кости, как равный, но видеть корону на затуманенной вином голове, как было со старым королем. Ни он, ни его воины никогда не примут вас с радушием за свою трапезу лишь потому, что вы мил, когда пьян, и не хотите почестей сильнее обыкновенного… — речь Феба, как беспокойный горный ручеек, силилась, но не могла пробить себе русло в сознании Ника. Всего несколько дней минуло с коронации, но он уже знал, каким королем не хочет быть. Знал, что не хочет восседать на холодной вершине в отдалении от тех, кем правит, и видеть внизу одних лишь врагов. Не хочет такой жизни ни для себя, ни для Феба, вынужденного оставаться под его защитой в клетке из золота, из-за прутьев которой смотрит на Леандра и корит себя за благодарную улыбку в ответ на поднятую с земли розу. Феб продолжал тем настойчивее, чем долее Ник молчал, уставившись в темноту между шатрами: — Маттиас знает, что вам нужно его расположение. Для голосования Верховного Совета, поддержки ваших решений. Но дать вам это расположение в дар? О, Маттиас не такой человек. Он будет кормить вас объедками своей скупой благосклонности, лишь когда ему вздумается, даже если вы положите к его ногам весь янтарь из казны… Никандр? Ник слушал внимательно, но разум, охваченный вольностью, вел его другим путем. Шатер Кастора в отдалении с плотно задернутым пологом и погасшей лампой у входа привлек его взгляд и тотчас всколыхнул в душе недавние сомнения. Кастор не присоединился к ним у костра, ровно как и Поллукс, сославшийся на головные боли. И мысли о том, для чего именно Кастор позволял Поллуксу оставаться подле, уязвили Ника ярче, чем надежды Маттиаса на заискивающего, удобного короля. — Иди в шатер, — велел Ник и, не позволив Фебу возразить, обронил, испытав жгучий прилив ненависти к тому, каким оружием ранил единственного, кому мог довериться, с кем мог быть потерявшимся и по-настоящему глупым: — Это приказ. Феб ничего не ответил. Воспитание взяло верх над сердцем, и он, потупив взор и наградив Ника легким прощальным поклоном, покорно вошел в королевский шатер. Ник решительно двинулся вниз по холму к шатру, разбитому у самой границы с лесом. Откинув тяжелый полог со входа, уловив густой запах ароматных масел и увидев забрезживший под тонкой полупрозрачной занавесью свет лампы, в котором отчетливо угадывался танец двух теней, Ник рванул внутрь, как зверь на добычу, заставив нежный стон Поллукса оборваться, а медь его волос взметнуться над плечами, когда тот соскользнул с колен Кастора. Поллукс не стремился скрыть наготу лоснящегося от масел тела под газом ткани и искусной перевязью тонкой портупеи. Тяжело дыша полной грудью, он не сделал ни шага прочь от ложа, на котором сидел полуобнаженный Кастор — хитон того, опавший без снятых с плеч фибул в виде весов и меча, прикрывал лишь верх его крепких бедер. — Пошел прочь, — прорычал Ник, подстегнутый тем, что Поллукс смотрел на него, как на мальчишку-слугу, дерзнувшего принести ему нелюбимое вино. Ник повторил громче, заставив Поллукса наконец вздрогнуть и отмереть: — Твой король велел тебе убираться! Поллукс обратил на Кастора стремительный взгляд, выражения которого Ник не распознал. Схватив с резной спинки ложа дорожный плащ, Поллукс стремглав выбежал из шатра. Кровь кипела в венах. Гнев жалил ядовитой змеей сердце Ника. Кастор, проведя пальцами по мокрому от пота и страстных касаний губ Поллукса горлу, медленно поднялся с ложа. Растрепавшиеся темные косы упали с плеч ему за спину. Складки хитона скрыли, насколько крепок он стал от ласк Поллукса, но ничто не могло утаить жара, исходящего от тела Кастора, отблеска довольства в черных глазах и отметин на его бледной коже. — Вы прогнали моего любовника прямиком из моего ложа, Ваше Величество, — даже голос Кастора, текущий подобно меду, выдавал больше неги, чем зреющего гнева прерванной утехи. — А ночь к северу холодна. — У него есть свой шатер, — огрызнулся Ник. Не теша себя надеждами, что, опьяненный и потерявший разум от ярости, одержит верх в битве слова, он лишь силился не смотреть туда, где Кастор все еще жаждал. Не чувствовать голода его тела. Ник прошипел: — Вы солгали, герцог! Взяли его с собой, чтобы следить за ним… отнюдь не глазами. — Вам непривычна крепость сурского вина, мой король, — откликнулся Кастор, и раздражение в его голосе вдруг отступило, как сбежавшая с берега в море волна. Он сделал шаг навстречу и, всмотревшись в глаза Ника, поднятые навстречу, негромко заметил: — Уверен, герцог эриданский уже сказал вам, что значит пить вместе с Маттиасом. — Ты предатель! — выплюнул Ник ему в лицо, двинувшись всем телом навстречу с грубостью азского мальчишки, но не короля. Мечтая, чтобы слова эти достали до чего-то живого под ребрами Кастора и ударили больнее клинка, Ник возликовал, увидев, как сощурились глаза Кастора, как зло сжались его тонкие губы. — Ты предатель, который делит ложе с предателем! Из горла Ника вырвался вскрик, когда Кастор схватил его занесенную для удара руку и, приблизившись, заломил ему за спину. Ник не издал более ни звука. Ощущая жар его тела даже сквозь плотную ткань хитона, его тесно прильнувшие бедра. Видя его пылающие необъяснимым ответным гневом глаза так близко. — Вы не доверяете мне, — произнес Кастор ровным в сравнении с буйностью дыхания голосом, — чтобы считать предателем. — Кастор сжал сильнее его руку, ни на мгновение не уколотый страхом своей дерзости, и сказал тихо, так что Ник не расслышал бы, не держи его Кастор ближе, чем недавно прижимал к себе разомлевшего любовника: — Пока Поллукс, стоящий на коленях передо мной, куда безопаснее, чем на коленях перед Танаис, он будет у моих ног. Вам достаточно и тех врагов, которых вы тешите игрой в кости, пока они смеются за вашей спиной над каждым вашим решением на благо народа. — Так вы и ваш… — Ник не сдержался и произнес то слово, которым простолюдины в Азе называли мужское достоинство, углядев в тот же миг тень веселья, отметившуюся на лице Кастора, — в страданиях трудитесь ради своего короля? — Вам нужно поспать, Ваше Величество, — посоветовал Кастор, разжав руку. Ник попытался сделать шаг и отстраниться от его жаркого тела, но запнулся подошвой сандалии о расстеленный на земле ковер и рухнул на колени у разоренного ложа. Даже если над ним прозвучало в самом деле удивленное «Не здесь», у Ника не осталось сил напомнить, что Кастор не посмеет перечить короне. Он прислонился лбом к краю ложа и остался неподвижен, пока сон не забрал его так же легко, как горький глоток свободы за трапезой у общего костра.