Гнет стимула

Сознание пробудилось ото сна стремительно, будто по голове, как по наковальне, ударил с размаха тяжелый молот. Ник открыл саднящие глаза и увидел над собою светлый внутренний полог без единого украшения: белая тонкая ткань трепетала от набегов свежего ветерка. Косые лучи занимающейся зари, хлынувшие в шатер из-под поднятой завесы над входом, казалось, и разбудили Ника. Снаружи, со стороны основного лагеря, доносились далекие голоса и шум сборов, но внутри все оставалось тихо и безмятежно, не считая протяжного гула в голове Ника. Тело его охватило жаром, словно ненасытный огонь в груди поддерживали без устали работающие кузнечные меха. Сам он развалился на жестком ложе абсолютно нагой. Лишь бедра прикрывала легкая газовая ткань, в которой Ник, пропустив ее между пальцев и нащупав вязь шитья, узнал один из хитонов Феба. Феб, облаченный по-дорожному, с убранными наверх янтарным гребнем светлыми кудрями, сидел в неподвижности подле Ника, подставив нежное лицо свету ранней зари. Заметив на себе пристальный взгляд, Феб, ни слова не промолвив и не подарив Нику даже отблеска улыбки, поднял с ковра кувшин и поднес к его губам. Из горла Ника вырвался тихий стон облегчения, когда он сделал, приподнявшись на локтях, жадный глоток. Излишек брызнул на плечи, и Феб, заметив немую мольбу в его глазах, молча дал Нику напиться и осторожно вылил остатки прохладной воды на его раскаленную грудь. — Ты провел здесь всю ночь? — спросил Ник хриплым голосом, пожалев в тот же миг, что усердно драл горло накануне ночью. Хуже азского торгаша на рынке. Он опасался вспоминать о вчерашнем. О зараженных яростью глазах Кастора, обвинениях в предательстве. О бранном непристойном словце, не подобающем устам короля. Жар в груди, было утихший, запылал с новой силой. Неужели он уснул в шатре Кастора? — Я ночевал в королевском шатре, как и велел Его Величество, — произнес Феб ровным, лишенным знакомых теплых нот голосом, который заставил Ника устыдиться сильнее прежнего вчерашних слов, поставивших Феба в безвыходное положение. Феб не смог защитить его от глупости, как друг, потому что не посмел перечить приказу короля. Он объяснился, комкая в пальцах край небесно-голубого плаща: — Герцог акамарский разбудил меня незадолго до зари и просил прийти сюда. — Почему Кастор не разбудил меня? — спросил с недоумением Ник, осторожно сев. Долгий крепкий сон не принес ему, казалось, и намека на бодрость. Ник готов был проклясть аскетизм ложа Кастора — должно быть, привычку, унесенную из военных лагерей близ полей битв с орионцами. Феб поднял на него взгляд, исполненный возмущения. — Весь лагерь слышал, Ваше Величество, — проговорил Феб звонче, — что вы повздорили с герцогом акамарским этой ночью, ворвавшись в его шатер. Мы решили, что слухов не избежать, но… — Феба, что промелькнуло отчетливо в оборвавшейся речи, привело в замешательство, что их с Кастором объединило нечто, пусть даже общее решение по спасению пьяной коронованной головы, — но пришлось рассказать при слугах иное, чтобы слухи были невиннее правды, — продолжал Феб мрачно. — Будто вы стали буйным от излишка вина, и вам показалось, что шатер герцога акамарского просторнее и удобнее королевского, а потому выгнали Кастора и со скандалом переселились в его покои. — Теперь все будут считать меня не в своем уме, — опустошенно произнес Ник. — Пожалуй, это лучше слухов, будто вы лишились спокойствия из-за любовника герцога акамарского, — тихо промолвил Феб, опустив взгляд. «Все было совсем не так», — хотел ответить ему Ник, но он еще не говорил Фебу про подозрения, павшие на Поллукса. О том, что он, вероятнее всего, вместе с Танаис и стал камнем у подножия горы, который сорвался и пустил с вершины лавину бедствий, обрушившихся на Феба. Ник не мог заставить его чувствовать угрозу лишь от одного присутствия Поллукса в свите, не мог лишить его спокойствия в пути. «Однако это ты и делаешь», — пришла следом горькая мысль. — Прости меня, — сказал Ник, взяв ладонь Феба в свою. — Мне следовало прислушаться к твоим советам. Не оттолкни я тебя… — Ник сжал трепетно его тонкие пальцы, — ты бы спас меня от позора. — Что бы ни делал король, это никто не дерзнет назвать позором, — вздохнул Феб. И пусть он по-прежнему пытался изобразить неодобрение, вскользь тронувшая губы Феба улыбка подсказала Нику, что его раскаяние не отвергнуто. — Не дайте Маттиасу понять, будто чувствуете себя пристыженным. Я велю слугам принести вам еще воды и фруктов. — Феб поднялся с ложа, забавно наморщив нос. — Также моего короля не мешало бы обтереть… Ник не посмел противиться. Этим утром омовение слуг казалось не пыткой, но благословением. Пропитанные прохладной водой и толикой душистых масел полотенца, мягко скользящие по телу, подарили недолгое, но необходимое избавление от мук. Омытый и полностью облаченный, Ник остался набираться сил на ложе с тарелкой фруктов, позволив Фебу удалиться и руководить сборами снаружи. «Кастор, — вспомнил Ник слова Феба, так и не надкусив спелую грушу, — пришел разбудить его перед зарей?» Взор Ника упал на аккуратно свернутый хитон, которым Феб прикрыл его наготу. С новой силой нахлынул стыд, и в сознание Ника, уже не затуманенное винными парами, пришли воспоминания о минувшей ночи. Кастор остался при нем и затащил его на ложе. Ник стремился отогнать прочь образы, дрожащие, будто тени в свете единственной лампы шатра, но память настойчивым и верным слугой преподнесла ему все до последней детали. Как он сорвал фибулы с плеч и выпутался из тяжелого дорожного плаща. В нестерпимой жаре липнущий к телу плотный хитон вызвал в Нике прилив негодования. «Мой король…» — прозвенел зов Кастора, обернувшегося к ложу. В тот миг Ник испытал доселе неведомое ему чувство густого, яростного наслаждения его слабостью: как ни силился Кастор, его взор поднялся от сброшенного на пол хитона и задержался на распластанном на ложе тяжело дышащем Нике долее, чем дозволяли свободные манеры южан. «Мой… — и Ник вновь, послушав голос вина, но не разума, нагло ввернул то словцо, что вызвало оторопь и удивленное веселье даже у искушенного Кастора, — …заставил вас замолчать. О, как я рад, что сладость ночи обернулась для вас горечью, герцог!» Груша выпала из ослабевших пальцев Ника. Ледяной ужас сковал его тело, и лишь сердце в груди не оставило неумолимого боя. Он оголился перед Кастором, занял его ложе, на котором Кастор жаждал утех с изгнанным любовником. Ночь уговаривала, что месть эта изысканна и больна, но ясность мысли утра шептала также, сколь разнузданным предстал сам Ник, вздумав омрачить жажду Кастора своим обнажением. «Мой король так же жесток, — донесся из глубин памяти глухой, как колодезное эхо, тихий голос Кастора. Спустя вечность протекшей минуты он поднял с крышки сундука свой плащ и накинул на бедра Ника, — как и наивен». О чем бы Кастор ни говорил, Ник не слушал его, вновь пропав в пленительных объятиях сна. Должно быть, Феб, пришедший с первыми лучами зари, сменил одежды Кастора на свои перед появлением досужих на сплетни слуг. Аппетит покинул Ника. К любимым грушам он так и не вернулся, отрешенно наблюдая, как волнуется молоко внутреннего полога на ветру. Лишь когда утихли звуки последних приготовлений, и Феб нарушил его уединение, напомнив, что шатер Кастора надлежит разобрать и погрузить в повозки, Ник поднялся и вышел на холм. Воины Маттиаса не поднимали на него взглядов, слуги не роняли ни звука, оказываясь за его спиной. Мимо Маттиаса Ник прошагал, сохранив бесстрастное лицо, словно безумства ночи не преследовали его по пятам. Даже Поллукс, убоявшийся проявить неуважение королевским прихотям тенью едкой ухмылки, поспешил скрыться в повозке. Но лишь Нику подвели коня, смелость его погасла. Ему предстоял целый день в седле бок о бок с Кастором. И если Ник стремился не именовать позором то, что свершилось, трусостью было бы уединиться с Фебом в королевской повозке вдали от острых взоров свиты. Ник оседлал коня. Позволив ему неспокойно переступить копытами по рыхлой от опорных шестов земле, приструнил и погладил по лоснящейся шее, подготавливая в долгий путь. — Надеюсь, — раздался позади ядом текущий голос, — мой шатер пришелся по нраву Его Величеству и герцогу эриданскому. Ник выпрямился в седле. Благоразумие твердило не встречать его взгляда, но Ник поднял упрямо голову и посмотрел в черные глаза Кастора. Разум тотчас пронзило стрелой воспоминание о растрепанных косах, что ночью ниспадали ему на грудь, но теперь тугим плетением лежали на спине. Кастор, в полном дорожном облачении, омытый и подготовленный слугами, устроившись в седле с легкостью, присущей опытному наезднику, источал бодрость духа и тела. Ник скрипнул зубами от досады, поняв, что утро встретило Кастора в удобном королевском ложе и отплатило ему часом неги среди мягких подушек. Леандр, уже оседлавший пегого скакуна, услышал слова Кастора и грозно нахмурил темные брови. Отчетливее проступили шрамы на левой стороне лица его, молодого, но некрасивого. Должно быть, эти отметины, что сделали его своим на поле брани, и сотворили из Леандра чужака в обществе далеких от сражений дворян. — Вы забываетесь, герцог. Нужды короля — закон, — проговорил он с негодованием, что отразилось на нервной поступи его коня. Светлые, напоминающие янтарный блеск глаза Леандра обратились на Кастора с упреком, и Ник задумался, оскорбил ли Леандра выпад в сторону короля или навеянная мысль о Фебе, который делил с ним ложе. Леандр произнес пылко: — Я почел бы за честь уступить свой шатер Его Величеству! Щеки Ника запылали. Одно лишь радовало его: слуху о капризах короля поверили, похоже, все, не исключая Леандра. Лицо Кастора не покинуло выражение дурно сокрытого веселья, но в глубине темных глаз мелькнуло нечто холодное, лишенное расположения. — Разумеется, герцог, — отвечал Кастор, согласно склонив голову. Более все трое не проронили ни слова. Леандр вывел колонну на дорогу, устремившуюся вглубь накрытого утренней прохладой леса, и отдалился от Ника и Кастора, указывая королю и его свите путь. Ник перехватил поводья, лелея глупую надежду не заговаривать с Кастором до самого прибытия в Ран.

***

«Ночь и вино куда лучше развязывали твой грязный язык», — подумал Кастор недовольно, когда третий час сквозь густой, пышный лес, раскинувшийся на границе Сурсы и Рана, протек в молчании. Никандр смотрел вперед, держась в седле так прямо, будто его не терзали муки винной болезни и голос дремлющей совести. В свете поднявшегося по небосклону солнца и лучей его, ниспадающих сквозь ветвистые кроны, в профиле Никандра Кастор яснее прежнего отмечал гордую, непреклонную архернарскую породу. Где бы ни подменили вчерашнего разнузданного наглеца, перед свитой Никандр предстал таким, каким и подобает быть королю. Отстраненным, не считающим должным объясняться за пороки минувших часов. «Не ты ли скинул передо мной хитон, медведь? — неистовствовал Кастор, сдерживая гнев исключительно волей соображения, что не уступит Никандру в хладнокровии. — Не ты ли обнажился и показал, что сотворяет с телом труд в полях?..» О, что за бурю поднял Никандр в его душе! Сколько яда текло по жилам и отравляло каждую мысль Кастора, нечаянно ведущую обратно под сень шатра. «Сладость ночи обернулась для вас горечью», — сказал Никандр, мучимый жаром на его ложе, бесстыдно раскинувший перед его взором крепкие мускулистые бедра. Если Никандр и думал, что собою он мстит за решение держать Поллукса ближе, усыпляя его планы присягнуть Танаис. Если и думал, что оскверняет ложе любовников, будто след огненной копоти на золоте или сор посреди прелестных цветов… Наивный и глупый медведь! Жажда Кастора не оборвалась, не достигнув вершины, но захватила его с той мощью, которая переломила испытанную годами волю, понукая смотреть. Ласкать глазами изгибы крепкого смуглого тела, терзаться голодом до запретного плода. В одном Никандр был прав. Ночь обернулась для Кастора пыткой. Ведь он возжелал единственного, кто не захотел бы в ответ пасть к его ногам. «Какая муха укусила Никандра?» — спросил Поллукс, навестив его утром в королевском шатре. Нежное тонкое тело Поли едва ли послужило достойной наградой за подавленные помыслы ночи. Но этого утешения хватило, чтобы отринуть хотя бы на несколько мгновений яркий образ темных кудрей и сверкающих вызовом глаз. Достоинства Никандра, ободренного в тот миг, должно быть, ликованием одержанной победы. «Король видит во мне угрозу, — сказал Кастор и не солгал. — Хочет лишить меня всего». Поллукс остался крайне доволен его ответом. Пока весь мир был Кастору врагом, Поллукс находил особую радость быть единственным его приютом и союзником. Слух о распре с самим королем зародил в душе Поллукса мечты встать вместе с Кастором против него. «Я защищаю не тебя, а твою корону, медведь, — пронеслось в мыслях Кастора. — И я лишусь поддержки тех, кому раньше мог доверять. Оправдай это. Сделай с Эриданом то, на что не хватило черствого сердца старого короля». — Что-то не так, — раздался голос Никандра, вернув Кастора из глубин мыслей. Кастор посмотрел на перепутье двух торговых дорог в чаще леса, где Леандр остановил коня. Правая рука Леандра поднялась, призывая колонну замедлиться. Левая — легла на рукоять закрепленного на поясе меча. «Мятежники пограничных земель», — подумал Кастор с содроганием и вывел своего коня вперед коня Никандра. — Защищать короля! — отдал он приказ, развернувшись, воинам Маттиаса, поспешившим вперед колонны.