Подтаёжный сказ

      В середине ромашковой поляны, которую со всех сторон огибал лес, зеленел пятачок примятой травы. Мало ли, подземные копатели постарались на этом месте, или заросло уже разоренное осиное гнездо, а теперь здесь случилось пристанище для раненого щенка.       Бурелом притащил её на спине, когда ещё не зашло солнце, считай, к самой лисьей заутрене. До полуночи он устраивал место, высокие гибкие стебли смыкались над головой шалашом. Не столько было ромашек, сколько разных других сорняков, нахальная полынь каймой гнулась вкруг поляны, как будто сдерживая натиск леса.       Пришлось вспомнить, как когда-то хозяйка ему самому бинтовала порезанную о лист металла в сарае лапу. Хозяин тогда ругался. Петлёй из осоки удалось примотать пижму, Бурелом очень аккуратно поддевал носом пясть пациентки, лапа выглядела совсем плохо. Остальную ночь лисенок бегал к канаве за водянистым мхом, следил, чтобы раненая, хоть и в бреду, но выпивала из него всю влагу, а потом этим же мхом делал примочки со снытью, сперва нажевавшись тысячелистника и тщательно вылизав открытые раны. Откуда он всё это знал? Хозяйка не учила лиса таким травам, он просто знал и всё. Беспокойная была работенка. К утру Бурелом постарался заснуть, но всё как-то не шло, и после очередного видения он решительно побрел на поиски добычи.       Когда не только верха деревьев, а уже весь лес стал золотым, охотничек через заросли, по своей тропинке вернулся к поляне. Ветерок непривычно гулял над полынью, и, почуяв это, Бурелом крепче сжал в зубах мышонка. Вот оно что: ожила! Над полянкой вздернулись бурые ушки, ровные, как две свечки. Из укрытия доносилось недовольное фырканье. Уши нырнули и вынырнули поближе: вчерашняя больная силилась подняться и упрямо морщилась. При дневном свете на её темной шкуре сияли только желтые зубы да узкие щелочки глаз, тоже желтых, как одуванчики. Волчица подняла плечи, но голова её висела носом в землю. Щенки столкнулись взглядами. Бурелом со своими мохнатыми щеками и ушками-свечками, и она, с таким напыщенным видом, как будто лисенок отплясывал на её горбу всю ночь напролет. Этот вид так сильно разнился с солнечной цветастой поляной, и шкурка незнакомки здесь смотрелась черной дырой. Бурелом про себя посмеялся, несмотря на усталость.       Волчица сделала выпад вперёд.       — Только не двигайся резко. Ты в порядке? — Бурелом мигом бросил мышь       — НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ! — рык заставил притормозить — загрызу.        Даже такая угроза недостаточно смутила лисёнка. Что могла сделать ему она? Измученная, маленькая, почти как сам Бурелом, пусть и волчица. И уж тем более, кто станет нападать на своих защитников? Тем временем раненая поравнялась с лисом.       — Я же просто помогаю. Осторожней с лапами!       — Я сама знаю, как с ними б…— она застыла и медленно натужно выдохнула. “На больную, видно, ступила”, — подумал Бурелом, смотря, как “бинт” из осоки полетел в траву, — “Ой, точно!” Лисенок метнулся в заросли и тут же вернулся с добычей. По правде говоря, мышонок сам попался по неосторожности, если б не такая случайность, измотавшегося охотника вряд ли ждал успех.       Волчица строго посмотрела сначала на добычу, потом на добытчика:       — Издеваешься?       Бурелом захлопал глазами:       — Почему? Это тебе вот, восстановись — волчица шумно вздохнула:       — Я не буду пресмыкаться перед лисами, и не позволю им собой помыкать!       Бурелом сел. Он окончательно растерялся: о чем она говорит? Надо было что-то сделать по-другому?       — Сколько времени прошло?       Лисенок встрепенулся:       — Ну, ты проспала весь вечер и всю ночь…       — Что?! Нельзя — она почти проскулила — нельзя, чтобы они нашли!       — Нельзя? — Бурелом пытался найти смысл в этом вое.       — Если они найдут, убьют и тебя, и меня, на месте! — Желтые её глаза-одуванчики так широко распахнулись, и Бурелом вспомнил:       — Ты про тот вой? Как их… — он с трудом сдерживал трясущиеся лапы, — стая Губителя?       —Да… — волчица то прижимала уши и жмурилась, то дергалась, как по струнке становилась, вращая ушами, — это, нх-х, ну, это они меня так. Они меня ищут.       Если б не раны, волчица забегала бы по всей поляне в панике. Бурелом хотел что-то спросить, но тут же был прерван воем. Вой проносился меж стволов и звоном оседал в ветвях. Точно такой же вой, как тогда, но теперь ближе. Очень близко. Мамочки… Бурелом оглянулся на волчицу — та оцепенела от страха.       — Эх, прячься, я прикрою, — стиснув зубы, лисенок нырнул в заросли.       В кустах сныти у Бурелома очень щекотался нос, но отсюда из-за стеблей хорошо просматривалась колонна силуэтов, они шли рысцой. На подходе к поляне сбавили ход, и можно было в деталях рассмотреть морды впереди идущих. Каждый оказался вдвое больше тех волков в ложбине. Все имели густую шерсть на загривках, толстенные лапы-колоды и вываленные во всю длину языки. У стоящего во главе зияли два перекрёстных шрама на морде, и по бокам от носа свисали чёрные усы. Поодаль шагал волк погорбатее, пониже, тощий, но не хлипкий. Морда зато, как лосиный череп. Смотрел он не так властно, но во всех его движениях читалась скрытность, а значит угроза. Лес загудел рычанием вперемешку с фырканьем и тяжелой отдышкой, как будто хозяин решил повернуть тугой заржавевший вентиль. Вот они, настоящие волки, по чьей тропе не велено ходить.       — Точно говорю, здесь она. Была, по крайней мере — в толпе послышалось чихание:       — Чёртова сныть, обогнуть нельзя, а?       — Нытьё отставить!       — Стой — скомандовал главный, с крысиными усами — Вон узконосый, видишь? Зови сюда.        У Бурелома сперло дыхание.       — Слышь, лисый! До нас тут волки проходили? — собравшись духом, Бурелом выполз из травы:       — Здравствуйте.       Тот, с усами, сделал какой-то жест, и один волк тут же наскочил на лисенка, боднул его носом и зашмыгал как ищейка:       — Были, были! — кивнул он главному.       — Говори, куда пошла волчица?       Допрашиваемый как рыба хлопал ртом, волк “ищейка” дёрнулся: “Отвечай!”, и его желтые зубы сомкнулись в оскале.       — Не рвите только, дядь-ка! — Бурелом беспомощно забарахтался на спине — У поля по скосу вон в ту сторону пробежала, вся в крови и злющая! Не рвите только!       Волки переглянулись. Все взоры теперь были устремлены на малыша, в том числе того горбатого, с лосиной мордой. Главный “усач” кивнул, выпрямился:       — Смотри, если соврал, пощады не жди! — и хлестнул себя по бокам. Все волки тоже махнули хвостами и пошли рысцой, огибая лисенка и уже за его спиной выстраиваясь в слаженную цепь. Град из лап простучал по обеим сторонам от Бурелома, он только успевал, что мотать головой. Последним двинулся горбатый, не спуская с лисенка холодных глаз. Не раз потом придётся Бурелому столкнуться с этим знаменитым, полным ледяного света взглядом, присущего только волкам.       Когда топот лап утих, лис приподнялся, сел перевести дыхание. Посидел, смерил ушами лес и нырнул в цветы.       

***

             “Ээ, Куда?! Пошел он. Прикроет, как же. Зычный там, точно там, среди прочих, ну Зычный, ну бесяга… Вот же глиста плюгавая, если б мне сейчас этого борова, этого порося, я б его как следует бы, как следует… Ну и что, что он там сделает? Разве что по ложному следу пустит. Чего тихо так? Жаль, не слыхать, о чем тявкают. Все равно надолго не хватит, валить надо, валить… И куда? Отсюда и логова-то не сыщешь. Так… ай-сс, болит, чтоб её, дохлю тетерочью, хмырь бы подрал. О, ветер с запада, ну-ка: кедр, косули… на водопой, наверное, ага, вот оно: с меток от границы несёт. Южных, наверняка. Значит к реке выходить надо” Это она, лежа в ромашках, всё думала, старалась не распыляться страхом. А обида так и подстрекала: кто бы мог подумать, её, безоплошного разведчика, бойца и охотника, в кустах оставили отсиживаться, да кто — губошлеп рыжий, какие в стае молодняку на зубок. Осеклась — почти безоплошного. Волк не ошибается. А если ошибётся — будет это уже не волк, а падаль. Таков закон, законы стаи требовали точного соблюдения, а приказы вожака - беспрекословного исполнения. Иначе ни один из рода волчьего не выжил бы. А она? Кто она теперь, всё равно что падаль, и правильно те отщепенцы на неё налегли.       Однако, что сейчас сделать? Придётся ещё чуть чуть поползать бок о бок с паршивцем.       Сразу, как Бурелом вновь явился в укрытие, волчица молча перебросилась с ним взглядами, и сообщники, поджав хвосты, поплыли через поляну.       На выходе из чащи повеяло приятной свежестью. Волчица прибавила ход. Всё ещё косолапила, но (отдых пошел на пользу) уж не давала Бурелому расслабляться и ни разу не оглянулась, не окликнула спутника. А спутник только вертел ушами, внимая новые аккорды Подтаёжья. Можно было его понять: в силу юности и неопытности, Бурелом со спокойной душой полагал, что угроза миновала или, по крайней мере, не маячит на горизонте. Так что он приосанился и даже решился на новую попытку заговорить:       — А как тебя зовут?       — Ты ещё здесь? — резко волчица остановилась — исчезни с глаз моих, вали подальше, чтоб духу твоего рядом не было, понял?       Зачем он вообще идёт следом? Чего добивается? Она перед ним столько проползала с открытым животом по-простому говоря, это унижение было хуже смерти. Не имела она такого права, открывать врагу живот, не имела, и всё. И как было обидно, что сопляк ещё и возился с её ранениями, да так упорно, будто готовил её на убой, как знатную скотину. Теперь надо было гнать это ходячее напоминание о своей непростительной слабости.       Что говорить, и Бурелому было, на что обидеться, он удивлённо насупился и затормозил.       — Нуу... — Почему всё как-то не так, разве он виноват в чём-то? Разве не он взял на себя трёх здоровых переростков, потом отвёл преследователей, подставил плечо. Какая дикость со стороны этого щенка так воротить нос от любого сказанного слова! Бурелом стушевался. Захотелось плюнуть с досады и попрощаться кратким "Да ну тебя такую, больно надо!", но сказал только:       — Я думал, мы вместе пойдем...       — Да-да, ещё чего! А ну пшел, пока я по-настоящему не разозлилась.       — У тебя же лапа больна и вообще, нельзя себя так замучивать.       — Спасибо за то, что прикрыл меня, но... слушай — она развернулась мордой к морде — может, ты сейчас думаешь, что я слаба, НО ЭТО НЕ ТАК! — Бурелом заморгал по-кукольному — И тебе лучше не проверять это на своей шкуре. Так что иди своей дорогой!       У волчицы как отдернулась нижняя губа, так, похоже, и застыла. Лисенок очень вдумчиво и осмысленно почесал за ухом, внимая всем наставлениям. Посчитав, что этого, пожалуй, хватит, волчица развернулась к лесу передом, к лисёнку задом, и потопала прочь.       — А куда ты идешь?       — Это тебя что, волнует больше, чем целость собственной глотки? - но снова не удержалась, снова пошла в контратаку.       — Просто, ты вот одна — Удивительно, такая маленькая, а сварливая, точно хозяин спросонья!       — Ничего, я собираюсь создать свою стаю — волчица выпрямилась и прикрыла веки. Но лисенок, сколько ни вглядывался в черную тень, строго очертившую глазные впадины, не мог прикинуть, что сейчас там, эти глаза, себе представляют. И тут он вспомнил о волках:       — У тебя есть стая — дрогнувшие зрачки, к удаче наследницы, были скрыты в тени. Слов она, таки, подобрать не доспела.       — Но ты... Сбежала, — лисенок прояснился в морде, — потому что с тобой там плохо обращались? — не знал он в сущности, что есть стая, сколько там хозяев и какие большие у них дома, но по затишью и гримассе напротив понял, что попал в самую точку.       — И как ты догадался — выдавила волчица после напряженной паузы. Бурелом поспешил подбодрить сникшую спутницу:       — Ну, пожалуй, мы можем основать стаю! Только мы теперь не должны обижать друг друга, так что следует тебе...       — Стая — не друзья! — уныние как рукой сняло — Стая — это войско, союз, где правят сильнейшие! А ты должен быть бы рад заполучить в союзники такого волка, как я.       Загривок у бурного оратора вздыбился и стал похож на обгорелый частокол. Тут уж Бурелом вздохнул устало и съязвил:       — Что-то я не заметил твоей силы, с тех пор как мы знакомы.       Надо было видеть, как широко распахнулись лютующие желтые одуванчики, от рыка аж зубы звенели, Бур даже забеспокоился, не охрипнет ли бедная, так усердствуя. Волчица же закрутилась, завертелась, и, как ошпаренная, метнулась в кусты.       — Стой! Ты куда?