кончится лето

      Перед выездом на стадион, где проходила церемония открытия Олимпийских игр, оставалось еще порядка сорока минут. Посольская команда ОКР, в составе которой были именитые спортсмены, выступающие теперь как корреспонденты Первого канала, расположились в небольшом помещении, выделенном для проведения плановых встреч и рабочих вопросов. С встречами все было крайне строго: соблюдать масочный режим нужно было даже в стенах отеля, имея при том отрицательный тест на ковид. — Итак, коллеги! — Илья Авербух встал посередине комнаты и громко хлопнул в ладоши, чтобы на него обратили внимание. — У нас сегодня долгий день, я знаю, к режиму еще не привыкли и много чего еще, но хочу всех уже поздравить! Мы в получасе от главного события цикла. Поэтому желаю нам всем плодотворной работы и того самого олимпийского момента.       Женя улыбнулась. Она слишком хорошо помнила свой тот самый момент, кажется, он был только вчера. Это ощущалось как взрыв всех в мире чувств, что только может испытать человек, в груди, яркая вспышка, ослепляющая глаза, град слез, вымывающий всю боль, а затем полное опустошение, которое тянется год, два, три и так всю жизнь, кажется; будто и не было ничего важнее чем те четыре с половиной минуты произвольной программы.       Она поднимает руку в конце своего проката жизни под гудок поезда, пряча от него свою Анну Каренину, словно этот жест защитит ее от неминуемой гибели на рельсах бытия, а потом задыхается. Внутри все спирает от боли тугими железными тисками, как в черно-белом кино на лед летят тысячи игрушек, в воздухе сначала снова звучит, а потом теряется и пропадает «Женя, давай!», брошенное перед первыми аккордами в полной тишине набитого ледового дворца. Она машет трибунам, она знает, что где-то там смотрит Алина, теребя в руках тигренка — символа этих Игр, а еще знает, что проиграла. Судьбу Карениной переписать не получилось, она подъезжает к бортику, уже не пытаясь подавить слезы, с этих самых пор она чужая, как и все вокруг. Даже девочка в красной пачке, которая через мгновенья прячется от камер и бежит к ней, чтобы скорее заключить в объятия. Даже девочка, которая всегда была рядом и сумела подобраться слишком близко.       Женя хочет бросить все к ее ногам и растаять ледяной крошкой в ее горячих ладонях, а еще хочет ненавидеть, но не может, потому что тонкие руки под прицелами камер обвивают ее талию слишком сильно, потому что губы шепчут на ухо слишком сладко, оставляя потом на щеке алый след. Алина не может ее спасти. Женя может ее уничтожить. «Бежать, » — крутится в голове весь вечер в номере олимпийской деревни. — «Нужно бежать.» — А праздновать потом будем? — смеется Занозин, возвращая Медведеву в реальность из воспоминаний. Он сидит на краю дивана и машет левой ногой, поглядывая на всех присутствующих. — Ну, насколько я знаю, — Илья помедлил и широко улыбнулся, вызвав понимающий смешок. — Нам с вами вместе нельзя. — А в номере? — выпалила Алина, не подумав, и покраснела, а сидящие рядом Мамун и Медведева переглянулись между собой и не смогли сдержать смех. — Я имею в виду… — В номер можно заказать, — ответил Авербух, когда присутствующие перестали хохотать, Загитова всех развеселила. — Но давайте не напиваться, ко всем обращаюсь. Только в честь праздника.       Илья отвлекся на уведомление телефона, который лежал в кармане его спортивных брюк. Пробежав глазами по содержанию сообщения, он кивнул и сообщил присутствующим, что автобус ждет возле отеля.       По Пекину прокатиться до этого момента имелась возможность только по приезде, когда почти такой же автобус, только чуть больше, развозил спортсменов и технический персонал по отелям. И то, Алина весь путь была в полудреме, так что почти ничего не запомнила, разве только, что ночью вокруг лишь бесконечное количество слепящих огней.       Дорогу до стадиона она не отрывалась от окна совершенно. Будто маленький ребенок, Загитова рассматривала каждую улочку и здание, которое проезжал автобус, открывая восхищенно рот каждый раз, когда видела высоченный небоскреб, будто врезающийся в облака. — Тут все такое классное, — с восторгом повторяла девушка сидящей рядом Жене, та лишь тепло улыбалась, также заглядываясь на массивные сооружения, смотревшие на нее с улицы.       Алина давно не помнила такую улыбку от Медведевой, она вновь чувствовала себя маленькой девочкой, которая приехала на свои первые международные соревнования со старшей Женькой, как она ее называла. В свои пятнадцать лет она также восхищенно разглядывала каждую витрину по пути, а Медведева рядом только умилялась и рассказывала какие-то истории, веселя Алину, ведь сама объехала весь мир за три сезона, собирая награды одну за другой.       Эти воспоминания щемили тысячами бабочек в животе, но пусть лучше маленькими феями, потому что старшая боится бабочек, как огня, а фей, кажется, не боится никто. Алина машинально опускает свою руку на руку Жени, переплетая пальцы, даже не взглянув, а когда не получает сопротивления и понимает, что сделала, то пугливо смотрит на Медведеву и ослабляет хватку, опасаясь, что та сейчас скинет ее ладонь, но она только сжимает ее. Лишь оглядывается по сторонам, а потом смотрит тепло-тепло, будто одобряет и… разрешает быть рядом, отчего у Алины который раз за день краснеют щеки, она вновь смотрит в окно, но уже не может сконцентрироваться на красотах Пекина, потому что весь ее мир, кажется, сосредоточен в руках Женьки.       Медведеву прошибает током, она смотрит на смущенную Алину и улыбается, а внутри у нее полнейший бардак из воспоминаний и чувств, она пытается навести там порядок, пока чувствует своими пальцами чужие, ей думается, она не трогала эти руки целую тысячу лет, настолько они были чужими. Ей вновь хочется убежать и спрятаться, ей кажется, что она переживает какой-то потерянный фрагмент четырехлетней давности с прошедшей ночи, будто по телевизору крутят вырезанные сцены из сериала. Ей странно и почему-то хочется плакать от того, что Алина сидит рядом. Не ненавидит, не кричит, не бьет, а сидит, сжимая руку. Они опять на том корабле, с которого Женя капитулировала. — Все хорошо? — младшая будто чувствует смятение рядом, перенимая на себя. — Да, — Женя вновь улыбается. — Просто еще не привыкла. — Я… — Алина запинается и высвобождает руку. — Извини, я просто забылась.       Медведева не отвечает. Смотрит на свою руку, все еще ощущая тепло Загитовой. — У тебя все еще горячие руки, как раньше, — она ухмыляется и поправляет волосы левой рукой. — А у тебя — холодные, — глаза Алины карие-карие, невозможно глубокие и теплые, как Черное море летом. — Тоже как раньше. — Девочки, — обратилась с соседнего сидения к девушкам Марго, которая все время краем глаза наблюдала за действиями сбоку от себя, но не слишком явно. — Подъезжаем!

***

— Я все вспоминала наше открытие, — рассказывала увлеченно Женя Маргарите и Алине, когда они шли по коридору отеля, вернувшись. — Столько народу было, а тут, как-то даже печально. — Да, нам повезло, что наши Олимпиады были с людьми, — согласилась Мамун и остановилась возле двери своего номера. — Ну, даже так, с открытием нас! И спокойной ночи, до завтра.       Маргарита обняла каждую девушку, подмигнула многозначительно Алине, чем смутила девушку, хохотнула и скрылась за дверью. — Шампанское будем, Загитова? — Женя плюхнулась на кровать звездочкой, когда они зашли к себе. — А то ты интересовалась. — А вот и будем! — Алина показала язык и хихикнула. — Серьезно, давай устроим маленький праздник. — Только не свались после бокальчика шампанского, — пошутила старшая и со своей же шутки рассмеялась, за что тут же получила удар подушкой от Загитовой. — Ладно, шучу, не дуйся, малявка.       Загитова застыла, а улыбка Медведевой сменилась растерянностью. Она поджала губу, выжидающе смотря на девушку напротив, которая открыла рот, чтобы что-то ответить, но не смогла, ее будто бы пронзили и она ловила последние глотки воздуха. — Я пойду в ванну, ты пока заказывай, — хрипло ответила Алина.       Она зашла в ванну и закрыла дверь на ключ, хотя и знала, что никто не вломится, скрываться не от кого, но почему-то хотелось. Ей было непонятно, почему то обращение вызвало у нее ступор, оно же было таким привычным, будто Женя называла ее так всю жизнь и даже больше, но именно сейчас это было словно контрольный выстрел.       Алина терялась, она возвращалась на четыре года назад, где была маленькой девочкой, на которую свалилась огромная ответственность, которой резко нужно было стать взрослой, чтобы защитить ту, чью мечту она пронзила острым кинжалом. В ночь после произвольной Женя лежала у нее на коленях, пока Загитова гладила ее волосы, успокаивая, говорила что-то нелепое и несуразное, хотя сама была готова лечь рядом и рыдать, но нужно было быть взрослой ради нее.       Под редкие тихие всхлипы она как мантру приговаривала через слово «все будет хорошо», изучая взглядом пространство, но знала, что ничего хорошего точно не будет. Уж точно не с ними, так просто не бывает. — Я не спасла ее, — шепотом сказала она себе, глядя в зеркало.       На нее оттуда смотрела совсем взрослая девушка. Собранные волосы в высокий хвост, чуть подкрашенные и без того выразительные глаза, губы в помаде пастельно-розового цвета, уже не ярко красного, высокие скулы, аккуратный нос. Ей точно уже больше не пятнадцать и никогда не будет. — И не могла спасти, — заключает утвердительно и, последний раз бросив на себя взгляд, выходит из ванной. — Нам все привезли, садись, — Женя старается сделать вид, что все нормально, Алина играет по ее сценарию, как обычно. — Давай, за примирение.       Загитова выдыхает, садится рядом на кровать с Женей, берет бокал с шипучим напитком и поднимает, улыбаясь. Кажется, им стоит отпустить и перестать ассоциировать каждый шаг с прошлым. Все никогда не будет так, как раньше, даже не потому, что они потеряли много времени, а потому, что обе выросли, изменились.       Они уже не Черный Лебедь и не Анна Каренина. Они больше не томное либертанго и не Призрак Оперы. Им никогда не быть вновь Гейшей и Клеопатрой. Ни один исход их карьер не закончился бы хэппи-эндом, это было уж слишком очевидно, и сейчас, сидя напротив друг друга, кажется, обе понимают это чересчур явно, все не могло быть по-другому, спасти не получилось никого, на самом деле. Ни повзрослевшую Алину, ни разбитую вдребезги Женю. Тогда чужие, сейчас — одичавшие от отсутствия друг друга, перенасыщенные драмой, убитые временем и невысказанными словами. Ненужные и нужные друг другу. — Жень, — Алина поставила пустой бокал на тумбу. — Давай сфоткаю тебя, ты такая красивая сейчас.       Шампанское отдавалось туманом в голове, Женя кивнула и закинула ноги на кровать, подвигаясь ближе к изголовью. — Что мне надо сделать? — спросила она, поправляя ворот красного свитера. — Ничего, просто улыбнись, — хихикнула Загитова, когда Медведева состроила смешную моську. — Ну, Жень!       Сделав несколько кадров, она подвинулась ближе и села напротив, чтобы показать результат. — Как тебе эта? — Алина повернула телефон экраном к старшей, дожидаясь реакции, но Женя смотрела не на фото, а прямо в глаза младшей; маленькие феи в животе у Загитовой вновь разыгрались не на шутку. — Эта вот классная.       Не ответив, взгляд Жени скользнул на губы, потом на ворот такого же свитера, как у нее, только синего цвета. Алина нервно сглотнула, рассматривая в смятении каждую черту лица девушки напротив. Та подвинулась чуть ближе и руками поправила высокое горло свитера, но не спешила убирать руки, будто пробовала на ощупь крупную вязку. — Поцелуешь меня? — тихо спросила Алина.       Женя вновь посмотрела в глаза младшей и приоткрыла рот, видимо, хотела что-то ответить, но решила, что оно того не требуется. Только потянула на себя Алину и остановилась в сантиметре от ее лица, в очередной раз всматриваясь в глаза девушки, ища там ответы на все вопросы, изводившие ее бесконечный цикл. Горячее дыхание обжигало обеих и, не смея больше терпеть, Женя примкнула к губам Алины, невесомо, почти неощутимо, прося разрешения, требуя помощи сейчас.       Загитова тут же ответила, прижимаясь лбом к лбу Медведевой, запустила руки в ее короткие волосы, притягивая ближе и углубляя поцелуй. Губы у Жени мягкие-мягкие, сладкие, как сахарная вата; губы Алины пухлые, податливые, будто никем не целованные, и они нравятся Жене. Она улыбается, проводя языком по нижней губе подруги, заставляя ту хныкнуть и выгнуться в крепких руках, обвивающих талию. Медведева отстраняется, чтобы дать младшей вздохнуть и еще раз взглянуть в глаза.       Теплые-теплые.