Гнет стимула

— Никому иному, — произнес Ник той же ночью после рассказа, что взял начало от поединка на мечах во дворце и решения Кастора поддаться и завершился сегодняшним его визитом в королевские покои, — я не могу облегчить душу. Подло было бы лгать тебе. Вышагивая от стола к камину босыми ногами, Феб беспокойно теребил пояс просторной длинной туники для сна. — Вы влюблены! — воскликнул он наконец пораженно, остановившись и обратив на Ника внимательный взгляд небесно-голубых глаз. — Может статься, — отвечал Ник с уклончивой робостью, расположившись среди пестрых подушек на ложе. — Я полагал, — произнес Феб, и лукавый блеск тронул глаза его, — вы на дух не переносите герцога акамарского. Ник не знал, что за силы заставили его улыбнуться Фебу в ответ. Верно, то было забавно, ведь оказалось, одно нисколь не препятствовало другому. На лицо Феба, оживленное и полное любопытства, набежала тень грусти. — Я буду помехой вам… — проговорил он удрученно, тряхнув светлыми кудрями. — Потому мы должны придумать, дорогой Феб, — с жаром откликнулся Ник, сев на краю ложа и с усилием отринув манящие грезы, захватившие его с отзвучавшими откровениями, — как сделать тебя приближенным короне, но не любовником в глазах знати. Пусть думают, что страсть наша уступила место дружбе. Ник не произнес того вслух, но с наслаждением представил, что Феб, освобожденный от негласных клятв, сумеет наконец открыть Леандру с чистым сердцем свои благосклонность и расположение. — Я знаю, — проведя минуту в задумчивом молчании, просиял вдруг Феб, подбежав к ложу, и положил ладони Нику на плечи, — кое-что о ранских порядках королевской охоты! — Я в том не сомневался, — рассмеялся Ник, усадив его с собою рядом. — Ну же, герцог, расскажи мне.

***

Утром следующего дня маркиз Флегонт, хранитель Королевского леса, доложил, что люди его тщательно прочесали территории, отведенные под забавы Его Величества, свиты и гостей, устроили охранные посты по периметру угодий, подготовили охотничьи дома, таящиеся в вырубленных подлесках, и отобрали дичь — трех ланей, оленя, назначенного самому монарху, и нескольких куниц, куропаток и зайцев. Благо охота призвана была стать не столько увеселительной прогулкой, сколько данью традициям и политическим ритуалом, демонстрирующим расположение монаршей особы жителям Рана, выставленную дичь загнали в просторную, но окраинную часть леса, с трех сторон окруженную рекою. Никому не надобно было, чтобы мероприятие растянулось на долгие дни и вынудило короля и свиту его излишне утомиться в поисках добычи. С зарей слуги облачили Кастора в тонкий нательный и плотный верхний хитон с серебристым узором, туго затянули кожаные поножи на икрах его и перевязали набедренные защиты для седла. Пока служанка занималась плетением кос Кастора, Поллукс, что ночевал в гостевых покоях, неугомонно вился вокруг него, не скрывая дурного настроения и вящего негодования. — Ежели вы не желаете меня более, герцог, зачем таскаете за собою? — спросил он звонко, с обидой, встав перед Кастором. Демонстрируя в свете окна упругое молодое тело, едва ли прикрытое богато украшенной портупеей и газовыми полупрозрачными одеждами. Кастор равнодушно отвернулся, испытав лишь недовольство и раздражение от безыскусной попытки предложить лучшее, что Поллукс видел в себе. — Я мог бы наслаждаться комфортом дворца, а не сидеть в скучных замках, пока вы тратите время на… Глаза Поллукса горели, губы дрожали от нежелания языка держать в себе догадки, однако Поли не был ни отчаянно глуп, ни слепо, беззаветно покорен любви, чтобы при слугах и раскрытых дверях вслух обвинить Кастора в изменившихся пристрастиях. Поллукс смолчал, ибо боялся немилости еще большей, нежели та, которую он навлек на себя гнусной выходкой с герцогом эриданским. Однако Кастор, овеянный мрачным духом, понимал, что трусливому осторожному молчанию отыщется граница там, где Поллукс найдет защиту от его гнева. Нельзя было отпускать Поллукса ни во дворец, ни под власть Танаис, что, судя по последнему письму, намеревалась задержаться в Акамаре. — У тебя есть вино и тот мальчик-шлюха, — произнес Кастор пренебрежительно, холодно встретив его взгляд, — который ублажал тебя ртом всю ночь. Ты не останешься безутешным, Поли. Из горла Поллукса вырвался жалобный сдавленный звук, лицо исказила гримаса вины, что проявляется не от угрызений совести, но от досады пойманного за руку наглеца. Кастор не преследовал целью устыдить его, ибо к тому душа Поллукса давно не имела способности, лишь напомнить, чьему кошельку и чьей незыблемой власти на самом деле присягают глаза, уши и трепливые языки слуг. Никандру, должно быть, то не пришло бы в голову, не приемлющую хитрости и закулисной борьбы, однако Кастор заблаговременно заручился верностью парочки стражников и старших слуг, оберегая королевскую наивность от возможного скандала. — Удачной вам охоты, ваша светлость, — прошелестел понятливо Поллукс, отвесив ему низкий поклон, и, опустив рыжую голову, поспешил скрыться с глаз и из помыслов Кастора, забрав с собою и дурное настроение, и капризы. Отправляться решено было к исходу того же часа, не дожидаясь, когда латунный диск солнца полностью явится над кромкой горизонта. Кастор почувствовал, как встрепенулся под ним Антарес, переняв неспокойную дрожь своего всадника в ожидании появления короля. Никандр ступил во внутренний двор, сопровождаемый стражей и Фебосом, несшим свой лук и колчан. Сердце Кастора замерло на мучительное мгновение, что развеялось и принесло сладость, едва король наградил его скорым сияющим взглядом, прежде чем оседлал коня. Иное изумило Кастора. Фебос, что по долгу фаворитства и ранской традиции должен был облачиться в те же цвета, что и король его — белый и алый, — избрал для церемониала охоты темно-зеленые, как и Леандр, одежды, свидетельствующие о расположении монарха, но отнюдь не разделенной любви. «Неужели, медведь, ради меня ты отказался от своего фаворита?» Тонкости решения, очевидно, принадлежавшего искушенному в этикете герцогу эриданскому, оставалось лишь позавидовать. Заинтересованные взгляды знати, собравшейся во дворе резиденции, без устали сопровождали короля и Фебоса. Открытая демонстрация не разлада, который между бывшими любовниками подчеркнули бы иные цвета и холод в общении, но благодушия сохраненной дружбы и доверия, возбуждала их любопытство, однако не давала пищи к продолжительным сплетням. До самого Королевского леса Кастор не обмолвился с Никандром ни единым словом и не обменялся ни единым взглядом. Фебос вел гнедого коня своего шаг в шаг с королевским скакуном. И едва Никандр, напрягая широкие плечи под тяжелым алым плащом, намеревался обернуться на Кастора, следующего позади, ладонь Фебоса дерзко касалась локтя своего короля, упреждая от неверности решения. Осмотрительность герцога эриданского восхищала Кастора. Зная, что даже короткий взгляд сумеет пустить корень досужих сплетен, с которым не справится позднее ни один плуг, Фебос не дозволял Никандру дорогой показывать, что стало причиной угасшей между бывшими любовниками страсти. Кастор жаждал быть терпеливее и равнодушнее в глазах местной знати, воодушевленной грядущей охотой. А потому он крепче сжимал поводья в руке, но помыслы его, что ранее были бы захвачены исключительно ловлей дичи и остротою копья, неминуемо искали возможности к уединению с Никандром. Под сенью леса прозвучали позывные рогов. Лучшие гончие, отобранные лично маркизом Флегонтом, тотчас, едва минули охранные посты в лесу и сошли с широкой проезжей дороги, взяли след и, огласив окрестности задорным лаем, дали начало охоте. Кастор скоро потерял короля из поля зрения. Он лишь видел, как Никандр, сопровождаемый Фебосом и графиней Акантой, весьма ловко управляющейся в седле, несмотря на избранное в оружие массивное копье, и несколькими стражниками, ринулся между нечастых сосновых стволов в погоню. На долгие часы королевская охота разделилась на три лагеря, преследуя быстроногих пугливых ланей и выискивая королевского оленя. Зов рогов слышался теперь отовсюду, то отдаляясь, то сливаясь воедино, если случалось угнать двух животных навстречу друг другу. Кастор избрал компанию Леандра и двух ранских герцогов, и к исходу третьего часа гончие, распаленные безустанным бегом, подстрекаемые криками герцогов, наконец загнали лань в ловушку у небольшого оврага. Охотники окружили лань, и впереди всех выступил Кастор, отбросив копье оземь и обнажив без сомнения простой охотничий нож. — Позвольте мне! — крикнул Кастор, завидев, что лань, обездвиженная страхом из-за рвущихся и скалящих пасти гончих, не находит путей ко спасению. Герцоги остановили беснующихся коней. Кастор развернул Антареса боком и легко выпрыгнул из седла, крепко обхватив тонкую шею лани правой рукою. Дабы левой молниеносно, стремясь не причинить медлительностью страдания загнанному зверю, взмахнуть ножом и в одно движение лишить лани духа. Леандр и оба ранских герцога окриками отозвали раззадоренных гончих и вверили их заботам псарей. Кастор же, опустившись на землю и уложив безвольную голову лани себе на колено, снял с пояса бечевку с янтарной каплей и обернул вокруг тонкой лоснящейся шеи. — Великий поток заберет твою душу, — произнес Кастор негромко и, поднявшись на ноги, велел псарям маркиза увести гончих, а слугам — перевязать и погрузить лань на Антареса. Кастор встретил в долгом взгляде Леандра проблеск облегченной благодарности, едва все они повернули обратно к охотничьему дому, назначенному королю и его приближенным. Пусть они не обмолвились о том вслух, но оба знали не понаслышке, что ранская знать любила измор и долгий гон дичи, равно как и жестокость расправы, которая по давним обычаям первой эпохи означала щедрую кровавую жертву старым богам. Кастор не видел в том ни забавы, ни необходимости в нынешние времена, а потому взял на себя смелость лишить ранских герцогов удовольствия растерзать лань перед убиением. Дабы смягчить в угоду связям, что нужны были Никандру в этих землях, недовольство ранских герцогов, у охотничьего дома Кастор распорядился передать им трофей. — Это дар короля, — добавил он, что немало утешило негодование герцогов и вернуло утерянное было приятельство совместной охоты. Оба герцога покинули их с довольными улыбками на устах. Маттиас в окружении двух десятков людей вернулся из леса спустя еще пару часов с пустыми руками. Мрачнее тучи, измученный долгой охотой и израненный лицом и руками ветвями деревьев, он утерял всякое желание разделять радость за общим столом и в сопровождении стражи взял обратный путь к столичному замку. Никандру же, Фебосу и Аканте, а также веселой толпе знати, что, как подумал Кастор ядовито, лишь мешалась под копытами их скакунов, удалось выследить и убить королевского оленя. Мощную, исходящую паром тушу, увенчанную тяжелыми рогами, под крики и смех выгрузили на повозку во дворе охотничьего дома. Фебос снова сыграл на местных традициях. Кастор увидел в шее оленя одну из его метких стрел. Никандр дозволил ему этот выстрел, чего никогда бы не дозволил король своему фавориту, но в качестве величайшей милости мог подарить верному подданому короны. Разрешил Фебосу и теперь, встав перед ранской знатью с гордо поднятой головой и стряхнув светлые спутанные кудри со лба, объявить во всеуслышание, что Его Величество распорядился отправить тушу королевского оленя в столицу к городскому празднику в знак своей благодарности за гостеприимство. Знать встретила волю короля с воодушевлением. К трапезе в охотничьем доме, что располагал простором пиршественного зала, была подана третья лань, которую выследили вместо Маттиаса Леандр и Аканта, возжелавшие вернуться в седла, а также мелкая дичь, овощи и вино. В королевскую резиденцию, шумно отпраздновав, вернулись поздним вечером. Кастор отправился в покои и принял горячую ванну, позволив слугам омыть себя после изнурительной погони сквозь лес и расчесать гребнем мокрые чистые волосы. Томимый волнительным ожиданием, он облачился в антрацитовый хитон, закрепив его серебряными фибулами на плечах, и ждал, меряя покои широким шагом, тихой поступи слуг. Первая из прикормленных пташек принесла ему к исходу минувшего в безвестности часа, что слуги подготовили Фебосу отдельные покои и сопроводили герцога ко сну в его новом статусе. Вторая явилась немногим позднее и доложила, что коридоры пусты, а король отозвал всех слуг своих до наступления зари и велел страже нести дозор внизу лестниц. Кастор был испит ожиданием сполна, а потому тотчас покинул свои покои и в сопровождении слуги, проведшего его с масляной лампой узким коридором для челяди, вышел к дверям королевских комнат. Слуга растаял среди теней, угодливо поклонившись и крышкой погасив чадящее пламя лампы. Под неистовый бой сердца, желавшего о том весь день, Кастор ступил ближе и без промедления толкнул тяжелые створки. — Я велел не тревожить меня до… — начал было Никандр гневно, обернувшись и отняв смоченную в воде и душистом травяном настое губку от раненого ветвью плеча, но замолк. Его светлые глаза, яркие на фоне смуглого лица, подобные глубинному цвету эриданской реки в ее истоке, широко распахнулись. С манящих приоткрытых губ сорвался короткий изумленный звук. Верно, Никандр не мог распознать, сон ли то, забравший его от усталости, что принесла королевская охота, или явь. Хитон его без расстегнутых фибул спал с плеч и держался лишь на поясе, прикрывая бедра. Судя по каплям, которые блестели в свете ламп на смуглой коже, и еще не остывшей, исходящей паром ванне, Никандр только закончил самостоятельное омовение. Должно быть, король, невинный и стеснительный в вопросах обнажения, не жаловал безропотных рук слуг на своем теле. — Его Величество позволит мне?.. — спросил Кастор, захлопнув за собою двери, подошел к Никандру и забрал губку из его ослабшей руки. Никандр кивнул, опустив смущенно взгляд. От Кастора не укрылся густой румянец, проступивший на щеках его, перед тем как король покорно повернулся к нему спиною. Кастор смочил губку и бережно провел ею по плечам Никандра и спине. Сердце медведя стучало столь часто и гулко, что Кастор ловил отчетливо каждый его удар, касаясь не только губкой, но и пальцами горячей кожи и напряженных мускулов. Больше лаская, нежели омывая уже чистое тело Никандра, Кастор произнес негромко ему на ухо, приблизившись со спины: — Аканта, кажется, сегодня была покорена тобою еще сильнее. — Кастор не ведал, отчего в голосе его послышалась дрожь, будто верность графини равно была приятна ему и вместе с тем его раздражала. — Мы можем рассчитывать на ее поддержку. — Ты хочешь говорить со мной о графине? — спросил Ник хрипло, недовольно поведя плечами, и развернулся к нему лицом. — Нет. — Кастор с невозмутимостью и затаенным весельем провел губкой по его широкой груди, чувствуя на себе его пристальный и пылкий взгляд, но упрямо не поднимая глаз. Зная, что покорится ему немедля, и с болью и наслаждением отодвигая этот миг. — Признаться, я утомлен разговорами. — Я тоже. — Никандр вырвал губку из его рук и отбросил на пол. Кастор оказался в ту же секунду в его крепких объятиях и с неутолимым голодом откликнулся на его поцелуй.