Гнет стимула

Кастор не ожидал, что король достигнет пика столь стремительно, но более — что лишь мгновением спустя, прижавшись к мускулистому бедру Никандра, влажному от масел, последует за ним. Быть может, причиной тому послужил крик Никандра, полный муки и восторга, или то, как содрогнулся он под Кастором, опьяненный настигшим его удовольствием. Но Кастор окропил семенем бедра короля немедля, как встретился в темноте с сытым взглядом его широко распахнутых глаз. О, он бы вечность смотрел, как Никандр, отчаясь выровнять дыхание, не находит сил промолвить ни слова, всласть оглаженный его ладонью. Что столь взволновало медведя? Почему был он так жаден и охотлив до прикосновений?.. Неужели Фебос недостаточно усердно трудился над нуждами короля? Излитый до капли, Никандр бездумно искал в Касторе ласки и покоя — не позволив ему отстраниться, он взял его ладонь и устроил на своей высоко вздымающейся груди. Кастор не смел противиться безмолвному приказу. Завороженный простотой его желания, низко склонившись над ним, Кастор гладил плечи и грудь Никандра, вел пальцами по его крепким бедрам и касался мягкого опавшего члена, продлевая негу своего короля. — Герцог… — сорвалось с губ Никандра негромкое, когда Кастор отпрянул к краю ложа. Грудь сдавило от его тона калеными тисками. Кастор бросил взгляд через плечо, и в мерцании луны, тускло осветившей покои сквозь витраж, улыбнулся ладони Никандра, коей стыдливо прикрыл он себя между бедер. Что с ним творил этот мальчишка? Почему не отказал его настойчивости? Кастор поднялся и, необъяснимо страдая от робкого испуга, что прозвучал в зове короля, решившего, похоже, будто его бросают в разоренном ложе, не решился дразнить его неспешностью. Он подошел к тазу с еще теплой душистой водой, смочил полотенце и немедля вернулся. Опустившись с ним рядом, Кастор омыл Никандра с куда большею охотой, чем подчинялся весь день его ребяческим капризам. Скользя влажным полотенцем по перекатам твердых мышц, он любовался сильным обнаженным телом, ловил его тонкую дрожь. Кастор никогда не прислуживал любовникам после утех, но было особое удовольствие в том, чтобы делать это теперь для Никандра. Кастор ждал с содроганием, что король очнется от грез и отошлет его прочь, но подобного не свершилось. Никандр вспыхнул, когда полотенце коснулось его паха, собрав следы семени, и Кастор увидел, что член его в обрамлении темных кудрей дернулся и окреп. Как же смутили медведя пристальный взгляд Кастора и его улыбка — Никандр попытался сомкнуть бедра, прикрыться ладонью, будто не понимая, как будоражила разум Кастора величина его налитого кровью достоинства, как упоительно было видеть его жаждущим вновь. — Мой король намерен продолжить, — произнес Кастор вкрадчиво, отбросив полотенце в изножье. Никандр, тяжело, загнанно дыша, смотрел в ответ с открытой мольбой, и Кастор отозвался беспрекословным подчинением его воле. — Вы лишены всякого терпения, не так ли?.. Кастор склонился с края ложа за фиалом с маслом. Вылив немного на ладонь и под взглядом Никандра, в коем смешались удивительным образом жадность и смущение, растер по своему еще мягкому, только отозвавшемуся в предвкушении члену. — Герцог… — позвал его Никандр, не сумев сдержаться. Кастор потерял рассудок, увидев, как король, распластанный на спине среди измятых покрывал, раздвинул перед ним ноги, приглашая его взять награду за сегодняшние лишения. Никандр произнес срывающимся шепотом, подняв дрожащую руку и прикрыв ею глаза: — Прошу, сделайте это… снова… Кожа Никандра казалась горячее пламени, когда Кастор, двинувшись навстречу и поставив ладони по обе стороны от его головы, медленно накрыл его тело своим. Кастор жаждал взять его, открытого, покорного, показать ему, с какой страстью следует трахать своего короля, жаждал обладать им целиком в ночь отказа от запретов и безумства обоюдоострого влечения. Но держал себя в узде, напоминая себе упорно, что Никандр и так дозволил обоим слишком многое. Кастор уже украл наслаждение, которое было начертано не ему. Нет, сегодняшней ночью он не опустится до бесчестия требовать от Никандра того, о чем он — что читалось в охватившей его дрожи — мог горько пожалеть на заре. Догадка — смутная, навестившая Кастора вслед за неопытной робостью, с коей Никандр позволил себе поднять бедра ему навстречу и столкнуть их крепкие члены, вслед за его мученически отведенным в сторону взглядом, когда он отнял ладонь от лица, — обрела наконец ясные очертания. — Его Величество, — пораженно спросил Кастор, неспешным движением бедер разделив с ним влагу душистого масла, — не вкушал раньше… этого плода?.. Не оттого ли Фебос не трудился над нуждами короля, что король не пускал его ближе — ибо был до сих пор невинен? Никандр выдохнул, замер под ним, будто уличенный в страшном деянии или постыдной тайне, которую надеялся уберечь. Его дыхание вновь стало частым и неровным, пальцы беспомощно скомкали край шелкового покрывала, и Кастор почувствовал неспокойный бой его сердца, тесно прильнув к его груди. Распаленный, взнузданный мыслью о королевской непорочности, о том, что он, герцог акамарский, быть может, первый муж, перед которым Никандр предстал нагим, которому доверил свое желание, Кастор издал тихий хриплый стон, полный доселе неведомого удовольствия. Ободренный стремлением показать Никандру, чего тот лишал себя доныне и что мог обрести с ним в ложе, Кастор грезил познать Никандра неистовее прежнего, но сегодня — лишь зародить в нем тот голод, который позднее заставит короля умолять. Кастор с упоением, впитывая его смущение по глотку, оглаживал его тело своим. Тесно переплетя их пальцы, держал руки Никандра над его головой и, не прерывая сладостных для обоих, томительно медленных движений своим членом о твердый член короля, всматривался с жадностью в полутьме в красивое смуглое лицо. О, как же манили пухлые, истерзанные укусами губы Никандра прижаться к ним и напиться нежностью поцелуя. Кастор мучил его лаской тем сильнее, чем яростнее хотел недоступного. И в тот миг, когда Никандр сам, плененный долгим взглядом, приподнялся под ним с усилием, стремясь испробовать его губы, Кастор резко отвернул голову. Выдохнув тяжело, раненный до глубины души собственным отказом, Кастор извинился перед Никандром, оставив на его напряженном, солоноватом от пота плече цепь жарких поцелуев, поднялся вверх по изгибу шеи и прошептал в прикрытое витым локоном ухо: — Я знаю правила, мой король… — Кастор прикусил кожу под ухом Никандра и получил в ответ низкий протяжный стон, — ваши губы принадлежат не мне… Никандр взбрыкнул под ним, издав досадливый рык. — Мы отошли, — произнес он хрипло и вскрикнул, едва Кастор, скользнув ладонью между их телами, обхватил его истекающий семенем член, дабы отвлечь от нанесенной обиды, — далеко… от правил… герцог… А-ах… Искры рассыпались по шее и плечам Кастора от его выдоха, громкого и бесстыдного, вслед за которым Никандр, позабыв о неразделенности поцелуя, забившись под ним раненой ланью, позволил обласкать себя от основания к крупной упругой головке. Нежа влажную щелку на вершине ее пальцем, Кастор без устали осыпал шею Никандра и плечи касаниями сухих раскаленных губ, позволял себе короткие дерзновения касаться вскользь его скул и лба. Король не прятал от него наслаждения, размашисто подавался навстречу его пальцам и одною рукой перебирал его спутанные волосы, гладя их невесомо и отстраняя от лица. Как же ласков был с ним неотесанный медведь, как трепетен и доверчив. Кастор боялся — сильнее занесенного над ним в лесу меча, — что сердце его присягнет королю безвозвратно, покоренное его пылающим взглядом. — Ах-х… герцог! Позвольте мне… — Никандр выдохнул незнакомое слово на азском наречии и, пусть Кастор не ведал его значения, он догадался по тону, что это не брань — но нечто столь развязное в представлении короля, что он не решился заговорить о том на общем языке. Кастор издал гортанный смешок, когда Никандр, неуклюже просунув руку меж их увлеченными неистовым танцем телами, обхватил его напряженный член. Никандр сделал шумный глоток и спросил моляще: — Могу ли я?.. — Вы можете, — отвечал Кастор, прижавшись губами к бьющейся на его шее жиле, и повторил вслед за ним то слово на азском наречии, что наконец позволило Никандру отмереть и неловко, будто не сотворял того даже с собою, огладить Кастора в кулаке. Казалось, разрешение напоило Никандра восторгом еще большим, нежели одинокое принятие ласки — он застонал сквозь зубы, откинув голову на подушку. А его пальцы, тронутые дрожью, боязно, но вместе с тем любопытно и деятельно, будто Никандр любою ценой стремился доставить Кастору удовольствие, провели несколько раз от головки к отяжелевшей мошонке. Кастор задышал тяжелее, увидев россыпь звезд под прикрытыми веками. Провел носом по шее Никандра, упиваясь запахом масла и его горячей кожи, ловя созвучие их гулко колотящихся сердец. Впился зубами ощутимее под его челюстью и, показывая Никандру пример, сжимая и нежа его возбужденный крупный член, вовлек короля в новый поток взаимных утех. Кастор прошептал: — Его Величество — усердный любовник. Никандр зарделся, но, прикусив губу, и на мгновения не оставил пыла, с коим ублажал его, одновременно с тем с благодарностью и тихими стонами принимая ответный дар. — Герцог… — Никандр наградил его долгим, пронзенным удивлением взглядом. Кастор уложил его на бок и, прильнув к его разгоряченному телу, остывая, лишь бы не излиться до срока, осыпал его грудь жалящими поцелуями и вновь поднялся выше, проведя губами по твердой линии его челюсти. — Герцог… — в срывающемся голосе Никандра, когда Кастор, остановив его порыв еще на несколько мгновений, огладил широко его бока и плечи ладонями, не осталось и капли терпения, — Я хочу еще вам… — и вновь то азское слово. — Как будет угодно моему королю, — произнес Кастор тягуче, почувствовав, что согласен продолжить. Взял ладонь его, прижал коротко к губам и опустил на свой жаждущий королевской милости член. Никандр, увереннее обхватив его сильными пальцами, издал довольный стон и подался в ладонь Кастора. Ночь влекла их вперед по течению, отдаляя от творящегося вовне покоев, и Кастор не ведал, что случится с ними наутро — перед глазами был лишь Никандр, и лишь он занимал весь разум герцога акамарского.

***

С зарей Кастор бесшумно, оставив спящего Никандра, покинул королевские покои. В соседних, прохладных и пустых, при помощи слуг он омылся и облачился в антрацитовый хитон, надел шелковые рукава и подпоясался, чтобы сесть перед слугой на низкий резной стул и позволить ей заплести себе косы. Бесстрастные умелые прикосновения к волосам вызывали в Касторе проблески неясного раздражения. Он представлял, будто вновь то случилось с ним наяву, с какою нежностью король перебирал его спутанные локоны минувшей ночью, но пальцы девушки, сплетающей прядь за прядью в прическу по последней архернарской моде, отдаляли его от приятных воспоминаний. Терпеть их было подобно муке. Наконец Кастор был готов спуститься во двор и отдать последние указания перед отправкой в столицу Рана. Однако мысли его текли в ином русле, навлекая на него густое томление — ожидания встречи с королем, его взгляда, его приветствия. Кастор гнал прочь манящие грезы. Он терзался мыслью о недозволительности свершившегося и погружался в хмурое уныние тем глубже, чем настойчивее думал о герцоге эриданском Фебосе. Будь то любовь и разделенная страсть, договор верности сердца, стал бы искать Никандр, преданный собственному слову, далекий ото лжи, объятий другого? Нет, то казалось Кастору лишенным правдоподобия. Но если короля и его фаворита соединяли лишь узы дружбы, не для того ли Никандр возвел Фебоса на вершину, чтобы защитить от злого умысла столичной знати и ядовитых языков — что случилось однажды после кончины старого короля? Верно, Никандр держал Фебоса так близко, что лишь безумец дерзнул бы нанести тому обиду. И Кастор не смел просить Никандра отозвать свой щедрый подарок у герцога эриданского. Тем паче, Кастор не задумывался и на секунду о роли королевского фаворита. Он желал Никандра все яростнее с каждым днем, желал обладать им, но жаждал ли отдавать всего себя в ответ? Мог ли он, положа руку на сердце, заявить, будто сделает своего короля счастливым? «С каких это пор, — задумался Кастор зло, проверяя седло своего скакуна в конюшнях, — ты думаешь о счастье короля, но не королевства?» — Вы кажетесь напряженным, ваша светлость, — прожурчал голосок Поллукса слева от Кастора на той ноте, что неизменно подсказывала о желании его уединиться и встать перед Кастором на колени. — Могу ли я развеять ваши горькие думы? — Не сейчас, Поли, — произнес Кастор холодно, не оборачиваясь, и вздрогнул неприязненно, когда юркая ладонь Поллукса, подобрав край его хитона, попыталась тронуть верхнюю часть его бедра. — Что ты творишь, несносный?! Кастор обернулся. В конюшнях не было никого, кроме оканчивающих приготовления слуг, кто осудил бы его порыв даться в плен искусного рта. Раньше Кастору не мешали и слуги, но в сей миг… нет, Поллукс не ведал, сколь мало и ничтожно значило бы его услужение в сравнении с тем, как король в третий раз за ночь излился на бедра Кастора и после, утомленный, уснул в его тесных объятиях. Кастор не собирался предавать свежих воспоминаний лишь потому, что Поллукс чувствовал, если долго не брал его в рот, будто теряет контроль над его разумом. — Неужели вы не скучали по мне, ваша светлость? — Поллукс капризно надул губы. На его лице тотчас расцвела ядовитая улыбка. — Или ночи, проведенные в покоях короля, отбили у вас всю охоту? — Займись делом, Поллукс. — Кастор никак не отозвался на яд его речей, несмотря на поднявшуюся в груди бурю. Он провел ладонью по шее коня. — Напои Антареса. — Пусть тем занимаются слуги! — Поллукс вспыхнул и, тряхнув рыжими косами, бегом удалился прочь со словами: — Вы, верно, дурно выспались, ваша светлость! Кастор, погруженный в размышления о ночи, лишившей его покоя, и об игре в кости, после которой дерзнул стать усладой мук молодого тела короля, предпочел утренней трапезе в замке яблоко, поднесенное одним из слуг. А также общество верного Антареса, что нетерпеливо, предчувствуя долгий путь, перебирал копытами и бился мордой о его плечо, понукая залезть в седло. Когда воины Маттиаса подошли к конюшням, а слуги засуетились расторопнее, Кастор оседлал Антареса и выехал во внутренний двор. Никандру, облаченному в плотный льняной хитон и алый королевский плащ, уже подвели его скакуна. Ловко, почти праздно забрался Никандр в седло и, махнув рукой графу Данакту и его супруге, стоящим на ступенях, лучезарно улыбнулся. Кастор, сжав поводья в кулаке, не сумел отвести взгляда от лица Никандра, овеянного невиданным дотоле светом. Весь он, бодрый, излучающий деятельное нетерпение и радость, показался вдруг Кастору иным, незнакомым еще Никандром. Он обернулся, когда Кастор подвел коня ближе. Поймал на себе взгляд Кастора, и на лице его тотчас проступил густой румянец, а взгляд голубых глаз поспешил потупиться в землю, что заставило губы Кастора против воли изогнуться в усмешке. — Хорошо ли вам спалось, Ваше Величество? — спросил Кастор мягко, склонив голову в приветственном кивке. — Лучше, чем во дворце, герцог... — ответил Никандр, неумело спрятав улыбку, и, взнуздав коня, направился вскачь к распахнутым воротам.