Гнет стимула

Позднее утро наполнило королевские покои багровым и янтарно-желтым светом, пролитым сквозь высокий оконный витраж. Ник с трудом вырвался из пут короткого сна, захватившего его с рассветом. И лишь открыл он глаза, прокляв тяжелую голову и усердие в орионском вине, как припомнил до единой мелочи все, что лишило его спокойствия ночью. Омраченный стыдом, Ник лежал, хмуро всматриваясь в очертания опустошенной слугами ванны, накрытой белым пологом. Он думал, Кастор давно, поднятый светом зари, покинул покои, но мысль эта рассеялась с тихим стуком кончика пера о край чернильницы. Повернув голову, Ник увидел Кастора за столом. Облаченный в черный хитон, украшенный тонким серебристым орнаментом, с привычными глазу фибулами в виде весов и меча, поддерживающими ткань на плечах, герцог акамарский выглядел столь же естественно, склонившийся над пергаментом за столом, сколь выглядел бы в седле в разгар битвы. Ник же, очнувшийся на разоренном беспокойным сном ложе, на фоне его вновь казался себе неуклюжим беспородным мальчишкой, ведающим лишь, как ворочать мешки с зерном. — Хорошо ли спалось моему королю? — спросил Кастор вкрадчиво, не отвлекаясь от письма, расслышав, как Ник попытался бесшумно и незаметно подняться с ложа. Мысленно наградив его спину парочкой крепких азских ругательств и удовлетворенный слегка этой малой сокрытой шалостью, Ник процедил сквозь зубы: — О да, герцог. Лучше, чем во дворце. — Отрадно слышать, — в голосе Кастора прожурчала, будто капли яда о дно кубка, легкая и знакомая насмешка, ободренная, похоже, вчерашним поведением короля, — потому что нам придется воспользоваться гостеприимством графа Данакта еще на одну ночь. — Неужели? — фыркнул Ник, подумав, что добровольно не разделит с Кастором ложе еще раз и под страхом остро заточенного меча, но тотчас расслышал в звоне витражных стекол настойчивость грозового ветра. С упавшим сердцем Ник осознал, что ни повозки их, ни легкие походные шатры не справятся с буйством стихии, если в пути их настигнет дождь — здесь, за крепостными стенами лесов, в низине между окраиной ранской земли и ее столицей, ветры подчас не уступали по силе сходящему на акамарские долины суровому дыханию Рипейских гор. Ник вскипел от досады. Хмуро взглянув в спину Кастору, он произнес: — В таком случае велите слугам накрыть мне к трапезе. — Подумав, Ник добавил мстительно: — И помассируйте мне ступни. — Прошу прощения, Ваше Величество? — Кастор наконец оторвался от письма и обернулся на него с искренним недоумением в черных глазах. В глубине их сверкнул недобрый огонь, впрочем, не остановивший дерзость Ника и на мгновение. — Разумеется, я прощаю вас, герцог, — Ник изо всех сил сдерживал полную торжества улыбку, — ведь как не простить дорогого любовника? Весь день Ник с упоением мстил Кастору как за оплошность с ритуалом, поставившим его в роль королевского фаворита в глазах хозяев, так и — пусть справедливости в том было мало — за буйство непогоды, обрушившееся на замок и окрестности непроглядной стеной дождя и воем холодного ветра. Кастор, над чем имел наглость подсмеиваться даже Поллукс, старательно избегавший Ника, но попадавшийся с завидной регулярностью ему на глаза в коридорах замка, терпеливо выполнял каждый королевский каприз. Подносил Нику блюда с фруктами расторопнее слуг, с непроницаемым лицом нарезал плоды смоковницы и груши, чтобы накормить своего короля с рук по первому требованию. Массировал, приглашенный к тому легким жестом, его ступни, опустившись перед Ником на одно колено, трижды омыл их теплой водой с молоком и даже перебрал, раздраженно стиснув челюсти, но не проронив ни слова, волосы Ника, когда тот заявил, что голова его ноет под тяжестью короны, и лишь заботливые руки фаворита могут развеять эту боль. Сам Ник, хоть и раздосадован был остановкой и дальностью ранской столицы, где намеревался продолжить изучение положения дел в регионах, вынужден был признать необходимость стоянки — и, отпустив бремя с нетерпеливого до деятельности сердца, наслаждался игрой, что принесла ему в долгий дождливый день немало веселых минут. Граф Данакт не находил в развернувшемся в стенах его замка представлении ни капли притворства, принимая даже те ухаживания Кастора, что были подарены королю с лицом, уступающим в бесстрастности лишь мраморной статуе, за чистую монету. Он радовался пребыванию Ника в своих землях с простодушием ребенка, овеянного вниманием и признательностью. И вряд ли голову его посещали мысли иные, кроме как о том, что король не забудет его радушия, отправившись в дальнейший путь. Феб то краснел, как маковый цвет, трепеща от ужаса при виде услужливого Кастора, выполняющего каждый смехотворный приказ Ника, то бледнел и опускал глаза. Признаться, и на Ника Кастор, безропотно следующий любому его вскользь оброненному слову, производил впечатление пугающее и тревожное. Ник задумывался ненароком, что нет ничего безопасного в неподвижности змея, затаившегося в высокой траве, но тотчас упрямо напоминал себе, что не проиграет Кастору на поле открытой насмешки. Маттиас предпочел не выходить из покоев, воины набирались сил в казармах, и думать забыв о причудах знати. Ну а Леандр, казалось, был слишком трепетен в отношении к Нику, чтобы хоть словом, хоть поворотом головы дать понять, будто осуждает его действия. Да и взгляд Леандра, приглашенного скоротать время непогоды в обществе короля, к удовольствию Ника, редко отрывался от Феба. — Боюсь, герцог акамарский не простит вам этого унижения, — прошептал Феб, когда Кастор направился в сад. Они с Леандром и Ником расположились у растопленного камина в просторной зале для игры в кости. Ник же, сполна испытав фантазию, под конец вечера потребовал от Кастора кубок со свежей дождевой водой. — А мне кажется, — отозвался Ник беспечно, вновь насилу обуздав голос неясной тревоги, твердящий, будто Феб прав, — герцог от души забавляется. Кастор вернулся спустя полчаса, когда Ник успел забыть о нелепом поручении. Подняв глаза, Ник испытал удивительно отчетливое разочарование: он надеялся увидеть Кастора в насквозь мокром, льнущем к телу хитоне. Но тот, разумеется, не преминул оставить кубок в саду, укрывшись от дождя под сводами замка, а не стоять с ним среди плодовых дерев, дожидаясь, когда он наполнится до краев. — Прошу вас, — голос Кастора, тягучий, подобно меду, заставил Ника оцепенеть и принять кубок дрожащей рукой. Прикосновение к пальцам Кастора обожгло холодом, и Ник устыдился своей прихоти. — Моему королю будет угодно еще что-либо? Свет луны? Снег с вершины Рипейских гор? Леандр издал короткий тихий смешок, не сдержавшись, но немедля, прикрыв рот рукой, уставился на горящие в камине поленья. Феб, со спиной ровной, будто натянутая тетива, беспокойно сжимающий в пальцах ремешок газового хитона, кинул на Леандра укоряющий взгляд. На смуглом некрасивом лице Леандра, обезображенном шрамами по левой стороне, проступил румянец смущения. — Нет, достаточно, — произнес Ник, стараясь за ровностью тона не выдать, что разуверился в веселье устроенных за день выходок. Гроза над замком постепенно стихала, за бодрым треском поленьев таял шум ветра и дождя, обещая продолжение пути грядущим утром. Вечерняя трапеза минула, но Ник стремился отсрочить момент отхода ко сну, а потому предложил, поставив кубок на стол и указав Кастору на незанятый стул: — Партию в кости, герцог? Губы Кастора изогнулись в усмешке. — Если Его Величество проиграет, пожалует ли он мне в награду… — Кастор склонил голову, — молчание и дозволение в ответ на одно из моих желаний? Небесно-голубые глаза Феба распахнулись чуть шире. Казалось, он хотел подать тайный знак, коснувшись пальцами тонкой серьги в ухе, но смысл его предостережения ускользнул от Ника. — А если выиграю я, — отозвался Ник, собрал в горсть игральные кости и убрал в льняной мешочек, оставив на столе одну, — герцог уступит мне своего скакуна в пути до ранской столицы? Ник не внял мольбе в глазах Феба, уверенный в благополучном исходе партии. Пусть Кастор ревностно не дозволял никому подниматься в седло любимого коня — даже если он выиграет, желанием его, человека, радеющего за судьбу Эридана, никогда не станет то, что нанесет вред королевству. Тем более Ник твердо полагался на собственную удачу. В Азе он, как и все мальчишки, в свободные от работы часы постоянно кидал кости. За неимением дорогих материалов, их вытачивали из дерева и прочных плодовых косточек. Подобные кости весили меньше янтарных, которые Ник впервые взял в руки в Архернаре. Однако и за столь короткий срок он наловчился обращаться с янтарными ничуть не хуже. Кастора же за игрой он никогда не видел — и сомневался, что герцог коротал ночи во дворце, оттачивая навык в компании Поллукса или Танаис. — Как будет угодно королю. — Кастор опустился за стол. Леандр смотрел на происходящее со сдержанным любопытством, а Феб — с плохо скрытым беспокойством, покусывая пухлую губу. Условились на одну партию простейшего из видов игры. С целью набрать сто очков быстрее и победить Ник и Кастор могли совершить за ход сколь угодно бросков, складывая значения на гранях костей. Если же игрок выкидывал единицу, он терял все заработанные за ход очки и передавал право кидать своему сопернику. Однако и ход игрок мог завершить в любой угодный ему момент. Кастор уступил Нику право кидать первым. Под его цепким взглядом Ник бросил кость с десяток раз, стремительно набрав в счете до тридцати восьми и ни разу не выкинув единицу. Феб расслабился и перевел дух, едва Ник, опасаясь, что удача ослепит его и заманит в ловушку случайности, решил прервать ход и протянуть кость Кастору. — Блестяще, Ваше Величество! — сказал Феб, захлопав в ладоши. Кастор сжал кость между длинных пальцев. Не столь отточенным и большею частью неловким движением сбросил кость на стол — и тотчас выкинул единицу. По его лицу пробежала тень смутного недовольства. — Ход снова ваш, мой король, — Леандр с живостью наблюдал за игрой, поднявшись на ноги и склонившись над столом подле Феба. Ник бросил еще шесть раз, увеличив свой счет до шестидесяти шести. Будто подталкиваемая невидимою рукой плутовки-удачи, кость не показывала чисел меньше трех, сокращая его путь к победе. — Не бросите еще раз? — спросил Кастор, когда Ник, преодолев отметку в семьдесят, прервал ход и отдал ему кость. Может, лишь отблеск каминного пламени так лег на его бледное лицо, но Ник не увидел в нем предчувствия поражения — напротив, поразительное спокойствие и слабо мерцающий огонек смеха в черных глазах. — Ход ваш, герцог, — произнес Ник, не поддавшись, дабы не выкинуть от дрожи сомнения коварную единицу. Кастор бросил кость увереннее и естественнее, чем в прошлый раз. Шутка ли, но грань со значением в шесть неизменно оказывалась наверху — и принесла Кастору тридцать шесть очков за один ход. — Ловко, ваша светлость! — похвалил Леандр и подарил Фебу, что возмущенно махнул светлыми кудрями, виноватую мягкую улыбку. Когда кость вновь легла в ладонь Ника, она, будто проклятая удачей Кастора, изничтожила вмиг удачу короля. Теперь, как бы ни пытался Ник исхитриться, с его рук сыпались единицы, даря Кастору ход за ходом. Феб едва дышал, прижав пальцы к губам. В груди же Ника поднималось гневное отчаяние — счет Кастора рос и достиг восьмидесяти, в то время как его не сдвинулся более с мертвой точки. Он выкинул шесть и пять, но, опьяненный успехом, бросил, не сумев прерваться, вновь — и получил янтарную единицу. — Как жаль, Ваше Величество… — протянул Кастор, не пряча улыбки: очередной бросок кости подвел его ровно к сотне, — но седло моего скакуна не достанется вам завтра утром. Кастор ни словом не обмолвился о выигранном молчании и дозволении короля, что бы ни означало его желание. Он покорно склонил голову, поднявшись из-за стола, и просил разрешения удалиться. — Я больше ни слова не пророню в беседе с вами, герцог! — проворчал Феб, едва Кастор покинул залу. Он вынул из мочки уха и неохотно вручил Леандру свою серьгу. — Как хотел бы я вымолить ваше прощение… — отозвался Леандр с улыбкой, благодарно приняв выигрыш и трепетно сжав в кулаке. Ник рассмеялся. Он не ведал, когда оба успели назначить ставки и условиться о награде, но, несмотря на досаду от поражения, счел их спор забавным. Тем паче что Феб наконец отпустил необъяснимые волнения, захватившие его с прибытием в Ран, и вновь беседовал с Леандром — а Ник радовался спокойствию его души, как радовался бы спокойствию собственной. Проведя немного времени в приятном общении с герцогами о предстоящей после визита в столицу Рана охоте, Ник наконец покинул их и поднялся в покои. Угли дотлевали в растопленном с раннего вечера камине, и в их густом и тусклом багровом свете смутно проступали очертания ложа. Кастор лежал на краю неподвижно, накрытый широким шелковым отрезом. Длинные распущенные косы спадали на его безмятежное, едва различимое во тьме лицо, грудь вздымалась на мерном дыхании, и Ник с облегчением понял, что ему не стоит ожидать язвительных бесед перед сном. Сбросив плащ и плотный льняной хитон, Ник остался в распоясанном и тонком нательном. Сбросил сандалии, подошел к исходящему паром тазу с водой в углу. Стыдливо повернувшись спиною к ложу, пусть Кастор и спал, измученный за день его поручениями, Ник снял нательный хитон, оставшись нагим, смочил полотенце в горячей воде и с наслаждением омылся самостоятельно. Ни ванны, ни безропотных рук отосланных вторую ночь кряду слуг — Ник будто вновь оказался в Азе, вольный заботиться о теле так, как привык. После, прокравшись бесшумно к ложу, Ник устроился на своей стороне и укрылся шелковым покрывалом, склоненный к подушке грезами о завтрашнем пути. Под потрескивание углей в камине дыхание сделалось глубже, веки налились тяжестью, и Ник с наслаждением, отдаваясь в объятия сна, уловил на краю слуха шелест усмиренного к ночи ветра за витражным окном. Шелк столь приятно скользил по распаренному омовением телу, лаская руки и бедра, касался шеи под витыми локонами, будто волны теплой реки, нагретой за день солнечным светом. О, как же мечталось Нику расправиться с мукой ночных капризов молодого тела, дать ему желанное — и вернуть себе ясность разума! Ник медленно повернулся с бока на спину, ощутив, что шелк махнул выше, огладив его между скованных напряжением бедер. Усталость развеялась под настойчивой поступью разгорающегося желания, он окреп от неосторожности мысли об играх в ванне, которым не дозволил свершиться минувшей ночью. Дыхание сорвалось, Ник распахнул глаза и его тотчас, когда взор прояснился, позволив отделить явь от путаницы сна, захватила дрожь испуга и растерянности — то не он льнул к покрывалу, ища утешения плотских нужд, но ладонь лежащего подле Кастора невесомо вела поверх шелка, касаясь короля там, где сосредоточилось все его желание. — Герцог… — выдохнул Ник, оробев, повернув голову и встретив в темноте взгляд его черных глаз. Кастор не отнял ладони: склонившись над горящим от смущения королем и зарывшись пальцами в шелк, пачкая его душистым маслом, он коснулся крепкого большого члена настойчивее, сорвав с губ Ника хриплый стон, полный отчаяния и дерзновения мыслить о продолжении пытки. В горле сдавило, и Ник еле пророкотал: — Герцог, что вы себе… — Мой король обещал, — шепот Кастора тронул лицо Ника нежнее ветра, черные глаза блеснули в полутьме так близко, как Кастор не оказывался со дня их поединка на мечах, — мне в награду свое молчание… и дозволение. Сердце зашлось частым боем в груди. Ник обещал — и не нарушил данного слова не от чести в сей миг, но от безумства, которым обернулось требование Кастора за выигрыш в партии. Из всего, чего он мог бы просить, он выбрал терзать короля невозможностью отказать ему в ложе. Ник сглотнул, пораженный беспощадностью плена. Знал ли Кастор, какое бремя снял с его груди, запретив ему сопротивление? — Его Величество изнывает от жажды, он столь велик и тверд, — распутный шепот Кастора распалял еще более вожделение Ника, чем близость его пышущего напряжением тела, — что я не дерзну отказать ему в услужении… — Кастор собрал шелк пальцами и сдернул с бедер Ника плотное покрывало. Не в силах отринуть его пристальный взгляд в темноте, противиться его речам и усердию, Ник поднял бедра навстречу умасленной ладони и позволил Кастору обхватить пальцами налитый кровью возбужденный член. В том не промелькнуло неловкости его единственного опыта с младшим братом конюха на сеннице, неуклюжести или грубости. Кастор сотворил с ним всего в несколько плавных уверенных движений то, от чего Ник взвился на ложе, ставшем вмиг горячее раскаленных камней, и издал низкий жалобный стон в тишине покоев. Пальцы Кастора знали доподлинно, как утешить боль нетерпения, и лишили Ника, стремительно скользя по твердой плоти, надежной защиты стыда. Блуждая бездумным, подернутым маревом похоти взглядом по изгибам его совершенного тела, Ник мечтал увидеть Кастора нагим — увидеть, возбужден ли он тоже от утех с королевской невинностью, — но бедра Кастора оказались надежно укрыты шелком. И лишь дыхание его, сорванное и яростное, будто в пылу разделенного на двоих боя, подсказывало, что герцог лишен спокойствия видеть короля уязвимым. Ник схватился за край его покрывала и не посмел, спросив о том взглядом. — Вы — мой закон, — отвечал Кастор с рокотом, и губы его тронула ленивая улыбка, приглашая продолжить начатое. Задыхаясь под жадным взглядом Кастора, оглаженный щедро от тяжелой мошонки до чувствительной гладкой головки его душистыми от масел сильными пальцами, Ник стащил покрывало с его бедер и, опустив робкий взгляд, в темноте различил, а вскоре и почувствовал, когда Кастор прильнул к его бедру, сколь крепким он стал. — Мой король… — прошептал Кастор, склонившись низко над его лицом, ластясь о бедро Ника с животной, постыдной страстью, от которой Ник задрожал, толкаясь в его скользкий кулак, будто его опоили ядом — и тот медленно распространялся по венам, увлекая Ника в агонию лихорадки. Распущенные волосы Кастора разметались по его плечам и широкой, мокрой от пота груди, его губы скривились не то в подобии ликующей ухмылки, не то в оскале. Он застонал вдруг столь тонко и сладостно, что Ника бросило в дрожь от одной лишь мысли, что Кастор может звучать так слабо — и откровенно. — Герцог… — прошептал Ник со слезами в глазах, чувствуя, что ласка вот-вот принесет ему долгожданное удовольствие, равное по мощи которому он не испытывал еще никогда. Он едва слышал себя в коротких паузах между громкими глотками воздуха. — Герцог, — голос его срывался от мольбы, Ник не умел и не жаждал спрятать от Кастора свой восторг, — прошу вас… прошу… — Как прикажет… — Кастор сжал его в кулаке и провел пальцами к изнывающей вершине, — мой король… Кастор прильнул к Нику тесно, ублажая себя о его бедро. И дрожь его пальцев, опыт и пыл, с коими нежил Кастор его член, обходясь с ним, будто с великой драгоценностью, требующей трепета и обожания в каждом касании, заставили Ника закричать и забиться под Кастором, а в следующий миг — окропить его пальцы семенем, излившись на них до капли.