Гнет стимула

Ник мерил широкими шагами натопленные покои. Менее всего хотелось думать ему о похождениях старого короля, что любил ранскую резиденцию и любил, верно, это просторное мягкое ложе, едва ли служившее прежде одиноким и лишенным страстей ночам. Однако взгляд Ника то и дело цеплялся за позолоченное изголовье, вышитые лиственными узорами зеленые подушки и ярко-алый плотный балдахин, при виде которого содрогался с ужасом в Нике его скромный королевский вкус и дергался левый глаз. В иных обстоятельствах Ника бы не смутил отчетливый дух любовных утех, пропитавший эти комнаты насквозь. Однако сегодня, в свете уединенной беседы с герцогом, которой искал он, сами стены навлекали на него неподобающие мысли. Стражники, предупрежденные о визите, не препятствовали ему на пороге, и потому Ник вздрогнул от неожиданности, когда тяжелые двери сомкнулись за спиной ступившего внутрь Кастора. — Вы желали видеть меня, Ваше Величество, — произнес Кастор, и Ник не сдержал усмешки: взгляд герцога акамарского, невольно устремившийся к пестрому ложу, во мгновение наполнился явственным отвращением. «Какая нелепость, правда?» — хотелось спросить Нику весело, но он вовремя прикусил язык и нахмурился. Он не хотел показывать герцогу, будто пленен мыслями о нем и жаждет далекой от навязчивой почтительности манеры, что сложилась в их общении, равно как и давать ему повод полагать, что забыл вмиг о требовании приказа в небольшом лесу близ столицы. — Я хотел обсудить с вами сегодняшний совет, герцог, — произнес Ник сухо, с необъяснимым удовольствием обнаружив в лице Кастора уязвленную оторопь, скоро сокрывшуюся под маской бесстрастности, но не оставшуюся незамеченной. Вероятно, герцог рассчитывал на иное, покинув пиршество. Ник передал Кастору разговор с графиней Акантой и ее щедрое предложение. Выслушав его со вниманием, погружаясь от слова к слову в мрачную задумчивость, Кастор подошел к массивному пустому столу, единственному, пожалуй, что в покоях не кричало о предпочтениях старого короля. Проведя пальцами по краю и устремив взгляд на витражное окно, Кастор спросил: — Вас беспокоит, что вести о мятежниках столь быстро достигли графини? Ник кивнул, ни капли не пораженный тем, что Кастор без труда облек его волнения в слова. — Тому виною я, — сказал Кастор, обернувшись на него от стола. Ник с непониманием уставился в темные глаза Кастора. И вдруг пронзило его свежее воспоминание о первом пробуждении в замке графа Данакта. Письмо, которое Кастор писал, прежде чем Ник проснулся и был поставлен в известность о непогоде, должно быть, и назначалось графине. — Мне стоило, — проговорил Кастор сдержанно, — предупредить вас. Герцог сурский Леандр велел своим людям обыскать пограничные леса. Но я счел это… недостаточной мерой в поисках истоков мятежа. — Графиня не сказала мне, — поразился Ник, — о вашем письме. — Вас невозможно скрыть от чужих глаз и ушей, Ваше Величество. А глаза и уши имеют порой даже стены. — В темных, будто окрепшая ночная мгла, глазах мерцали отблески каминного пламени и угадывалась кипучая деятельность мысли. — Но до тех пор, пока мы не знаем поименно всех союзников вашей власти и всех недругов, я предпочел бы находиться между теми и другими. Знать о замыслах и тех, и других. — Вы полагаете, — спросил Ник серьезно, — что графине Аканте можно довериться? Ник не произнес того вслух, но Кастор, верно, услышал в вопросе. Доверяя не Кастору самому, но его преданности королевству, Ник ощущал со всею непоколебимостью этого знания: пока Кастор находил в нем схожесть мыслей и устремлений на благо Эридана, преданность его распространялась и на голову, что носила корону. — Из всего ранского совета я бы доверился ей одной, — признался Кастор тотчас. Его тонкие губы неприязненно скривились. — Народ Рана вольный не только в нравах, но и в непостоянстве мнений. При старом короле, помнится, ни один из этих почтенных мужей и словом не обмолвился про Акамар, погибающий без крепких торговых соглашений. Но я помню… — Кастор вскинул на него непокорный и гордый взгляд, заставивший сердце Ника дрогнуть, а мысли его — обратиться вновь к несчастливцам бесплодной земли, из которой герцог был родом. Таких же непокоренных и упорных в жизни и надеждах на солнце, что взойдет над их землями и отплатит теплом за годы нужды и терпких страданий. — Я помню, — произнес Кастор твердо, — как графиня Аканта посылала повозки, нагруженные провиантом, вином и тканями, на север, когда того не делал никто. Не требуя взамен ничего. Я знаю женщин, подобных змеям, — Ник ощутил горечь в словах его, и в памяти из дымки холодного тумана, что ступает на землю с рассветом, возникло бледное лицо красавицы Танаис. Кастор продолжал: — которые ищут в низкой траве беззащитных, чтобы ужалить. И знаю женщину, подобную могучему дереву, которая дает беззащитным приют. Она не столь искусна в интригах, как хотела бы полагать. Но она честна сердцем. И если вы хотите совета, Ваше Величество, графиня Аканта — верный союзник вам. В особенности после сегодняшнего совета. Долгая речь Кастора подошла к концу, развеяв без остатка сомнения Ника и утешив его тревоги. — Отчего вы считаете, будто дело в сегодняшнем совете? — лишь спросил он, не находя тому причин. — Слушая вас, невозможно оставаться глухим к тому, с какой силой вы жаждете не выгод от земель, а выгод для людей, которые их населяют, — просто отвечал Кастор, и Ника обуял жар смущения, едва взгляды их пересеклись, и с губ герцога сорвалось тихое, тронутое музыкой благоговения, с коим говорят о великой драгоценности: — И для людей Акамара. Ник сделал неровный шаг к камину, сжав пальцы в кулак и тотчас разжав. Посмотрел на пламя, что слабо дремало на углях, исполнив свой долг. Воздух был напоен его жаром, но Ник ясно сознавал, что вдох полной грудью не давался ему вовсе не из-за духоты покоев. — В Азе, — произнес он глухо, положив ладонь на камень каминной полки, по-прежнему прохладной и давшей опору взятому дрожью телу, — мне встретилось немало акамарцев, странствующих… бегущих с севера от невзгод. Не гнушающихся любого труда, добродетельных и не зачерствевших душой, невзирая на то, что выпало на их долю. Я и подумать не мог, что однажды… столь крошечному и ничтожному человеку, которым я был, будет дарован шанс исправить их покалеченные судьбы… — Ник замолк, подняв голову и обернувшись. Кастор стоял в неподвижности у стола, не спуская со своего короля долгого взгляда, значение которого Ник опасался искать в миг их обоюдной открытости. Ник отошел на середину покоев. — Значит, я приму предложение Аканты завтра же на королевской охоте. Благодарю вас за уделенное время, герцог. — Раздосадован ли был необходимостью отослать Кастора прочь или подчинен биению раненого сердца, однако Ник произнес: — Не смею задерживать вас от возвращения на пиршество. Должно быть, Поллукс заждался вас. Кастор молчал нескольких удивленных секунд. — Если бы мог, я вернулся бы в зал, — произнес он наконец тоном, в котором пророкотало далекое эхо гнева, и сделал шаг навстречу Нику. Серебряные фибулы его черного хитона блеснули в свете зажженных масляных ламп, сверкнули и черные бездонные глаза, во глубине которых Ник находил что угодно, кроме спокойствия. — Если бы мог, я бы убедил его немедля, что ему не стоит видеть во мне поддержки вашей воли. Но вы путаете все мои планы, Ваше Величество. — Я мешаю вам плести интриги, герцог? — фыркнул Ник, огорченный мыслью о том, что ничто в королевстве, похоже, не решалось без тонкости закулисной игры, по праву искренности и правоты. — Вы мешаете мне сохранять ясность рассудка, — процедил Кастор яростно, более не удерживая в узде огня, захлестнувшего его единовременно с новым шагом. Ник замер, когда Кастор оказался на расстоянии вытянутой руки, вновь плененный его взглядом, неуловимой для понимания, и вместе с тем нестерпимо близкой натурой, что волновала мысли, внушала сердцу трепетный и скорый бег, — каждым своим действием. Каждым словом. Собою. — В чем же еще я повинен? — спросил Ник, приложив немало сил, дабы сохранить твердость голоса, но не возымев в том успеха. Ник не ожидал от Кастора этих слов, не надеялся увидеть вновь свидетельства трещин на ледяном панцире, который, казалось, надежно сокрыл сердце герцога. Неужели он лгал так искусно? Или готов был, бросив гордыню к ногам его, признать без принуждения, что желал минувшей ночью не игры, а своего короля? — В вашей непримиримой честности, — ответил Кастор жестко, не раздумывая и секунды, и еще один шаг его изничтожил шансы Ника взять власть над чувствами и не выдать, насколько взволновала его надежда на прикосновение. Ник мечтал ощутить его горячие ладони на своем теле, однако не стал бы ни просить, ни требовать того вновь. Ни одна сила в мире не переломила бы его решения не унижаться до приказа. Кастор произнес, неотрывно глядя Нику в глаза: — И в поиске честности в других. Это погубит вас, как однажды погубило меня. Жадный глоток раскаленного воздуха ожег грудь Ника. Весь он, как статуя, отлитая из бронзы и гордости, не шелохнулся, не подарив Кастору ни единого знака расположения к тому, но Кастор немедля оказался ближе, чем дозволяли приличия. — Я не просил тебя, — сказал Ник тихо, ощутив жар его дыхания на своих губах. От неожиданности и в томительном ожидании того, чему не хотел противиться, позабыв про почтительность обращения. — Ты прав был в том, — произнес Кастор хрипло, обратив нечаянную оплошность Ника в обоюдную дерзость. Он поднял ладонь и провел тыльной ее стороной вверх по шее Ника, заставив присмиреть на робкое мгновение его дыхание, — что не должен просить. — Кастор… — имя его, сорвавшееся с губ Ника вместе с суетным выдохом, предрешило следующее мгновение. Черные глаза вспыхнули уже знакомым огнем, который прошлой ночью лишил Ника помыслов о сне. Кастор двинулся навстречу, одну ладонь устроив в волосах Ника, а другою прижав его к себе за пояс крепко, как выхватывают самое дорогое из дома, объятого ненасытным пожаром. Губы Кастора встретились с его губами отчаянно, словно в борьбе, что обратилась в тот же миг, как герцог понял, что не будет отвергнут, в сладостную неспешность. О, сколько прекрасной муки подарил этот поцелуй! Сердце Ника билось в груди подобно раскатам грома в разгар бури, он рвался в объятия Кастора, обхватив руками его шею, будто стремился слиться с ним воедино. И ничто во всем мире не трогало Ника так, как дрожь в теле Кастора, сладость его рта и губительная для обоих, явственно ощутимая искренность желания напиться друг другом. Невосполнимая, глубокая жажда, коей мало было нескольких украденных минут. — Мой король… — надлом в голосе Кастора и его долгий взгляд из-под темных ресниц, когда он прервал поцелуй, заставили Ника затрепетать, — не должен прощать мне нанесенной обиды. Кастор провел пальцами по его пылающей щеке, дотронулся до губ и, опустив руку на грудь Ника, встретил его изумленный взгляд. Ранее Ник не мог представить Кастора ищущим чьего-либо прощения, облекающим вину свою в слова, равно как и не мог вообразить, что станет тем, кто услышит из его уст признание в неправоте. Из горла Ника вырвался слабый неотчетливый звук, полный откровенного нетерпения. Одной рукой Ник огладил ладонью нетугое плетение его кос, а другою — привлек Кастора за талию грубым, ревностным рывком и приник к губам его вновь, восполняя мгновения разлуки. Кастор отвечал ему с пылом, что разбил вдребезги глупые помыслы о беспросветном льде в сердце его и игре, в которую герцог не сумел бы вложить столько чувства и влечения. Ладони Кастора, лаская, двинулись по плечам его и спине поверх плотного хитона. В поцелуе он терзал губы Ника с настойчивостью, коей требовал тот теснотой объятий и протяжными, молящими стонами. Ник желал бы, проведя рукою по мускулистому твердому бедру его и задрав хитон из плотного шелка, познать большее даже на лишенном вкуса ложе без пестрых подушек, которые сбросил бы на пол. Однако сквозь мед этих грез пробилось веяние прохлады: Ник вспомнил с содроганием о том, что более не были они в замке графа Данакта и не притворялись отныне любовниками в угоду традиции и окропленного кровью вина. О том, что отныне ночи его должны протекать в компании фаворита, но не ближайшего советника короны. — Нам следует… — произнес Ник с болью отчаяния, прервав поцелуй и склонив голову, дабы не встречать его взгляда и не дозволять себе малодушия передумать, — нам следует… — Верно, — откликнулся Кастор голосом, в котором не отзвучала доныне дрожь нетерпения, вскользь коснувшись волос его. Разомкнул объятия и неохотно отпрянул на шаг. Когда Ник поднял глаза, Кастор упорно смотрел в сторону, избегая встречи их взглядов, словно опасаясь в сей миг того же. — Ваш фаворит вскоре захочет отойти ко сну, мой король. Нам следует разминуться сегодняшней ночью. — Да. Ник проклинал себя за остроту той тоски, что понукала остаться в руках герцога акамарского. Однако он понимал с ясной памятью принесенных клятв, что до тех пор, пока Феб не узнает о чаяниях своего короля, он может невольно поставить под удар досужих сплетен всех троих. Не желая того, Ник мог сотворить из друга своего предмет насмешек свиты и тем паче — Маттиаса. Нет, Ник должен был сообщить милому Фебу, во что вовлекал его безумием вспыхнувших в нем чувств. Он желал бы для Феба иного статуса и положения при дворе, сделать его приближенным к королю, но не любовником в глазах местной и столичной знати. Однако не хотел, чтобы в ближайшие дни, а быть может, недели и месяцы, окружение заподозрило в том прямое участие герцога акамарского. — Прошу вас, уходите сейчас же, герцог… — произнес Ник горько, сомкнув ладони в кулаки и отвернув голову к окну. — Спокойной вам ночи. — Спокойной ночи, Ваше Величество. Ник услышал его нетвердые неспешные шаги к дверям, словно Кастор стремился продлить тем самым прощание, запечатлеть в памяти мгновения их близости и уединения. — Кастор… — вновь сорвалось с губ Ника, когда тот было толкнул тяжелые створки. Сердце молило лишь об одном — увидеть его лицо перед сном еще раз и унести его в долгие грезы. Кастор замер, и Ник дозволил себе слабость, дерзнул украсть малость: — Взгляни на меня… Кастор обернулся, и Ник жадно вгляделся в черты его бледного красивого лица, в черные глаза, безустанно ласкающие взглядом в ответ лицо Ника. — Что ты творишь? — спросил Кастор, быстрым шагом вернувшись обратно. Обхватил его за плечи и произнес шипяще прямо в губы его: — Что ты со мной творишь, мальчишка?.. Поцелуй, недолгий, единовременно страстный и нежный, будто Кастор винился перед ним в невозможности остаться и утешить боль в груди его, отозвался в Нике сладостной истомой. Не сказав больше ни слова, на прощание одарив его едва заметной улыбкой на устах, Кастор развернулся и стремительно покинул покои, захлопнув за собою двери.