Гнет стимула

Феб постучал в его дверь несмело, присмирев вдруг от необузданной радости вновь говорить с ним наедине, как в три дня, проведенные в Сурсе. Когда они могли часами бродить по саду — молча, тешась вскользь пойманными улыбками друг друга, или разделяя долгие приятные беседы. Феб рассказывал Леандру, никогда не бывавшему за пределами Сурсы, Рана и полей битв, о южных порядках, столичной моде и красочных театральных действах на главной дворцовой площади. Музыке искусных арфистов, приглашенных из Зибала, пышных сводах храма великого эриданского быка и шумных и светлых, упоенных теплом широких улицах и малых переулках Архернара. В часы их бесед Феб жалел, что не покидал столицу долгие годы и не сумел бы развлечь Леандра речами ни об удивительных путешествиях, ни о диковинных вещах. Все, что знал Феб, помимо того, что видел изо дня в день во дворце и помнил из смутных детских видений, сводилось большею частью к прочитанному в королевской библиотеке, но Феб не желал бы ходить за Леандром имеющей голос книгой, поучая его чужими мудростями. К счастию его, Леандр оказался не только внимательным и чутким слушателем, но и не скупящимся на рассказы собеседником. Он поведал Фебу истории о кровопролитных бойнях с орионцами и победных пирах, о каждом из которых Леандр не знал, не станет ли он последним в череде празднеств. О разновидностях металлов и тонком оружейном искусстве. Об охоте, горячо любимой ранской знатью, о разнообразных злаках и травах, растущих на благодатной сурской земле. Леандр знал многое и о тканях, на чем сошлись интересы обоих и о чем они могли долго и пламенно спорить до тех пор, пока Феб, утомленный, счастливый, не склонял голову и не говорил с улыбкой: «Возможно, вы правы, герцог. Иногда простота и строгие линии азского плетения куда краше взгляду, чем изощрения орионских мастеров». Или Леандр, тихо и неловко смеясь, не замечал: «Нет, после ваших защитных речей я не посмею более сказать и слова против зибальской шерсти. В противном случае вы лишите меня чести называться вашим добрым другом!» Они знали, спрятав то в глубинах собственных мыслей, что не преступят клятв, данных королю. Леандр — клятвы служения, Феб — клятвы верного фаворита, принятой от Никандра с любовью их окрепших дружеских уз и трепетной благодарностью за защиту. Но король сам упорно искал для них встреч, и сердце Феба рвалось в тревоге, что подарки Никандра однажды, когда Фебу недостанет взглядов, бесед и тесной лжи неозвученных признаний, обернутся проклятием. — Ваша светлость… — произнес Леандр, вскочив из-за стола, за которым заканчивал письмо, когда Феб, получивший дозволение, толкнул тяжелую дверь. Дорожные одежды Леандра сняли с души Феба вину за нарушенный им покой: герцог сурский еще не стремился ко сну. — Ваша светлость, — поприветствовал его, вспыхнув в короткий миг, Феб, скрыв смущение за поклоном. Глаза глубокого янтарного оттенка, обратившиеся на Феба, исполнились света, который затмил собою несовершенства усеянного шрамами лица Леандра. Подчас Фебу, ослепленному его взглядами, казалось, будто он не видел черт прекраснее. — Его Величество просил проведать вас, — заговорил быстро Феб, боясь, что Леандр укорит его с торжественной тихой суровостью, как недавно винил Маттиаса, в дерзости уединенной встречи под покровом ночи, — и узнать, хорошо ли вас разместили, а также… готовы ли вы отправиться в путь на заре… Феб прервался, увидев в тусклом свете настенных ламп блеснувший алым след на плече Леандра. — Герцог! — воскликнул Феб, тотчас приблизившись в несколько быстрых шагов и позабыв о намерении говорить с ним от порога. Вглядевшись в неглубокую, но не омытую от крови рану на его смуглой коже, Феб с негодованием вскинул голову и встретил взгляд Леандра, отмеченный упрямством не привычного лелеять собственные увечья человека. — Вы не велели слугам залечить ваши раны! — Это не рана, Ваша светлость, — ответил Леандр мирным, уверенным голосом. — Это след от вашей стрелы. Феб вздрогнул, будто от жесткой пощечины. Сознание пронзило лучом свежее воспоминание, как он укрылся в бою за спиной Леандра и, прижав тугой лук к его подставленной без колебаний руке, отпустил стрелу в деятельный полет к цели. Жесткое ее оперение оставило ровный росчерк на коже Леандра — и он не велел слугам обтереть застывшую кровь. — Позвольте мне, — попросил Леандр настойчиво, а в голосе его прозвенела еле слышно та же горькая печаль, что поднялась в душе Феба, когда он запретил себе коснуться его плеча теперь, не в бою, сжав пальцами воздух и безвольно опустив руку, — оставить на себе знак вашей сегодняшней победы. Феб молчал, и Леандр не дерзнул просить его о большем, чем благословенные минуты тишины, протекшие между ними в неспешности как свидетельство радости встречи. Высокий Леандр, склонивший голову, и Феб, поднявший робко свою, не отрывали друг от друга глаз, пытаясь насытиться малым. — Скажите Его Величеству, — наконец сдался под натиском воли Леандр, когда казалось, и вечности не хватит, чтобы утолить жажду души по капле. Лицо его исказилось мимолетным приступом боли, Леандр отступил к столу и оперся о край его, опустив голову над неоконченным письмом, — что с получением вести мои люди обыщут здешние леса. Меня разместили прекрасно, и я готов выдвинуться в путь с зарей и дальше служить Его Величеству, если ему то угодно. Феб расслышал в его словах неприкрытую мольбу. Оставить его, не мучить и далее смелеющим шепотом непокорности данным клятвам. Не было больше трех дней в Сурсе, проведенных в роскоши долгих бесед и искании встречных улыбок. Леандра неприкрыто терзала вина, но сильнее, должно быть, соображение, что муки его не одиноки, и что решение присоединиться к свите было равно благословенным и губительным для них обоих. Феб не позволил бы себе жестокости в ответ на просьбу Леандра. Человека чести, которому не мог признаться, что между королем и фаворитом его нет иных уз, кроме дружеских. — Спокойной ночи, Ваша светлость, — произнес Феб, смахнув набежавшие слезы тыльной стороной дрожащей ладони. Он отвесил напряженной спине Леандра поклон и, развернувшись, покинул его спальню. Когда Феб прокрался в темноту королевских покоев, Никандр уже дремал на своей половине ложа, неспокойно ворочаясь во сне и бормоча слова на незнакомом наречии. Но Феба, опустившегося подле, еще долго не забирали грезы, и слезы еще долго текли по его щекам.

***

Кастору не надобно было искать ответа в словах Никандра, ибо, касаясь напряженных мускулов его под краем хитона, чувствовал дрожь его голодного нетерпения. «Похоже, медведь, герцог эриданский не способен утолить твоих нужд». Подчиненный жажде увидеть, какой неловкостью для Никандра обернулось сие услужение, он обратил взгляд вверх и в краткий миг встречи с яркими голубыми глазами Никандра узнал в себе с томительным и приятным изумлением корень его страданий и недоступный, неведомый плод. Уязвлен был король необходимостью требовать, но не получать в дар, когда ладони Кастора остановились, не тронув его выше, или смущен и обескуражен собственным желанием, но он рывком поднялся на ноги, омраченный, неистовый, будто взыгравшая над мирным полем буря. — Достаточно, герцог, — отчеканил Никандр, нахмурив темные брови. Скулы его тронул румянец, грудь высоко вздымалась от частоты дыхания. Королю так же отчаянно не хватало воздуха, как и сил вновь принять взгляд Кастора, когда он нетвердо шагнул, переступив спущенную шнуровку сандалий, прочь от ложа. — Благодарю вас. Спокойной вам ночи. Кастор отстранился, спрятав улыбку. Он не обернулся, когда с хлопком закрылась за королем тяжелая дверь. И пусть сладостью меда растеклась по сердцу свершенная месть за минувшую ночь, Кастор еще чувствовал жар его бедер, видел перед собою его голубые глаза, сверкающие яростью и обидой. Помнил, с какою мощью обрушился щит Никандра на голову несчастливца, дерзнувшего занести над Кастором меч, и обратил смерть в бегство. Он не мог найти покоя и ныне. Мысль об обладании королем сделала его безумцем в долгую половину ночи, проведенную в оцепенении грез на краю ложа. И как путник, проведший недели в скитаниях, верит, что достанет ему одной хлебной лепешки для счастия, Кастор думал с уверенностью опыта, глядя сквозь высокое окно-бойницу в чарующую бездну темноты, что обретет избавление, лишь когда познает тело Никандра на своем ложе. Тогда лишь путы наваждения ослабнут, и он вернет себе рассудок трезвый и ясный. С зарей свита короля, подготовленная в дорогу, покинула постоялый двор. Кастор хотел бы видеть Никандра опаленным смущением подле себя весь путь до замка, однако скакуна Его Величества вывели из конюшен непокрытым. Герцог эриданский, бледный, как тонкий серп луны в молодую ночь, с отпечатком долгих слез на нежном лице, устроился в повозке, и Никандр, встревоженный, последовал тотчас за ним. Кастор гадал, когда отъехали они от городка, что омрачило любовникам ночь? Король не пожелал утех — или же наоборот, был настойчив и страстен, и Фебос не углядел своей заслуги в вожделении короля? Но, позволив происходящему в ложе медведя всколыхнуть деятельное воображение, Кастор не нашел в том привычного ядовитого веселья и вынужден был перевести мысли в иное русло. — Вы обмолвились, герцог, — сказал Кастор, поравняв своего коня с ведущим колонну Леандром, — люди ваши обыщут окрестные леса? Леандр встрепенулся в седле, расправив широкие плечи, и его лицо покинула тень дум. — Верно, Ваша светлость, — отозвался Леандр ровным учтивым тоном. Бой нечто изменил в сознании его. Увидев благоволение короля, принявшего Кастора в седло, Леандр с легким сердцем отпустил обиды на неподобающий тон его слов минувшим утром, истинный смысл которых остался, впрочем, лишь между Кастором и Никандром. — Если нам посчастливится найти остатки лагерей в лесной чаще, мы можем узнать более о намерении врагов короны. — Сообщите мне раньше Его Величества, если поиски ваши принесут плоды, — обратился к нему с просьбой Кастор, и Леандр отвечал согласием. «Ничто не должно отвлекать нашего короля от его замыслов, — подумал Кастор, всматриваясь в негустые пока, но богатые зеленью и плетением крон поросли дерев, все чаще встречающиеся по сторонам дороги в низовьях прекрасной ранской долины. Поля отступали здесь, почтительно склоняя колос пшеницы перед величием охотничьих угодий, приносящих королевству самую изысканную дичь, и старых лесов, служащих колыбелью для крепких эриданских кораблей. — Нет, пусть не тратит он себя на мятежи и грозы волнений, которым суждено отгреметь в начале его правления. Его мысль должна быть выше горстки недовольных». Изнурительный день пути вывел их в земли графа ранского Данакта, оповещенного отправленными вперед гонцами о прибытии короля. Свиту встречали у ворот пестрыми флагами и звучным голосом горнов, и сам граф со своею супругой, сбежав по ступеням во внутренний двор, спешили расписаться Никандру, сошедшему из повозки, в нижайших поклонах. — Ваше Величество… Ваше Величество… — твердил Данакт неустанно после каждого возгласа удовольствия, не сводя с Никандра восхищенных, по-детски радостных глаз и успевая при том взмахами пухлой руки распоряжаться о постое лошадей и размещении воинов. Никандр, разбитый дорожным сном, принимал пламенные речи с рассеянной благодарностью. Кастора позабавило, каким удивленным сделался взор короля при виде длинных, в пол, драпированных одежд Данакта. Позабыв, похоже, за южной открытостью тел о скромности земель, устремленных к северу, и не ведая, что скудость родной Азы проистекает от ее бедности, а не целомудрия, Никандр с любопытством скользил взглядом по узорному шитью пурпурной накидки на тучном теле графа, его янтарным браслетам и поясу из тонких пластин сцептрумского золота. — Ваше Величество… — прозвучало вновь из уст Данакта, и он принял от слуги короткий острый кинжал, рукоять которого венчали крупные капли янтаря. Данакт опустился, тихо и жалобно крякнув от натуги, на одно колено, чего не делал, должно быть, со времен восшествия на престол старого короля, и благоговейно протянул Никандру кинжал. — Почту за честь предложить вам, Ваше Величество… Никандр с непониманием уставился на острие кинжала и на кубок с вином, который поднесла, куда изящнее опустившись на колени перед королем, его молодая красивая супруга. «А ты, — подумал Кастор с пренебрежительным смешком, — не терял времени, старый пройдоха. Успел ли отгореть погребальный костер твоей прежней любви, прежде чем твое ложе было вновь обогрето?» Никандр медлил в опустившейся на двор тишине, к лицу его приливала краска. Кастор увидел в ужасе, промелькнувшем на лице Фебоса, что тот, безутешный в дороге, забыл предупредить короля о ранских обычаях. Глаза Фебоса вновь наполнились слезами. — Мой король, — сказал Кастор, внезапно уколотый жалостью к герцогу эриданскому. Приблизившись к Никандру, склонив голову к его плечу и понизив голос, Кастор произнес по праву советника Его Величества: — вам подобает принять кинжал и окропить кровью своего избранника вино в кубке, из которого вы отопьете в знак расположения хозяевам. Никандр нахмурился. Долгий взор, обращенный на Фебоса, подсказал, что сама мысль и о мимолетном надрезе на тонкой его ладони казалась Никандру непозволительной. Кастору осталось лишь гадать, сколько бранных слов о ранских обычаях посетило голову короля в тот миг, когда лицо его исказило искреннее отвращение. «Не будь глупцом, медведь, — пронеслось в разуме Кастора раздраженное, благо граф и супруга его готовы были тотчас принять нерешительность короля за недовольство приемом. — Это обычай, а не клятва в вечной верности. Ты мог бы отпить и крови Маттиаса — и никто бы не узрел в том близости вашей, лишь соблюдение ритуала. Но я бы, признаться, посмотрел на его лицо». Никандр медлил. Фебос же хотел бы, казалось, приведенный в отчаяние собственной оплошностью, схватить кинжал сам, лишь бы избавить короля от тягости ранить его своей рукой. Кастор принял решение за всех, включая своего короля, в тот миг желая лишь расправиться с неуклюжим смятением свиты и хозяев. Он ступил ближе, подняв кинжал с ладоней Данакта, и вложил в руку Никандра. Как только пальцы того сомкнулись неуверенно на рукояти, Кастор сжал клинок и провел кулаком от основания к острию, оставив на коже своей длинный след. — С прибытием в Ран, мой король, — произнес Кастор, глядя в широко распахнутые глаза Никандра, занес ладонь над кубком с вином и окропил его кровью.