Гнет стимула

Ранская столица поразила Ника с первого взгляда. Маленькие улицы, вымощенные белым камнем и простертые по крутым холмам, что возвысили столицу над окрестностями, причудливо петляли, огибая вытянутые узкие постройки и высокие вековые сосны. Столица утопала в зелени и прохладе под пышными кронами, казалась естественным продолжением леса с ее деревянными домами и зданиями из туфа, искусной резьбой на стенах и колоннах, повторяющей лиственные узоры, и барельефами с изображением диких зверей. Люди, высыпавшие на улицы встречать королевскую свиту, носили одежды закрытые и плотные, но пестрые, из дорогих тканей. Волосы что женщин, что мужчин, отпущенные длинно в угоду ранской моде, убраны были тонкими деревянными гребнями и украшениями из тиса, красного дерева и янтаря. Погруженный в тягость обиды, Ник воспрял духом, едва въехав в городские ворота. Мысли о государственных делах, что ожидали его участия, утешили на время страдания сердца, было поверившего в искренность намерений Кастора. Дерзнувшего видеть в герцоге желание той же силы и безумия, что вспыхнуло в Нике минувшей ночью и проводило в наступивший день. Нет, королю не следовало ставить терзания души своей превыше служения народу. И потому Ник пожелал немедля, распорядившись направить повозки в замок, что являлся горячо любимой резиденцией старого короля, известить местный совет о своем визите. Лишь понимание, сколь поверхностны могут стать его речи без должной поддержки опыта, не позволили Нику последовать путем слепой мести и отослать Кастора прочь. А потому, сопровождаемый Кастором, Маттиасом и Леандром, который воспринял приглашение как великую честь, Ник повернул коня на главную городскую площадь. В столичном булевтерии, единственном, пожалуй, строении из мрамора из тех, что встретились им дорогой, загодя готовились к приезду короля. Члены местного управления уже долго ожидали его в зале собраний, коль скоро в воздухе не витало и духа недавних оживленных бесед, и с рвением поднялись из-за большого дубового стола, встретив Его Величество с улыбками на устах. Ник невзлюбил звучание собственного титула еще с Сурсы, но вынес пытку церемониала и велел совету, заняв место во главе стола, последовать примеру. Знать заметно оживилась при его появлении. Что поразило короля в их лицах, так то союз молодости и зрелости. Если в столице Сурсы он беседовал сплошь с почтенными старцами, занимающими место в совете по праву опыта, здесь Нику были представлены среди прочих и молодые титулованные особы. Однако более всего внимание Ника привлекло присутствие в совете женщины. Графиня Аканта, стройная, почти юная, с пышными русыми волосами, убранными в высокую прическу и облаченная в строгую темно-зеленую столу с длинными рукавами, единственная наследница своего рода, владела территорией на перешейке меж двух самых крупных здешних озер. Крохотными землями, судя по карте Рана, вырезанной на поверхности стола, носящими гордое название Тенистой долины. — Пожалуй, лучшее ранское вино, — приглушенно подсказал Кастор, который, восседая по левую руку от Ника и склонив к нему голову, сопровождал представление каждого комментарием о заслугах его земель. Прекрасно ли владел собою или не обнаруживал в близости, случившейся накануне ночью, ничего волнующего помыслов и чувств, Кастор ни словом, ни жестом не демонстрировал стеснения или растерянности. Он являл собою участливое подспорье королю, не более. Словно все, что случилось как итог их запутанной игры, стало вмиг вопросом решенным, не стоящим дум. Ник мечтал быть столь же холоден и равнодушен в сей миг, но и величественные своды зала собраний не сумели развеять без следа его душевные метания. Он все еще ощущал твердость платана под спиною и видел блеск темных, как бездна, глаз, переживал заново трепет, объявший его в поцелуе, вымоленном, но страстном и сладостном. — Благодарю, герцог, — проговорил Ник сквозь зубы, отряхнувшись упрямым движением головы от морока, и вновь с интересом и затаенным любопытством встретил взгляд серых глаз Аканты. Нику вдруг вспомнились слова Феба о ранских порядках, коими тот пичкал его накануне в замке Данакта. О, лучше бы он думал об этом, а не о губах герцога акамарского, когда ступил на порог булевтерия. Ведь милый Феб предупреждал, что в ранский совет по давним традициям попадали не только за опыт и зрелость, но и за заслуги ума и вклад в развитие промыслов и культуры. Верно, графиня Аканта могла похвастать тем, ибо прочие члены совета, и даже седовласые старики, смотрели на нее, пусть и представленную последней, с явственно ощутимым уважением. Встретив взгляд короля и приглашенная тем к слову, Аканта произнесла звонким, журчащим, подобно лесному ручью, голосом: — Ваша слава обгоняет вас, Ваше Величество. — Неужели? — Ника позабавила легкость, с коей Аканта приняла беседу, не трепеща от одного его взгляда. — И что же обо мне говорят? — Гонцы, прибывшие намедни из Сурсы, — произнесла Аканта, — принесли вести о том, что вы намерены дать свободу рыбному промыслу в их землях. Мы в Ране… — Аканта обвела взглядом присутствующих, некоторые из которых сопроводили речи ее согласными кивками, — горячо приветствуем решение показать королевству истинное богатство Сурсы. И готовы всячески поддерживать соседей. — Аканта склонила голову, сопроводив непринужденность слов своих почтительным: — Ваше Величество. — Значит ли это, — подал голос Кастор, — что мы можем обсудить снижение торговых пошлин? Маттиас, что не укрылось от взгляда Ника, недовольно шевельнулся и нахмурил брови. Однако Ник воспринял вопрос Кастора, заданный в нужный момент, с благодарностью, далекой от неуместных в сей миг недомолвок и обид. Кастор, как и Ник, думал дальше королевской казны, что не пустовала и без пошлин. О народе окраинного Акамара, который довольствоваться мог лишь тем, что поступало в его земли через торговые пути Рана и оттого возрастало в цене. В последние годы в Азе Ник застал общины обнищавшего и бедствующего люда, идущие с севера в поисках лучшей жизни. Земли Акамара, богатые на породы и руду, не баловали благодатной почвой и мягким климатом. Акамарская знать зачастую не могла предложить своим крестьянам ничего, кроме изнурительных работ в каменоломнях и на рудниках взамен на мор и болезни от голода. Как говорили приезжие простолюдины из Акамара, господа отпускали их в путь с легким сердцем, довольствуясь мыслью о ненадобности кормить и лечить больше голов, чем могли позволить себе суровыми северными зимами. Акамар погибал, как погибает растение без должного полива, но Ник не собирался бездарно растрачивать королевские земли, равно как и посылать людей насильно на верную смерть. Лишь Ран, связующей нитью протянувшийся от Сурсы к Акамару, мог стать надежной опорой для возрождения полнокровной жизни тех территорий. — Мы готовы, — произнес глубоким низким голосом старейшина, на которого Ник обратил свой взгляд, — способствовать решениям Его Величества в том объеме, на который наш король рассчитывает. Торговые отношения с Акамаром на сей день представляют для нас предмет волнений. Совет продлился несколько долгих часов. Слуги накрыли к легкой трапезе прямо здесь, в зале собраний, и обсуждения не утихали до тех пор, пока Ник не определил с устойчивой ясностью, что заручился поддержкой знати Рана как в части местных промыслов, так и в торговых вопросах. После Ник пожелал, поднявшись из-за стола и подав совету знак к окончанию собрания, переговорить лично с графиней Акантой. Зная от Феба о достаточно вольных порядках Рана и имея некоторые представления, подаренные проведенными в булевтерии часами, о правах местных женщин, Ник не удивился, что для уединенной беседы, пусть даже с королем, графине не понадобилось сопровождение, как знатным женщинам Сурсы или Азы. Аканта отвесила Нику короткий поклон и направилась следом за ним, шурша подолом столы, в просторный портик, выходящий во внутренний двор. — О чем было угодно узнать Его Величеству? — спросила Аканта своим журчащим голосом, когда они остановились в укромной тени с видом на мраморный фонтан и венчающую его статую лесной лани. Легкий оттиск недоумения отметился в улыбке на ее устах, но серые глаза ее, необъяснимо добрые, смотрели во внимательном ожидании. — Прошу простить мне мое невежество, Ваша светлость, — произнес Ник, изо всех сил припоминая правила малых бесед, столь любимые Фебом, но детали ускользали от Ника, и сам себе он казался неуклюж и смешон в попытках придать словам светской обходительности. — Но в землях, где я вырос, как и в королевском дворце, дамы не принимают участия в государственных делах, и… — Ник поймал в глазах Аканты огонек искреннего веселья и, признав свою несостоятельность перед громоздким чудищем многословия, душившим его порыв, отринул прочь все лишнее. — Графиня Аканта, мне было приятно увидеть женщину в совете! — произнес он честно, донельзя смущенный своей прямотой. Однако собрание, в коем Аканта принимала живое участие, ее готовность предоставить дороги своих земель для проезжих купцов и обеспечить им приют, не оставили Нику и шанса на молчание. — Приятно, что ее заслуги оценены мужами Рана по достоинству. Я надеюсь, вы не сочтете это за грубость, но вы… удивительны мне. Приятны и удивительны… — Ник махнул рукой, — здесь. Аканта рассмеялась, и смех ее показался Нику дивной музыкой. Она не потупила взор, как придворные дамы Архернара, и не залилась во мгновение краской. Лишь подарила Нику еще один поклон и произнесла: — Благодарю, Ваше Величество. Женщинам не место в советах Сурсы, Азы и Сцептрума… не место и в Верховном совете. У нас в Ране все иначе. Позволю себе дерзость предположить, что мы лишены… некоторых предрассудков. Мой отец обучил меня всему, что знал сам, и вверил мне заботу о своих людях и землях перед смертью, и я питаю надежды, что оправдываю его веру. — Аканта посмотрела на Ника первой, и он не стал думать, нарушение ли то этикета или еще один из вольных порядков Рана. Аканта произнесла тише, обернувшись, дабы убедиться, что стражники далеко у дверей в зал собрания и не слышат их беседы: — Я желала бы отблагодарить Ваше Величество за его добрые слова и намерения тем, чем смогу. Это малость, мой король. До меня дошли слухи… о вооруженных разбойниках, что омрачили ваш путь через границу наших земель. — Аканта ступила ближе, и Ник позволил ей то, не спуская взора с ее больших серых глаз в суетном ожидании. — Бесчестие этих людей глубоко ранило меня. Я бы желала стать для короля глазами и ушами в Ране. Даже здесь, среди вольного народа, многие позволяют языкам… быть распущеннее при женщинах, не ведая в них ни веса, ни угрозы своим замыслам. — Аканта поклонилась вновь, и Ник заметил дрожь волнения в ее тонких бледных руках. — Если я выясню больше о недоброжелателях короны, я желала бы стать препятствием на их пути и немедленно известить Его Величество обо всем. В Нике отозвалось немалым напряжением осознание, что слухи о мятежниках столь стремительно распространились по землям Рана и достигли слуха местной знати. Выйдя с Акантой ко внутреннему двору, он хотел выразить ей благодарность за деятельное участие в судьбе королевства, но мог ли он доверять ей? Ее слова о языках, что становились распущеннее в присутствии женщин, зародили в Нике не только проблеск понимания ее натуры и ценности, которую представляла она в глазах совета, но и тень сомнения в необходимости беспечной веры. Аканта не дала поводов думать, будто не верна королевству, но была ли она верна новому королю? Ник не мог уяснить для себя, почему столь тревожным казалось ему то, как скоро Аканта узнала о мятеже. Но, не рискуя нажить недоброжелателя там, где хотел бы видеть союзника, Ник произнес мягко: — Прошу вас быть осмотрительной и осторожной в ваших начинаниях, Ваша светлость. Благодарю вас за неравнодушие, однако не забывайте, что у вашего короля надежная защита, — в сознании воскресли слова Кастора, и Ник вынужден был признать в это мгновение не только их утешительную силу, но и правильность их в окончание случившейся беседы: — Сопротивление мятежников, даже если имеет под собою больше численности, чем та, что была разбита нами на границе, будет подавлено. Никто не имеет права ставить под сомнение имя своего короля. Ник не испытал и краткого отблеска самодовольства, произнеся это, но ощутил, поймав долгий внимательный взгляд Аканты, в коем таилось куда больше, чем мог он прочесть, что поступил верно. Как король, который должен являть собою сосредоточение спокойствия и твердости, не полагаясь беззаветно на ту, кого знал менее дня. Аканта, казалось, хотела бы сказать более уже произнесенного, однако их уединение нарушили прозвучавшие под сводами зала шаги, а следом сквозь раскрытые двери в портик ступил Кастор. Взгляд его задержался на Аканте чуть дольше, чем требовало того вежливое равнодушие. Однако о чем бы Кастор ни подумал при виде графини, что замерла всего в шаге от своего короля, он остановился там же, у дверей залы, и угодливо склонил голову. «Когда тебе, — подумал Ник ехидно, испытав облегчение, едва завидев Кастора, что так вовремя уберег его от продолжения затянувшейся беседы, которая переросла в корне своем обыкновенную дань уважения, — требовалось мое дозволение, чтобы говорить?» — Прошу простить меня, графиня, — произнес Ник, взглянув на Аканту в последний раз, — но сейчас я вынужден оставить вас. Уже на пути в королевскую резиденцию, оторвавшись от Маттиаса и Леандра и кивком головы велев Кастору нагнать его у подножия холма, Ник произнес ему сухо: — Мои покои. В полночь. Есть разговор. Ник взнуздал коня, быстро отправив вскачь, дабы не навлечь на Леандра подозрений, коих тот не заслуживал, и не дать Кастору повод полагать, будто приглашение носило личный характер. Не учел Ник лишь одного. Долгий вечер, перетекший в пиршество в замке, утомительные беседы за столом и танцы ранских девушек и юношей, изображающие сцены охоты, безжалостно отдалили его от полуночи. Ника не манили ни блюда из дичи, ни легкое ранское вино, что велела, как оказалось позднее, преподнести в дар к королевскому столу графиня Аканта. Шум голосов и смеха и звон посуд вызывали в нем вспышки необъяснимого раздражения, навевая безрадостные мысли о попытках обессиленных рук акамарцев опустить инструмент куда глуше этих праздных звуков на неподатливую горную породу. Навевая мысли о голоде и отчаянии вдали от ломящихся от явств столов ранского замка. Все, чего желал Ник, так это уединенной беседы с Кастором. Отринув то, что не касалось короны, разделить с ним свои тревоги и помыслы. Как виделось Нику, Кастор, занявший место в другом конце зала, терзался схожими настроениями. Он ни разу не поднял свой кубок, и взгляд его черных глаз, тяжелый и полный сосредоточения, не покидал нетронутую птицу на блюде. Ника пронзило вдруг иное соображение. Кастор был родом из Акамара. Должно быть, ему куда тяжелее, чем Нику, давались вести об упадке родных земель, и сегодняшний вопрос, поднятый на совете, проистекал из желания его вдохнуть жизнь в увядающее растение, дорогое сердцу. «Если оно у тебя есть», — подумал Ник горько, не удержавшись и поймав его взгляд, внезапно устремившийся выше, к глазам короля, сквозь напоенный весельем зал. Ник плевал на уговор встретиться в полночь. — Наслаждайся вечером, — велел он Фебу, подарив ему успокаивающую улыбку. Едва ли она обманула милого Феба, что тотчас вернул кубок на стол и наградил короля изумленным взглядом голубых глаз, но Феб не промолвил ни слова в присутствии местных вельмож. Лишь покорно склонил голову. Ник поднялся на ноги и, жестом велев присутствующим продолжать без него, пошел к дверям. Он знал, что Кастор найдет повод отлучиться следом, а потому немедля направился в королевские покои.