Гнет стимула

Постоялый двор на окраине городка, прильнувшего к лесу с северной его стороны, откуда выехала к закату королевская свита, привел Маттиаса в бешенство. — Может, местная знать и не гнушается подобным ночлегом, — услышал Ник его громоподобный грубый голос, едва вышел из повозки и подал руку Фебу, — а до ближайшего замка… — Мы добрались бы до него с зарей, Ваша светлость, — отвечал ему Леандр почтительно, но непоколебимо. — Его Величеству не помешает восстановить силы, чтобы продолжить путь. — Леандр напомнил тоном человека, знающего уплаченную цену: — Мы понесли потери. Не нам искать роскоши после гибели наших людей. — Да как ты смеешь, — прошипел Маттиас, сузив глаза, и перешел на тон, что не подобал в обращении к Леандру, пусть тот и являлся герцогом Сурсы, далеким от столичных порядков, пусть и входил Маттиас в Верховный Совет, — мальчишка… — Я отдал этот приказ, — вмешался Ник, ощутив гневный трепет Феба подле и не позволив резкости в сторону того, кто не далее нескольких часов назад увел клинок противника в сторону от буйной головы самого Маттиаса. Маттиас побагровел, выпрямив спину и стиснув жилистые пальцы на рукояти меча. Он готов был принять сень походного шатра, видя в том, должно быть, отпечаток воинского, чему силился причаститься, не утопая в крови открытых сражений — хоть меч в его умелой руке и принес бы Эридану немало побед. Но постоялый двор, даже дающий ночлег богатым путникам, смешивал Маттиаса со знатью регионов, от которой он, выходец Сцептрума, отдалился за годы, проведенные на службе в Совете в королевском дворце. И все же Маттиас не осмелился выказать открытое противление приказу Ника. — Ваше Величество, — проронил он угодливым ровным тоном, не сокрывшим, однако, с трудом подавленного разочарования, и удалился, жестом велев своим слугам следовать за ним. — Распорядитесь развести погребальные костры на границе с лесом, — велел Ник Леандру, найдя в нем отражение собственной скорби по павшим, с коими не далее минувшей ночи поднимал кубок за кубком. Ник был далек от умерших, как вершины гор от их подножия, но то были первые люди, отдавшие за него свои жизни. Не корона придала цены его голове, но их переставшие биться сердца. — Будет исполнено, Ваше Величество, — откликнулся Леандр с глубоким поклоном. Спустя час засверкали костры под куполом опустившейся на окрестности ночи, полной мерцающих в вышине звезд. Огонь поглотил тела и всколыхнул треском и снопами искр ветви ранских деревьев, подарившие воинам и слугам короля последнее ложе. Воздух, прохладный и не движимый ветром, полнился дымом, смрадом смерти и запахами погребальных масел и трав. Ник долго смотрел вглубь яркого пламени. Поспевший из городка жрец храма напевно озвучил молитвы, прося эриданского быка дать приют душам мертвых в чистом течении великой небесной реки. Ник ощущал взоры воинов, замерших в почтительном отдалении, когда подошел, поравнявшись с жрецом, и бросил в пламя горсть янтаря, чем, по преданиям, души умерших должны были расплатиться за вход в студеные небесные воды. В памяти Ника блуждало опутанное туманом времени воспоминание, как он сохранил в кармане янтарную каплю, назначенную для огня, забравшего тело отца. Принесший их семье немало лишений, опятнавший титул виконта и растративший все до голодной бедности, отец бросил их одних с неизлечимо больной матерью, и Ник не желал, как желают добрые сыны, его долгих лет — но не считал, что тот достоин принять объятия смерти. В тот день Ник не бросил свою янтарную каплю в костер, надеясь всей глубиной детской души, что отец вернется, не сумев расплатиться с эриданским быком. Теперь тот проступок казался Нику досадной глупостью. Верой, в очередной раз возложенной на плечи отца и вновь преданной. «Я не такой, каким был ты». Ник отступил от костра, зная, что ни воины, ни следом — безмолвные слуги, не простятся с покинувшими их друзьями в его присутствии. Поднявшись на возвышение, Ник стал подле Феба, Леандра, Кастора и Маттиаса, глядя на ненасытное пламя, пока не кончилась заунывная музыка молитв и не окропили землю последние слезы слуг. В просторной ярко освещенной зале постоялого двора накрыли с их возвращением к трапезе. Ник с отвращением смотрел на кувшины с вином и не желал яств, равно как и стеснять воинов в очередной раз своим присутствием. Слуги свиты и двора, подготовившие покои короля и знатных особ на верхнем этаже, накрыли к их уединенным трапезам там же, и Ник, забрав Феба, с облегчением поднялся в спальню. — Вы не голодны, мой король? — спросил Феб после омовения в соседних комнатах, сменив дорожные одежды на газовый хитон. Своих слуг Ник отослал, впервые за долгое время преступив обычаи и самостоятельно вымывшись в ванне с горячей водой и каплей душистых масел. Бедра саднило после ожесточенного боя, принятого в седле не в одиночку, несмотря на льняные повязки и кожаную защиту. Ник не отыскал взглядом фиалов с охлаждающим настоем трав, но призвать слуг означало дать им и сегодня касаться его в недозволенных голосом смущения местах, а просить отыскать фиалы Феба означало навлечь на себя его беспокойство и строгий запрет на поездки верхом в грядущие дни. Потому Ник осторожно обтерся сухой тканью, поручив ночному сну лечить телесную боль, и облачился в простой льняной хитон без королевских нашивок. — Нет. — Ник предложил жестом Фебу отведать мяса, овощей и легкого ранского вина, а сам опустился на край ложа. — Поешь ты. Молча и с разливающимся по сердцу теплом наблюдая за его аккуратной трапезой, Ник возвращался после часов скорби к ясности и деятельности разума. Разговор с Кастором о случившемся в лесу виделся ему столь же необходимым, сколь не терпящим отлагательств, и мысль эта мешала Нику отойти ко сну. Слуги убрали яства, оставив блюдо с фруктами. Ник велел им не показываться на этаже до наступления зари. Феб же, сытый и присевший рядом на ложе, казалось, также не спешил предаться грезам. — Ты мог бы проведать герцога сурского, — предложил мягко Ник, гадая о том, что занимало голову Феба и таилось в его небесно-голубых глазах, устремленных на гобелен с изображением королевского быка над растопленным камином. Феб вздрогнул и, обратив изумленный взор на Ника, тотчас залился краской. — Навестить его в покоях… одному? — шепотом спросил Феб, как произнося нечто страшно разнузданное. Он тряхнул светлыми кудрями, будто отгоняя наваждение, и пробормотал: — Я… я не посмею… — Будь то личная просьба короля, — сказал Ник с легким смешком, — из желания знать, хорошо ли разместили герцога сурского местные слуги и готов ли он продолжить путь на заре, ты бы осмелился? Щеки Феба алели, пальцы беспокойно перебирали край хитона. Он покусывал губы, страдая в сей миг, должно быть, борьбой сердца и обожаемого им этикета. — Раненые крепко спят внизу, — напомнил Ник. — Слуг я отослал, а некоторые из пожелавших воинов посменно с городской стражей охраняют нас снаружи, — видя, что сомнения Феба не отступают, Ник заметил: — Маттиасу выделили комнаты на другой стороне. Никто не увидит. А если увидит — кто пойдет против моей воли, верно? — Вы искусны в том, чтобы мирить мою совесть с непозволительным, — проворчал Феб, но Ник лишь издал смешок, ощутив в его скромно расцветшей улыбке, какой радостью отозвался в душе его этот «приказ». — Иди, — ободрил Ник, заправив непослушный светлый локон Фебу за ухо. — За сегодняшнее вы оба заслужили уединенной беседы. Феб вспорхнул с ложа, не в силах медлить, и, отвесив Нику игривый пружинистый поклон, с широкой улыбкой на губах вышел за дверь. Ник же, терзаемый сам собою между единовременным желанием говорить с Кастором сейчас и не видеть его никогда, поднялся на ноги. Прошел несколько шагов до стены, вернулся к ложу и, стиснув зубы, поборотый тягостью неразделенных дум, наконец покинул королевскую спальню. Миновав длинный пустой коридор, тускло освещенный чадящими огнями ламп, Ник свернул к комнатам, которые отвели Кастору, и застыл в оцепенении у его двери. Он ждал беседы, но думал ли, не получал ли Кастор в тот же миг варварски отнятое прошлой ночью? Образ растрепанного ласками Поллукса, вставший перед глазами, заставил Ника помрачнеть и ощутить, как жила на виске забилась учащеннее вслед за сердцем в уколотой ядом груди. Ник собирался толкнуть дверь, но, сдержавшись, коротко постучал. — Войдите, — последовал глухой ответ по ту сторону. Ник ступил через порог и испытал облегчение от того, что не встретил ничего постыдного для взора, застав Кастора в одиночестве. Тот сидел на краю ложа и, спустив левый край антрацитового хитона из-под снятой фибулы, втирал лечебный настой в натруженное плечо. Влажные косы Кастора нетугим плетением спадали ему на плечи. Если бы не отметины от падения с коня, покрытые блестящими следами настоя, ничто другое не выдало бы участия Кастора в бое. Кастор поднял на Ника черные глаза, дерзнув не подняться на ноги сам. И, не удивленный его появлением ни капли, проронил с толикой привычного яда в ровных невозмутимых речах: — Мне казалось, Ваше Величество, вам не требуется дозволения, чтобы нарушать мой покой. Ник вспыхнул, уловив в том острый намек на вчерашнюю ночь и его вторжение в герцогский шатер. Он отметил также мелькнувшую на губах Кастора тень ухмылки, когда тот не нашел на простом льняном хитоне Ника королевских нашивок. — Где ваш любовник сегодня, герцог? — спросил Ник, всеми силами сохраняя бесстрастность голоса и взгляда. — Поллукс не переносит вида увечий, — ответил Кастор, проведя смоченными в настое пальцами по широкой груди под краем спущенного хитона и коснувшись темного свидетельства удара оземь, что не смягчила подкладка кирасы. — Сегодняшнюю ночь он проведет в отдельных покоях. — Кастор откинул голову, и изгиб его шеи явил следы страстных губ Поллукса, поблекшие, но не сошедшие с молочной кожи. Ник не стерпел, отведя взгляд к черноте за окном-бойницей. Кастор же спросил: — Ваше Величество желал говорить о моем любовнике? — Я желал, — процедил Ник, с трудом вернув самообладание, вскользь и незаметно утерянное в обществе Кастора, в аскетической прохладе его спальни и под неустанным его взглядом, — обсудить с вами мятежников, которых мы повстречали в лесу. — Осмелюсь предположить, — откликнулся Кастор, и голос его обрел те ноты, которые позволили Нику расслабиться при нем в серьезности принятой беседы, — что мой король не ожидал от противника ни добротных доспехов, ни дорогого оружия, ни опыта, подобного воинскому? — Мне следовало? — спросил Ник, нахмурившись. — Нет. — Кастор, когда Ник отвернулся от окна, застегивал фибулу на левом плече, подняв хитон. В его лице Ник нашел те же раздумья и отпечаток того же недоброго подозрения. — Мятежи, которые мы подавили во времена траура по старому королю, были похожи на обыкновенный разбой. Но сегодняшние враги… слишком умелы для простого люда. — Вы думаете, — уточнил Ник с учащенным биением сердца, — обвинение в узурпаторстве это не ложь, удобная для разбоя? И у этих людей есть знамя и имя их короля на устах? Изумление, если оно и тронуло Кастора, узнавшего собственные слова, никак не отразилось на нем внешне. Голос его зазвучал решительно и жестко: — Вы единственный законный король Эридана. Имя в умах и на устах мятежников — вот имя узурпатора, возжелавшего трон и, верно, обладающего средствами для вооружения своих воинов. — Кастор поднялся с ложа и сделал шаг Нику навстречу. — Пусть при сегодняшнем враге не было знамен и знаков отличия, мы узнаем это имя. И разобьем его сопротивление. Ник кивнул. Слова Кастора, произнесенные без лести, как данность, вселяли уверенность. Мысль же о том, что подозрения отныне разделены между ними, и Ник не одинок в желании найти истину за словами мятежников, облегчили его душу. Казалось, беседа принесла необходимые плоды и угасла. Однако они по-прежнему стояли друг напротив друга, пока Кастор не нарушил молчание произнесенным глухо: — Его Величество спас мне жизнь сегодня. — Я спас бы любого из свиты, — сказал Ник, не лукавя. Но и не признавая того чувства, что испытал, увидев, как Кастор сорвался с коня. Того, что бросило его вперед, не признавая нужды держаться и дольше за спинами воинов. Кастор никак не отозвался, и Ник произнес нехотя лишь потому, что истерзан был его долгим взглядом, цепким до правды: — Я непрестанно обвинял вас в предательстве, герцог. Считайте, я вернул вам долг. — Словам не под силу перевесить поступков, — произнес Кастор, скупо усмехнувшись. Беседа вновь стремилась угаснуть, но Кастор держал ее пламя и доле, не замечая будто, как опаляет этот жар грудь его короля: — Я должен был почувствовать запах лекарственных трав. Слуги и фаворит не позаботились о ранах своего короля? — Я не ранен, — отвечал Ник, но тотчас, проследив взгляд Кастора, красноречиво устремившийся вниз, к краю его льняного хитона, ощутил будоражащую сердце поступь стыда и испуга, что покинули его под маревом вина, но не ослабли при ясности трезвого разума. Кастор принял бой вместе с ним. Надежды, что он не знает, сколь неудобств доставила схватка в одном седле, были глупы. — На полях сражений, — произнес он негромко, и Ника овеяло странным ощущением, будто Кастор мирил его стыд с недозволенным с той же искусностью простоты, с коей сам Ник утешал сомнения Феба, — после, в шатрах, в благодарность я лечил раны тех, кто вставал между мною и смертью в бою. — Сердце Ника пропустило удар. Он не почувствовал безвольного шага, который сделал за отступившим вглубь комнаты Кастором. Будто невидимой нитью потянуло его вперед, к мирному ложу, не разоренному страстью разлученных в ночи любовников. Кастор спросил, подняв фиал с подноса на столе: — Его Величеству будет угодно?.. Ник согласно опустился на край ложа. Он не смог бы объяснить, гордость ли, жаждавшая видеть Кастора коленопреклоненным и покорным, или иная сила толкнула его принять услужение. Но сердце неистовым боем зашлось в груди, и воздух прохладной спальни показался вмиг душным, как от зноя под Архернарским солнцем, едва Кастор опустился на одно колено между ног его и распутал тугое плетение его сандалий. Пальцы Кастора, смоченные в душистом целебном настое, щедро огладили следы недавно расстегнутых поножей на крепких икрах Ника. Кастор растирал настой с нерасторопной ленностью. Его склоненная к плечу голова, глаза, покорно устремленные не на то, что не назначено было взгляду его, но на пояс хитона Ника, и твердые холодные пальцы, ведущие путь по перекатам мышц все выше, казались пыткой изощреннее прикосновений слуг. Их движения не ведали подобной медлительности и плавности. Не было такого постыдного и горячего волнения, что возросло бы в Нике, когда их ладони, подобно ладоням Кастора, поднялись бы от колен и провели по напряженным бедрам, сокрытые тканью хитона. Ника захватила дрожь, и влажные пальцы Кастора, очертившие ссадины под волнуемым краем льна и принесшие спасительную прохладу, едва минули встречи с тем, чему Ник не сумел бы вернуть покой. Кастор поднял темные глаза к его опустившемуся вниз взгляду. И в этот миг, опьяненный причиненным услужением, Ник ощутил, что покой его безвозвратно унесла сама мысль о прикосновении ладоней, что учтиво не следовали выше. Из горла его почти вырвался возглас досады, когда он увидел в глазах Кастора насмешку — и ожидание приказа. — Достаточно, герцог, — сказал Ник, сбросив резким движением ног его ладони, — благодарю вас. — Он поднялся с ложа, как только Кастор отстранился, и сделал несколько нетвердых шагов к двери. Жаром калило бедра, и то, что сотворилось под краем хитона, не позволило Нику обернуться и посмотреть напоследок в бездну глаз Кастора. Он произнес хрипло: — Спокойной вам ночи. Ник вышел, не дожидаясь его ответа, за дверь, чтобы тотчас пуститься по коридору. Радуясь тому, что никто не видит бегства короля.