Гнет стимула

Ника волновал не глоток из кубка, окропленного кровью, но то, сколь много значения придали сему хозяева замка, и сколь мало — сам Кастор. «Никто не вкладывает в ритуалы, оставшиеся со времен второй эпохи, былого смысла», — произнес Кастор с долей ядовитой снисходительности, призванной, кажется, в очередной раз уколоть Ника его невежеством. Однако лишь Поллукс, с которым Кастор коротко переговорил у конюшен, сохранил праздное спокойствие и дерзкую улыбку на устах. Случившееся во дворе пустило по коридорам замка эхо слухов, и все обитатели его единодушно, что открылось позднее, узрели в принятом кубке знак особого расположения короля к герцогу акамарскому Кастору. К вечерней трапезе накрыли в просторной зале, украшенной венками из душистых ветвей ранских кипарисов и гобеленами с изображением сцен охоты. Столы, убранные золотыми посудами, ломились от блюд из дичи и свежих овощей. Из углов, далеких от факельного света, доносились переливы нежной музыки, под которую танцовщицы в плотных ярких одеждах кружились по центру залы, услаждая взоры присутствующих. Кастор, явившийся на трапезу с опозданием, хотел присоединиться к Поллуксу в неприметной тени, но слуги, угодливо склонившись перед ним в дверях, молча указали на место по правую руку от короля. Ник стерпел, когда Феба увлекли к столу, занятому Леандром и графом Данактом с его супругой, определив в том и честь отужинать с хозяевами, и возможность для опечаленного Феба развеяться в беседе с Леандром. Но когда слуги усадили Кастора на назначенное Данактом место, уверенность Ника в формальности ритуала начала постепенно гаснуть. — Пожалуй, — признал Кастор неохотно, сполна испытанный хмурым взглядом Ника, — граф излишне прямо трактует обычаи предков. Все присутствующие в зале, от местной знати до гостей, обращали на них взгляды чаще, чем в собственные тарелки. Ни музыка, ни изысканный танец ранских девушек не служили пирующим развлечением более любопытным, нежели соседство короля и герцога акамарского за одним столом. Кастор, овеянный напряжением, поднимал кубок так рьяно, будто намеревался найти причины общего внимания на дне — и, может, преуспел бы в том, если бы слуги не мешали его поискам, вовремя поспевая налить еще вина. Нику кусок лесной птицы больше не лез в горло, а потому и он надолго не выпускал из руки свой кубок, скрывая за ним крепнущее негодование. — Мой избранник, — сказал Ник, обратившись к слуге к исходу второго кубка, ощутив непререкаемое желание дать Кастору напиться вдоволь совершенной ошибкой, — предпочитает орионское вино. Слуга, молча поклонившись, отошел за новым кувшином. Кастор скривился, предчувствуя вкус ненавистного напитка. — Мой король жесток, — сказал он тихо, наградив Ника долгим взглядом черных глаз. Ник недолго ликовал, находя успокоение в том, как оживленно текла беседа Феба и Леандра за столом графа. Едва слуга вернулся, Кастор улыбнулся недобро и нанес ответный удар: — Его Величество желает разделить со мной орионское. Ник хлебнул бы и яда, лишь бы не дать Кастору повода полагать, будто одержал верх в поединке мести. И все же глоток крепкого орионского из тотчас наполненного кубка дался ему с превеликим трудом. — На вкус такая же дрянь, — выдавил Ник, переведя дух, — как ваша кровь, герцог. — На вкус так же сладко, — отвечал Кастор невозмутимо, сделав большой глоток и приложив, должно быть, немало усилий, дабы не изменить бесстрастному выражению лица, — как азская брань для слуха. — С удовольствием, — сказал Ник едко, залпом опустошив половину кубка под музыку, что сменила плавность на бодрый и разгоряченный дух, заставив беседы в зале зазвучать громче, — доставлю герцогу наслаждение слышать ее вновь. — Верно, я должен просить музыкантов прерваться. — Кастор осушил свой кубок и нетвердо поставил на стол, не заметив за обменом любезностями или не придав значения тому, что слуга тотчас направил к нему кувшин. — Мне не простят, если я присвою этот дар себе одному. Ник фыркнул с неподобающей королю резкостью. Вино кружило голову, но сильнее горячил кровь робкий шепот мысли, что Кастор спас Феба от раны, приняв ее на свою ладонь, туго обмотанную теперь накладкой из льна, и вновь невзначай сделал Ника должным. Смутная догадка, что Данакта оскорбит, если король признает словом или делом, что солгал и испил кровь не любимого, но горячо ненавистного герцога, подвела Ника к злому отчаянию. Глупостью стало бы плодить обиды среди союзников, держащих руку власти на самой границе земель. И потому решение Кастора равно спасло Феба от жестокости местных обычаев и отдалило на время пребывания в замке от покоев Ника. — Вам достаточно, мой король, — произнес Кастор, отстранив его ладонь от кубка, наполненного до краев в пятый раз. Ника объяла дрожь негодования. В иной день Кастор бы не смел коснуться короля без прямого дозволения. Но положение, в которое возвел Кастора надрез от ритуального кинжала на ладони, и беззаветная дерзость, пришедшая в наказание за орионское вино, открыли ему путь к доселе не дозволенному. — Вы пьяны. — Не больше, чем вы, — откликнулся Ник под звон кубка, опрокинутого неловким ударом локтя Кастора со стола. Антрацитовый рукав хитона Кастора окропило багряное винное пятно, румянец залил его бледные щеки и шею. Лишенный привычной сдержанности движений, едва находящий опору в резной спинке стула, он, казалось, не принадлежал себе — и был столь же нелеп в этот миг, сколь страшно беззащитен. Ник, накрытый поднявшейся из глубин затуманенного сознания тревогой, велел слугам, заметив, что все в зале, расслышав сквозь бодрость музыки и живость бесед, обернулись на падение кубка: — Отведите герцога акамарского в покои. Кастор, опираясь на плечи слуг, медленно поднялся, расправив плечи, и покинул залу. Ник встал на ноги спустя несколько мгновений. Данакт и его супруга, местная знать и королевская свита тотчас почтительно поднялись с мест. Музыка смолкла, затихли веселые беседы. Ник знал, что не переговорит с Фебом до самого утра, и надеялся лишь, найдя взором его покорно склоненную светлую голову, что его разместят в замке с подобающей роскошью. Ник страшился, что рухнет оземь, едва сделает шаг, но долгий взгляд Маттиаса придал упрямства и сил покинуть пир твердо, не принимая помощи слуг. Только на ступенях лестницы, скрытый от посторонних глаз и злых языков, Ник позволил слугам поддержать себя и поднять к королевским покоям. — Пусть герцог эриданский Фебос ни в чем не нуждается этой ночью, — велел Ник у дверей, обратившись к безмолвным стражникам. — Передайте графу Данакту, что это мой личный приказ. Один из стражников тотчас покинул пост, бросившись исполнять поручение, и его сменил другой караульный. Ник же, потребовав от слуг оставить его до наступления зари, толкнул дверь и вошел в покои. Отблески горящих ламп играли неровным светом на каменных стенах и просторном ложе. Пар, взвиваясь кольцами, ленно тек по прохладному воздуху ввысь от краев бронзовой ванны, наполненной горячей водой, сдобренной душистыми маслами. Ник замер, его сердце забилось гулко в груди. Густое, неугасимое смущение захлестнуло его не потому, что Кастора привели в королевские покои — Ник не тешился боле надеждами, что избежит его общества до отъезда в столицу Рана, — но потому, что Кастор, стоя спиной к нему, в миг, когда захлопнулась тяжелая дверь, не услышав вторжения или не возжелав повернуться к королю лицом, расстегнул поочередно обе фибулы на плечах и распоясал хитон. Темно-антрацитовый плотный шелк упал к его ногам. Ника пронзило непрошеное воспоминание об их поединке перед дворцом в Архернаре, когда Кастор обнажился перед ним с той же легкостью. Тогда в его действиях виделась лишь простая военная привычка, не терпящая демонстрации или игры, сухая и лишенная праздности. Но в это мгновение, расслабленный вином, обласканный с ног до головы светом ламп, Кастор не рвался в бой. Он неспешно расплетал длинные черные косы, поставив босую ступню на ступень перед ванной, и взгляд Ника, неспокойно блуждающий по его совершенному телу, не в силах обратиться ни к чему иному, дважды задержался там, где ему не следовало. Ник не ведал, почему не обнаруживал присутствия своего словом или громким шагом навстречу. Почему, затаив дыхание, жадно смотрел, как дрожащий свет играет на упругих ягодицах, и бесплодно вглядывался в тень, будто стыдливо прикрывающую Кастора между крепких сильных бедер. Кастор распутал косы, сбросив волосы на спину. Забравшись на ступень и подняв ногу, сделал шаг в горячую воду, и Ник тотчас, убоявшись увидеть все, стремительно отвел мутный взгляд к окну. Он разглядывал витраж в виде раненой лани под частый бой сердца до тех пор, пока стихший плеск не подсказал, что Кастор опустился в ванну. — Вам, верно, отрадно наблюдать, сколь слаб я перед орионским вином, — проговорил Кастор с насмешкой, и Ник, вздрогнув, повернулся к нему. Голова Кастора покоилась на краю ванны, он устало прикрыл глаза, нежась в горячей воде с откровенным удовольствием человека, привыкшего с первого проблеска желания дарить телу то, что доставляет ему приятные минуты. — Не будь на то воля короля, я бы не дерзнул лишить его возможности искупаться перед сном. Жила на шее Ника запульсировала. Кастор не мог не знать, что выгнать его из покоев равносильно тому, чтобы показать дурной характер перед подданными короны, но все же чужаками, для которых король должен являть собою образец мудрости и спокойствия, а не мишень для разнузданных сплетен о том, что творится в его сердце и ложе. Если король не справляется с непокорным любовником, пусть даже самозванцем, как может он взять под узду весь Эридан? Ник не сумел бы в сей миг побороть его словом, которым Кастор владел искуснее и жалил больнее, чем наученный азской деревней опальный виконт. Но все его существо противилось тому, чтобы уступить Кастору даже в малом. Он сделал широкий шаг к ванне. Едва раздумывая о том, что совершает в пылу гнева, взнузданный до смелости щедро принятым вином, Ник расстегнул золотую фибулу на плече. Плащ тяжело упал на пол. Следом Ник сбросил, распутав оба пояса, плотный льняной и тонкий нательный хитоны, оставшись нагим, и наклонился распутать тугое плетение сандалий. Кастор не открывал глаз, но на губах его, когда он медленно согнул ноги в коленях, играла та же легкая улыбка, которую Ник мечтал до дрожи стереть с его лица. Сделав шаг на ступень, Ник неуклюже забрался в ванну и, всколыхнув горячую воду, мутную от душистых масел, опустился с противоположного края. Вода волной набежала Кастору на грудь и тотчас отхлынула обратно. Она сокрыла обоих по пояс, но когда Кастор распахнул черные глаза и осмотрел, как всматриваются в незнакомое и возбуждающее любопытство, его напряженные плечи и вздымающуюся от глубины дыхания грудь, Ник не смог объяснить себе причин волнения, обуявшего его с новой силой. Теснота и неудобство разделенной на двоих ванны заставила Ника отпрянуть к краю ее плотнее и согнуть ноги, чтобы нечаянно не коснуться Кастора и не причинить себе неловкости, даже мысль о которой давила на горло. — Я не намерен, — сказал Ник раздраженно, отвергнув его взгляд в пользу витража в окне, — дарить вам желанное лишь потому, что вы назначили себя моим любовником перед местной знатью. — Мой король так уверен… — произнес Кастор едва слышно, но голос его коснулся слуха с напором колокольного звона, призывающего толпы на площадь перед дворцом, — …что лишает меня желанного?.. Ник хмуро всматривался в цветное стекло, изображающее бьющуюся в последнем танце лань, настигнутую меткой стрелой. Шелест нарушил воцарившуюся на долгие секунды тишину покоев, и в следующее мгновение Ник ощутил, как под покровом горячей воды Кастор коснулся его ступни своей. Резкий выдох опалил горло Ника, винная горечь осталась на языке, вскользь пробежавшем по пересохшим губам. Кастор подтолкнул его ступню своей, лишив ненадежной опоры, и нога Ника невольно соскользнула навстречу к нему по гладкому дну. Напряженной донельзя икры под водой коснулись горячие твердые пальцы, и Ник, медленно, подчиненный уверенности прикосновения, разогнул ногу и посмотрел на Кастора в немом удивлении, истерзанный ожиданием неизвестного. Всего мгновение минуло между тем, как Кастор вновь лениво откинулся спиной на край ванны и, мучая его долгим взглядом черных глаз, неустанно ищущим ответного взгляда Ника, сжал его ступню и настойчиво потянул ближе, чтобы прижать между своих разведенных бедер. С губ Ника сорвался тихий отчаянный полустон. Он успел ощутить, сколь Кастор крепок там, под горячей водой. Сердце раненой птицей заметалось в груди. Ник вырвал ногу из хватки и вскочил, не помня себя от растерянности, взметнув брызги. Он выбрался из ванны и, схватив с пола плащ дрожащими пальцами, неловко прикрыл скованные жаром бедра. Оставляя мокрые следы, чувствуя на себе полный смеха взгляд, Ник стремительно обошел покои, погасив одну лампу за другой. Но и когда тьма накрыла спальню, и даже еле видимый свет молодой луны за витражом не позволил различить очертаний, Ник не отнял плаща от бедер. Он добрался на ощупь до ложа. Рухнул на самый край, завернулся в широкое шелковое покрывало и пролежал вечность без движения, унимая бег сердцебиения. Нескоро раздался тихий плеск, с которым Кастор выбрался из ванны. Ник не слышал, как он опустился на другую сторону просторного ложа, но различил после его мерное дыхание рядом. И целую ночь, вглядываясь в темноту, Ник гадал, спит ли Кастор, увлеченный в сон крепким орионским вином с той же легкостью, с коей оно подтолкнуло обоих к свершившемуся.