sharp and glorious thorn

Шэнь Цинцю бросил взгляд на Лю Цингэ, внезапно напомнившего о своём присутствии, словно на муху, которую не получается стряхнуть. Его губы искривились. Но сейчас были дела поважнее хозяина пика Байчжань. Не оставляя попыток вырваться из объятий, Шэнь Цинцю посмотрел на Юэ Цинъюаня сияющими глазами. — Медитации в пещерах было недостаточно. Я увидел только отдельные разрозненные фрагменты. Но если то, что случилось с ним, — он кивнул головой в сторону Лю Цингэ, — является неким показателем, то я смогу вернуть себе то, что потерял. — Лю-шиди пережил искажение ци, — подчёркнуто терпеливо сказал Юэ Цинъюань. Сердце Шэнь Цинцю затрепетало от радости, когда он понял, что Юэ Цинъюань тоже не замечал их шиди, обратив всё своё внимание на Шэнь Цинцю. — Да такое, что это едва не стоило ему жизни. И тебе тоже. И всё же ты хочешь попробовать сделать то же самое с собой? — Если это сработает, — отрезал Шэнь Цинцю. — Да, это опасно. Жить, не имея воспоминаний, опасно! Если есть способ вернуть их, почему бы не попытаться? В глазах Юэ Цинъюаня светилась каменная непреклонность. — Мы уже говорили об этом, и не так давно, чтобы ты мог забыть. Я предупреждал, чтобы ты не ходил в пещеры, и когда ты ослушался, то едва не погиб. Ты больше не будешь нарушать мои приказания, Цинцю-шиди. — Всё не совсем так, — сказал Лю Цингэ. Шэнь Цинцю кинул на Лю Цингэ грозный взгляд, а Юэ Цинъюань обернулся с таким искренним удивлением, словно позабыл о существовании бога войны. Выражение лица Лю Цингэ было напряжённо-задумчивым. — Он, — и его отношение к Шэнь Цинцю было ничуть не вежливее, чем отношение к нему самого Шэнь Цинцю, — заставил ци вернуться. Заставил меня принять её. Если бы не он... Лю Цингэ скривился так, будто съел целиком особо кислый лимон. — Ты уверен в этом? — тихо спросил Юэ Цинъюань. — Лю-шиди, что, по-твоему, случилось бы, не окажись Цинцю-шиди рядом? Напряжённая дрожь пробежала по лицу Лю Цингэ, челюсти крепко сжались. — Искажение ци — это безумие. Без внешнего вмешательства — продолжило бы нарастать. Выжгло бы изнутри. Для всех троих намёк был совершенно ясен. Если бы никто не переломил ход искажения ци, Лю Цингэ продолжил бы бороться сам с собой, пока его тело просто не выдержало бы. Нестабильность ци держала бы его на острие ножа, заставляя выходить за пределы своих возможностей до тех пор, пока он бы не смог больше это терпеть. Без внешнего вмешательства, без посторонней помощи, он бы умер. Эта правда повисла в воздухе между ними. Юэ Цинъюань прижал Шэнь Цинцю к себе ещё крепче, почти причиняя боль. И это прикосновение, словно клеймо, горело на коже Шэнь Цинцю. — Но, — продолжил Лю Цингэ, грозно глядя на Шэнь Цинцю скрестив руки, — почему? Шэнь Цинцю задумался, задали бы этот вопрос какому-либо другому хозяину пика, пришедшему на помощь своему собрату или сестре по ордену. Или только его мотивы были настолько подозрительны? Образы из воспоминаний Лю Цингэ пронеслись в голове — Шэнь Цинцю видел его глазами — собственные косые и свирепые взгляды, угрозы, агрессия. С этой точки зрения, вопрос Лю Цингэ был не оскорбителен, а целесообразен. Шэнь Цинцю многозначительно фыркнул, отвернувшись и от воинственного взгляда Лю Цингэ, и от испытующего взгляда Юэ Цинъюаня. — Что? — огрызнулся он. — Только потому, что ты пытался меня придушить, я должен был дать тебе умереть? Что-то дрогнуло в груди Юэ Цинъюаня — возможно, задушенный смех. Он наконец-то отпустил Шэнь Цинцю и немного отошёл, так что обоим его шиди пришлось развернуться, чтобы смотреть ему в лицо. — Какова бы ни была правда, то, как всё выглядит со стороны, может её усложнить, — медленно произнёс Юэ Цинъюань. Его серьёзный голос и задумчивый взгляд привлекали к себе всё внимание. — Я пришёл вместе с Му-шиди и Ци-шимэй, чтобы разыскать Цинцю-шиди. Мы увидели лишь, что один собрат нападает на другого. — Вчерашние новости, — растягивая слова, сказал Шэнь Цинцю. Губы Юэ Цинъюаня дрогнули. Лю Цингэ издал резкий смешок. — Долг главы ордена поддерживать мир между пиками, — продолжил Юэ Цинъюань, показательно не обращая внимания на замечание Шэнь Цинцю. — Но поскольку оба шиди живы и относительно здоровы, остаётся лишь убедиться, что никто больше ни на кого не нападёт. Лю Цингэ снова крепко сжал челюсти. — Это было бы бесчестно, — наконец, сквозь сжатые зубы родил он. — Я всегда отдаю долги. Юэ Цинъюань повернулся к Шэнь Цинцю, когда молчание с его стороны затянулось. Шэнь Цинцю небрежно помахал рукой у себя перед лицом. — Чего ты от меня ждёшь, чжанмэнь-шисюн? Я едва знаю, кто он такой, не говоря уже о том, есть ли у меня стоящая причина напасть на него. Было бы нечестно давать обещания, не зная всех обстоятельств. Юэ Цинъюань поджал губы. — Что это означает? — требовательно поинтересовался Лю Цингэ. Шэнь Цинцю едва удержался от того, чтобы закатить глаза. — Я думал, все главы пиков — великие мастера, — обратился он к Юэ Цинъюаню. — Этот шиди туго соображает, не правда ли? — Цинцю-шиди, — произнёс Юэ Цинъюань предостерегающим тоном. Шэнь Цинцю не обратил на него внимания. Он повернулся к Лю Цингэ, надменно вздёрнув подбородок. — Ты напал на больного человека, о достойнейший. Единственные воспоминания, которые у меня есть о тебе, обо всех вас, — те, что я видел, когда пытался вернуть твой разум туда, где ему самое место. Есть ли только тебе от этого польза, ещё вопрос. Лю Цингэ был так ошарашен, что пропустил оскорбление мимо ушей. — Ты не помнишь? — Ничегошеньки, — откровенно сказал Шэнь Цинцю. Лю Цингэ примолк, слегка приоткрыв рот и нахмурив брови. Шэнь Цинцю задумался, станет ли он быстрее соображать, если вложить ему в руки меч. Должно быть, он действительно непревзойдённый мечник, иначе зачем его здесь держат? Спустя некоторое время, заполненное напряжённой тишиной, Лю Цингэ фыркнул. — Ты мне не нравишься, — ровно произнёс он. — Но ты меня спас. Шэнь Цинцю выгнул бровь, призывая Лю Цингэ продолжить. Однако тот молчал, и Шэнь Цинцю понял, что этому шиди больше нечего сказать. Он просто пояснил суть их отношений, поскольку Шэнь Цинцю ничего о них не помнил. Он пытался быть честным. — Я тоже не думаю, что ты мне нравишься, — вкрадчиво сказал Шэнь Цинцю. — Но я помню недостаточно, чтобы хотеть тебя убить. Это доставит чжанмэнь-шисюну слишком много проблем. — Я очень ценю твою рассудительность, Цинцю-шиди, — сухо произнёс Юэ Цинъюань. Больше напоминая курицу-наседку, чем главу ордена, Юэ Цинъюань потребовал, чтобы его шиди вернулись к себе отдыхать и восстанавливаться. Лю Цингэ отправился куда-то под наблюдение Му Цинфана, а Шэнь Цинцю собирался с силами, чтобы вернуться к себе на пик Цинцзин. Юэ Цинъюань посмотрел на него, как на глупца. — Шиди, — сказал он, — тебе не нужно никуда идти, пока ты нездоров. Отдохни здесь. Шэнь Цинцю поглядел на постель Юэ Цинъюаня, смятые простыни всё ещё хранили форму его тела. Предложение было заманчивым, но вместо того, чтобы согласиться, Шэнь Цинцю весь напрягся и уставился на Юэ Цинъюаня, прищурив взгляд. — Ты не останешься, — пробормотал он. — Шиди? — Ты меня куда-нибудь запихнёшь, а потом я проснусь один, — обвинительным тоном произнёс Шэнь Цинцю. — Несмотря ни на что, ты не останешься. Ты оставишь меня одного. На лице Юэ Цинъюаня отразилась целая гамма эмоций, настолько запутанных, что Шэнь Цинцю не мог их разобрать. — Цинцю-шиди, ты не понимаешь. — И чья это вина? — прошипел Шэнь Цинцю. — Если я чего-то не понимаю, объясни мне! Юэ Цинъюань потянулся было к нему, но остановился. Пространство между его повисшей в воздухе рукой и головой Шэнь Цинцю, казалось, разделял вполне осязаемый барьер. Он глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул. — Цинцю-шиди назвал меня Ци-гэ, — пробормотал он. — Когда мы нашли Цинцю-шиди в пещерах, он звал не Юэ Цинъюаня, а Ци-гэ. Цинцю-шиди помнит об этом? Собственный крик эхом прозвучал в его голове. Он смутно помнил, что говорил, когда Юэ Цинъюань вытащил его из воды и пытался оттащить от Лю Цингэ. Он действовал на эмоциях, на инстинктах, подстёгиваемый неприкрытым презрением Лю Цингэ. Он не знал, почему сказал то, что сказал. Конечно же, он знал главу ордена больше как Юэ Цинъюаня, а не как Ци-гэ. — Да, — сказал он, понимая, что Юэ Цинъюань ожидает ответа. Глава ордена склонил голову. — Цинцю-шиди знает, почему он это сделал? Шэнь Цинцю прикусил щёку изнутри. Он знал, что Юэ Цинъюань заставляет его чувствовать себя в безопасности и в то же время неуютно. Он хотел, чтобы Юэ Цинъюань всё ему объяснил, чтобы приглядывал за ним, и вместе с тем не доверял Юэ Цинъюаню. Если он станет полагаться на главу ордена, какие гарантии, что тот однажды просто не исчезнет? Что, если он прыгнет и увидит, что его некому ловить? — Нет, — незнакомым тихим голосом сказал он. Юэ Цинъюань склонил голову ещё ниже. Ещё один вздох прозвучал, словно колокольчик, потревоженный ветром. — Вот почему я не могу остаться. Шэнь Цинцю, недоумевая, сверлил его сердитым взглядом. — Что? — Если бы Цинцю-шиди помнил всё, он бы никогда этого не позволил, — печально сказал Юэ Цинъюань. Он даже не пытался скрыть свои чувства. — Он бы не захотел, чтобы я лежал рядом с ним, чтобы был рядом, когда он очнётся. Он бы посчитал это непростительным проступком. Что? Но разве не этот человек нашёл его маленьким ребёнком, дал ему имя, был рядом с ним так долго? — Почему? — Шэнь Цинцю едва не запнулся и умолк, не решаясь сказать что-либо ещё. Юэ Цинъюань посмотрел на него с улыбкой, нежной и хрупкой, словно иней на первоцветах. — Как бы я ни пытался объяснить, этого будет недостаточно. Я не знаю, что у Цинцю-шиди на уме. Но делать что-то вопреки его желаниям… Я никогда не сделаю ничего, за что Цинцю-шиди не сможет меня простить. — Но я хочу, чтобы ты остался, — запротестовал Шэнь Цинцю, внезапно возненавидев человека, чья тень преследовала его с момента пробуждения. Что за чудовищем он был? Убийцей, человеком без чести, кем-то, кто отталкивал этого человека? Почему он должен был управлять жизнью Шэнь Цинцю? Улыбка Юэ Цинъюаня треснула, иней начал осыпаться. — Я скучал по таким разговорам с Цинцю-шиди. Если Цинцю-шиди позволит, я никогда его не покину. — Так не уходи, — отрезал Шэнь Цинцю. — Если ты этого хочешь, и я этого хочу, то зачем? Юэ Цинъюань опустил протянутую в сторону Шэнь Цинцю руку и будто бы хотел схватиться за рукоять меча, но передумал. Руки его, опущенные вдоль тела, сжались в кулаки. Глава ордена контролировал каждое свое действие. Он очертил вокруг себя широкую границу и не позволял себе шагнуть за её пределы. — Какая глупость, какая бессмыслица, — возмущённо выплюнул Шэнь Цинцю. — Чего ты хочешь, Юэ Цинъюань? Ты ничего не делаешь, чтобы помочь мне вернуть воспоминания — ничего, что приносило бы хоть какой-то результат. Но при этом ты отстраняешься от меня из-за тех самых воспоминаний! Так что же? Ты хочешь, чтобы я поправился, или нет? — Я хочу, чтобы сяо Цзю был счастлив, — в конце концов, тихо произнёс Юэ Цинъюань. — Я не счастлив! — воскликнул Шэнь Цинцю, пусть даже он не думал о себе, как о сяо Цзю, чьим именем Юэ Цинъюань продолжал его называть. — Всё, что я узнаю, делает меня несчастным. Ты делаешь меня несчастным! Ты либо трус, либо лжец, либо то и другое сразу. И если ты не станешь мне помогать, то ты мне не нужен. Он развернулся на пятках, взметнув полами одежд, и направился к двери, но Юэ Цинъюань перехватил его за руку. — Сяо Цзю, — позвал он. — Отпусти, — требовательно сказал Шэнь Цинцю. — Сяо… Цинцю-шиди, я знаю, что это нечестно, — жалобно произнёс он. — Но когда твоя память вернётся, ты всё поймёшь. Возможно, ты будешь благодарен за то, что я не позволил себе ничего лишнего. — Кто знает, — усмехнулся Шэнь Цинцю. Он не обернулся к Юэ Цинъюаню. — Но сейчас я знаю, что не хочу, чтобы ты вмешивался. Я не хочу тебя видеть. Он выдернул своё запястье из ослабшей хватки Юэ Цинъюаня и направился к двери. Он не обернулся, чтобы посмотреть, как Юэ Цинъюань жалобно смотрел ему вслед.

***

Возвращаясь на пик Цинцзин, Шэнь Цинцю попал под проливной дождь. Он никак не пытался защитить себя от капель, позволяя холоду впитаться в одежду, в самые кости. Намокшие пряди волос облепляли щёки. Нин Инъин расстроилась бы, увидев его в таком состоянии. Онемение, пришедшее вместе с холодом, успокаивало. То, как насквозь промокшие полы одежд волочились по траве, успокаивало. Рукоять Сюя, холодившая руку, успокаивала. Он хотел лишь вернуться в бамбуковую хижину, упасть на постель и подождать, пока сон не сморит его. Но скорее всего, этого не произойдёт — его снова будут преследовать тени, а сон станет ещё беспокойнее после того, как он раскопал в себе эти смутные, жестокие воспоминания. Но он всё же хотел попытаться, поскольку больше ни на что не был способен. В одном Юэ Цинъюань был прав: провоцировать искажение ци, чтобы вернуть себе память, было опасно. Синяки на его шее, порезы на лице и руках и пульсирующая боль в голове подтверждали это. И Шэнь Цинцю, как бы ни было неприятно это признавать, сейчас был недостаточно силён, чтобы вернуться в то место между разумом, духом и телом. У него была слабая основа — это было ясно по тому, как ци разрывала его изнутри, и по тому, что он видел в воспоминаниях Лю Цингэ. Он мог побеспокоиться об этом завтра. Завтра он найдёт какой-нибудь способ. Завтра Юэ Цинъюань не сможет его остановить. Он шёл прямиком к бамбуковой хижине и замер, лишь когда заметил маячившую перед входной дверью тень. Мальчик сидел в позе для медитации, но было очевидно, что он скорее дремал, чем занимался самосовершенствованием — голова свесилась на грудь, плечи мягко вздымались, нос тихо посапывал. — Ло Бинхэ, — резко сказал Шэнь Цинцю, — что ты тут делаешь? Мальчик подпрыгнул на месте, ясные тёмные глаза распахнулись, всегда непослушные волосы кудрявились больше обычного. Тень Шэнь Цинцю нависала над ним, и он не решался оторвать от неё взгляд и посмотреть в лицо наставнику. — Шицзунь, — промямлил он, всё ещё борясь со сном, — я… — Он поднял руки в защитном жесте и весь съёжился, подобрал под себя ноги, готовясь встать. Шэнь Цинцю устало вздохнул. Нужно ли ему было ещё одно напоминание, что он шип, колющий всё, к чему прикасается? Что отныне все, кто об него укололся, будут от него шарахаться? — Что ты тут делаешь, Ло Бинхэ? — повторил он. — Ты промокнешь под дождём. Он сказал это так, словно просто констатировал факт, не выказывая ни капли беспокойства за своего ученика. Ло Бинхэ моргнул, потряс головой. Медленно разжал и опустил руки и поднял голову, чтобы посмотреть в мрачные зелёные глаза Шэнь Цинцю. — Ох! А, простите, шицзунь. — Он склонился по пояс. — Этот ученик, согласно вашим указаниям, пришёл, чтобы понаблюдать за вашими тренировками, но вас не было на месте. Однако этот ученик понимает, что это не оправдание для нарушения распорядка, поэтому он попытался скоротать ожидание медитацией. — И очень успешно, как я вижу, — презрительно пробормотал Шэнь Цинцю. Щёки Ло Бинхэ порозовели. Он снова поклонился. — Этот ученик снова разочаровал шицзуня. — Если бы подобные мелочи могли потревожить этого наставника, он постоянно пребывал бы в дурном расположении духа, — беззаботно отозвался Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ кивнул, явно не уловив в словах учителя самоиронии. Шэнь Цинцю покачал головой. — Уже слишком поздно для тренировок. Ступай отдыхать, а то назавтра станешь ещё бесполезнее. Ло Бинхэ поклонился в знак согласия и развернулся к тропинке. И тут внезапно у них над головами сверкнула молния, осветив поток яростно орошавших землю капель. Ливень усилился. Ло Бинхэ так и замер на полушаге. — Ну? — спросил Шэнь Цинцю. — Чего ты ждёшь? — Дровяной сарай очень далеко, на другой стороне бамбукового леса, — ответил Ло Бинхэ, прикусив щёку изнутри. — Этот ученик просто задумался, как ему добраться побыстрее. — Дровяной сарай, — тупо повторил Шэнь Цинцю. — Да, — подтвердил Ло Бинхэ. Он ниже опустил голову — то ли самоуничижительно, то ли стыдливо. — Где этот ученик спит, как ему и было приказано. — Тебе приказали спать в дровяном сарае. — Э-э, — Ло Бинхэ сделал паузу, сбитый с толку, — да. Шэнь Цинцю мог бы рассмеяться. Это не должно было его задеть, не после всего, что ему довелось сегодня пережить. Очевидно, он был настолько отвратительным человеком, что прочие хозяева пиков нисколько не сомневались в том, что он мог попытаться убить одного из них! И это не говоря ещё о настоящих совершённых им убийствах, о которых Юэ Цинъюаню было прекрасно известно. Так что заставить ребёнка спать в дровяном сарае было не самым тяжким из его преступлений. Шэнь Цинцю прислонился к хижине, упёршись одной рукой в дверь. Другой — прикрыл лицо. Он весь дрожал. Хотелось ли ему плакать или смеяться? Он не мог сказать наверняка. — Шицзунь? Ло Бинхэ — круглощёкий, с завитыми дождём волосами, напоминающими непослушные пушистые облачка — хмурился, не в силах понять, что ему делать. Шэнь Цинцю, вероятно, снова совершит убийство. Он убьёт прошлое своё «я», своё истинное «я», ту часть себя, в которой содержатся все его воспоминания. Почему он оставил Шэнь Цинцю разгребать весь этот бардак? Он толкнул дверь и, едва оглянувшись через плечо, сказал: — Заходи. — Шицзунь? — Этот наставник не будет держать дверь открытой всю ночь. Ло Бинхэ тут же поспешил за ним в дом. Он замер у порога, озираясь круглыми глазами, у его ног на полу собиралась лужа. Шэнь Цинцю, скривившись, отвернулся от него. Он не собирался проявлять к этому мальчику доброту. Но у него была острая нехватка добрых дел за душой, и он не хотел приумножать уже совершённые им злодеяния. Он подошёл к шкафу и вытащил два простых полотенца. Одно накинул себе на плечи, другое бросил Ло Бинхэ. Тот не ожидал броска, и полотенце угодило ему прямо в лицо. Шэнь Цинцю отвернулся, скрывая усмешку. Он готов был признаться себе самому, что это зрелище вызвало у него удовлетворение. Притом, что этот случай не нанесёт Ло Бинхэ новых шрамов, ни физических, ни душевных. — Шицзунь, этот ученик не понимает… — Сбоку есть небольшая комнатка, — коротко бросил Шэнь Цинцю. — Спи там. Только вытрись сначала — от тебя не будет никакого толку, если ты подхватишь простуду. Завтра утром выполнишь двойную норму упражнений, чтобы возместить пропуск сегодняшних занятий. Он ни словом не обмолвился о том, что Ло Бинхэ пропустил занятия именно по его вине. Ло Бинхэ тупо уставился на него. Шэнь Цинцю уставился в ответ, медленно приподняв бровь. Это вывело Ло Бинхэ из ступора, он подобрал полотенце с пола и убрался в указанную комнату. Шэнь Цинцю зашёл в комнатку чуть позже, неся в руках постельные принадлежности. Ло Бинхэ потряс головой, словно мокрый пёс — капли дождя веером разлетелись повсюду, угодив и в лицо Шэнь Цинцю. Он показательно свалил постельные принадлежности на пол. — Этот наставник оставит дверь приоткрытой, — сказал он. — А то задохнешься ещё. Комнатка была маленькой, и, вероятно, задумывалась как кладовка. Однако причин задохнуться в ней не было. Ло Бинхэ, как и всегда, не стал указывать Шэнь Цинцю на то, что оправдания звучали странно. По крайней мере, он был достаточно умён, чтобы не смотреть дарёному коню в зубы. Несколько часов спустя Шэнь Цинцю сел в своей постели и прислушался к доносившемуся из соседней комнатки тихому сопению. Сон его не был спокоен, но звук дыхания другого человека — слабого и беспомощного, неспособного чем-либо навредить ему — успокаивал его потрёпанную душу, унимал его страх. Вздохнув, он улёгся обратно и расслабился, позволив осознанию чьего-то присутствия рядом немного ослабить чувство глубокого одиночества, преследовавшего его с момента потери памяти. Это не было похоже на то, как он засыпал, цепляясь за Юэ Цинъюаня. Тогда он ощущал всеобъемлющий покой, словно лежал в объятиях пушистых облаков. Присутствие Ло Бинхэ, с другой стороны, напоминало маленький лучик света, мерцающее пламя свечи, не дававшее комнате погрузиться в непроглядную тьму. Этого было недостаточно для исцеления, но достаточно, чтобы удержать тени на расстоянии. Шэнь Цинцю поднялся с постели. На нём были тонкие белые одежды для сна, заплетённые волосы перекинуты через плечо. Он, мягко ступая, прошёлся по комнате и остановился у порога боковой комнатки. Ло Бинхэ лежал в своей постели, уткнувшись лицом в подушку и обхватив её всеми четырьмя конечностями. Рот его был слегка приоткрыт, и чем ближе Шэнь Цинцю подходил, тем слышнее становилось тихое бормотание. Юный ученик цеплялся за подушку так крепко, словно опасался, что стоит лишь отпустить её, как она исчезнет. Он так похож на меня, с внезапной ясностью осознал Шэнь Цинцю. Что-то в Ло Бинхэ резонировало со струнами души Шэнь Цинцю. Он не мог точно сказать, что именно их объединяло, и что он испытывал, сравнивая себя с ним. «Ло Бинхэ-то, вероятно, хорошо знает себя», — пренебрежительно подумал Шэнь Цинцю. Призраки прошлого не явятся за ним, и неизвестность не будет снедать его, как Шэнь Цинцю. Глава пика развернулся и направился в свою спальню. Чувство, поселившееся в груди, не было похоже на утешение, дарованное чужой заботой. Скорее это было удовлетворение от того, что он сам о ком-то заботился. Может быть, он поступал эгоистично — он просто не хотел провести ещё одну ночь в полном одиночестве. И может быть, этого было недостаточно, чтобы уравновесить всё зло, причинённое Ло Бинхэ, или другим ученикам, или всем тем, с кем ему самому довелось повстречаться. Но это было хоть что-то, и Шэнь Цинцю цеплялся за это чувство, словно попрошайка за брошенную ему монетку.

***

Шэнь Цинцю понятия не имел, когда ему удалось уснуть, но проснулся от того, что лучи позднего утреннего солнца светили ему в лицо. Он застонал и сел, пытаясь выпутаться из простыней. Сопения Ло Бинхэ больше не было слышно. Зато на низком столике стоял завтрак. Добравшись до стола, Шэнь Цинцю обнаружил, что рисовая каша была ещё теплой. Сверху она была посыпана молотыми орехами и щедро полита мёдом. Положив ложку каши в рот, Шэнь Цинцю едва удержался от довольного стона. Рядом с миской рисовой каши стояла маленькая чаша с солёными утиными яйцами. Вслед за кашей Шэнь Цинцю одно за другим прикончил и яйца. Почему-то хорошая еда обостряла все его чувства. Ему хотелось запомнить вкус, цвет, запах, текстуру. Впервые ему удалось поесть медленно, позволяя чувству насыщения наполнить его. Глупый, глупый Ло Бинхэ. Сдалось ему это самосовершенствование, если ему явно было суждено заведовать императорской кухней? В рощице, где он обычно занимался, Шэнь Цинцю застал тренирующегося с мечом Ло Бинхэ. Круглое личико мальчика сосредоточенно хмурилось, руки подрагивали, когда он пытался удержать каждую стойку чуть дольше. Должен ли Шэнь Цинцю поблагодарить его? Конечно, так предписывали правила этикета. Но он был главой пика, а Ло Бинхэ его учеником. И даже невзирая на это, невзирая на правила приличия, Шэнь Цинцю не хотел его благодарить. Он не хотел быть в долгу у Ло Бинхэ. Несмотря на проблеск узнавания прошлой ночью — или же как раз именно поэтому — Шэнь Цинцю хотелось взять Сюя и разрезать все связывающие их двоих нити. Как он мог позволить себе иметь долги, какие-либо связи, если практически ничего не знал о себе? — Ты хорошо готовишь, — в итоге сказал он, зная, что застанет своего ученика врасплох. Ло Бинхэ пошатнулся, но удержал равновесие. — Шицзунь? — Здесь такому не учат, — продолжил Шэнь Цинцю. Он проверял: благородные искусства и самосовершенствование не включали в себя нечто столь обыденное и практичное, как кулинарные навыки. — Где ты этому научился? Ло Бинхэ моргнул своими круглыми глазами, сияющими, словно ночные звёзды. Простодушность его взгляда противоречила чему-то, что, Шэнь Цинцю чувствовал, скрывалось глубоко внутри него — голод, тоска, нечто очень тёмное. Может быть, это просто пустота, но менее острая, чем отсутствующие воспоминания самого Шэнь Цинцю. — А, ну… — Ло Бинхэ умолк, пытаясь подобрать слова. — Мама. Моя мама научила меня, и, когда она болела и была не в состоянии готовить для себя, я представлял, что бы я мог приготовить для неё. Здесь, в ордене, нет недостатка в еде. Вряд ли кто-то стал бы возражать, если бы я взял для вас продукты, шицзунь… — Он хмурился, пока говорил, словно не был уверен, стоило ли раскрывать всё своему строгому учителю. И всё же в его голосе сквозило по-детски наивное желание поделиться своими счастливыми воспоминаниями, своими достижениями. Что-то кольнуло в груди Шэнь Цинцю. Мама. Насколько он знал, он был брошенным ребёнком. Он никогда не узнает свою мать или других родственников. У него был лишь Юэ Цинъюань — человек, который знал, кто он такой, кем был раньше. И Юэ Цинъюань не очень высокого о нём мнения. Интересно, знал ли Ло Бинхэ, как ему повезло — иметь мать, о которой он вспоминал с такой любовью и почтением. Даже если Шэнь Цинцю вернёт себе память, он не найдёт в ней ни любви матери, ни хотя бы её лица. Эта мысль омрачила его разум, словно солнце внезапно спряталось за тучи. Знали ли его родители, его мать, кем он вырастет? Может быть, она видела в нём некую тьму и поэтому избавилась от него? Знала ли она, что он станет убийцей, человеком без чести, на которого смотрят с подозрением даже собственные собратья и сёстры по учению? По крайней мере, это имело бы смысл. В противном случае как можно было оправдать отказ от своего ребёнка? Быть жестоким по отношению к ребёнку? Он вспомнил, как Ло Бинхэ отшатнулся от его тени. Если оглянуться назад, казалось, его будущие действия оправдывали то, что его бросили в прошлом. — Шицзунь? — осторожно позвал Ло Бинхэ, и Шэнь Цинцю, обернувшись, встретился с его проницательным взглядом. — М-м, — неопределённо отозвался Шэнь Цинцю, всё ещё блуждая в своих мыслях. — Может быть, шицзунь поправит то, как этот ученик выполняет стойки? Это была попытка отвлечь, протянуть руку помощи. Шэнь Цинцю потянулся к ней, даже зная, что она в итоге может свернуть ему шею.

***

Пик Байчжань, в отличие от пика Цинцзин, не был похож на безмятежную гавань. Это был суровый скальный мир, тут и там одетые в серое и белое ученики носились и лупили друг друга тренировочными мечами. Если пик был отражением своего хозяина, то возможно, у Шэнь Цинцю были основания считать себя более утончённым и возвышенным, чем Лю Цингэ. Однако в грубой честности пика Байчжань была своя прелесть. Именно на это качество Шэнь Цинцю собирался сделать ставку. Он упорно не обращал внимания на любопытные взгляды учеников пика Байчжань, сопровождавшие его по пути через всю тренировочную площадку до самого входа в павильон. Он сдерживал желание приподнять подол одежд, чтобы те не волочились по песчаной дорожке. Шэнь Цинцю не мог позволить себе предстать перед Лю Цингэ в образе чопорного неженки. Он сильно сомневался, что хозяин пика Байчжань оценил бы такую тактику. В некотором смысле Шэнь Цинцю знал Лю Цингэ куда лучше себя самого. Он видел основные, самые значимые моменты его жизни, включая попытки выбраться на поверхность, пока они барахтались в созданном ци мареве. И Шэнь Цинцю, расстроенный тем, что не смог вернуть собственные воспоминания, по крайней мере, мог обратить эти знания себе на пользу. Он хотел получить кое-что с Лю Цингэ и был решительно настроен этого добиться. Его шиди тренировался с мечом во внутреннем дворике огромного павильона. Верхний слой его одежд был перекинут через перила, поэтому торс оставался обнажённым. Грудь всё ещё была туго перевязана, но мелкие порезы на руках и лице уже практически затянулись. И всё же Шэнь Цинцю сомневался, что Лю-шиди разрешались столь активные упражнения. Шагнув во двор, он подошёл к Лю Цингэ — острие меча остановилось на волосок от носа Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю со вздохом посмотрел на своего шиди и отвёл от себя меч тыльной стороной ладони. — Ну, в самом деле, Лю-шиди. Что, если бы я был одним из твоих глупых учеников? Ты мог бы лишить его головы. Лю Цингэ проворчал что-то себе под нос. — И что с того? Лю Цингэ опустил меч, окинул Шэнь Цинцю настороженным взглядом тёмных глаз. — Любой, кто подходит близко без предупреждения, заслуживает лишиться головы. Шэнь Цинцю фыркнул, погрозив пальцем. — Разве чжанмэнь-шисюн не заставил тебя пообещать, что ты не будешь пытаться меня убить? Сомневаюсь, что он благосклонно отнесётся даже к завуалированным угрозам. — Так иди и спрячься у него за спиной, — предложил Лю Цингэ и отвернулся. Пот стекал по его спине между лопаток и ниже. «Не будь слабым», — сказал себе Шэнь Цинцю. — И тебе, шиди, нисколько не любопытно, зачем я пришёл? Лю Цингэ замер на мгновение, затем, не оборачиваясь, произнёс: — Ну и зачем же? — Ты мог бы оказать этому наставнику любезность и хотя бы посмотреть ему в лицо. — Зачем. — Вопросы Лю Цингэ больше напоминали утверждения, подчёркивая, насколько бессмысленным он считал весь разговор в целом. Возможно, Шэнь Цинцю стоило просто вызвать Лю Цингэ на поединок, но это не помогло бы ему донести свою просьбу. — Ты знаешь, что я ничего не помню, — начал Шэнь Цинцю. — Ты говорил. Ну, в самом деле, разве Лю Цингэ не рос в знатной семье? Неужели никто не научил его разговаривать как положено? — Ты говорил, что у меня слабая основа, — напомнил Шэнь Цинцю. Лю Цингэ наконец-то обернулся к нему. Шэнь Цинцю считал его чересчур агрессивным, но на самом деле это было не совсем так. В нём присутствовала некая безмятежность, уверенность, которая выражалась в его физической силе. Он был непоколебим, словно гора, стойким, словно дерево с глубокими корнями. И в его разуме, и в теле, и в душе имелась прочная основа. Поэтому он так быстро распознал, чего недоставало самому Шэнь Цинцю. Лю Цингэ окинул Шэнь Цинцю оценивающим взглядом, а затем пожал плечами. — Это так. Стыд и чувство уязвлённой гордости подступили к горлу, словно желчь. Он усилием воли затолкнул их обратно. — Может быть. Лю Цингэ вопросительно приподнял бровь. Вот ублюдок. Он хочет, чтобы Шэнь Цинцю просил, да? Чувствуя, как вены выступают на лбу, а горло сжимает удавкой, Шэнь Цинцю выплюнул: — Если ты можешь это увидеть, значит, знаешь и как это исправить. Лю Цингэ помолчал, раздумывая, и произнёс, роняя слова, словно камни в воду: — Скорректировать основы. Шэнь Цинцю не стал хмуриться, а развернул веер. Помахал им немного, представляя, как ветер сдувает всё его раздражение. Скрыв лицо за изображённой на бумаге танцовщицей с развевающимися ленточками, Шэнь Цинцю усмехнулся. — Несомненно, потребуется превосходный учитель, чтобы исправить глубоко укоренившиеся вредные привычки, — задумчиво произнёс он. — И где же такого можно найти? Понадобилось какое-то время, чтобы до тупой башки Лю Цингэ дошли слова Шэнь Цинцю. — Нет, — твёрдо сказал его шиди. — Нет? — почти игриво спросил Шэнь Цинцю. — Этот наставник задал вопрос, который не подразумевает ответа «да» или «нет», шиди. — Нет, — повторил Лю Цингэ. Шэнь Цинцю позволил смешку сорваться с губ. — Ох, Лю-шиди. Не волнуйся. Этот наставник никогда бы не подумал о тебе, как о подходящем учителе. Он в конце концов видел твои воспоминания. Лю-шиди не особо интересуется своими учениками, не так ли? — Прекрати, — сказал ему Лю Цингэ. На его скулах заходили желваки. — Что прекратить? — спросил Шэнь Цинцю. — Разве мы не достигли согласия? Лю-шиди был бы очень нетерпеливым и неэффективным учителем. Даже в обучении азам, даже в том, чтобы помочь заложить основу. Этот наставник не стал бы просить своего брата по учению тратить своё время на столь бесполезное занятие. — Бесполезное, — ошеломлённо повторил Лю Цингэ. Шэнь Цинцю похлопал Лю Цингэ по напряжённому плечу. — Всё в порядке, Лю-шиди. Этот наставник знает, что ты не можешь упустить случая продемонстрировать своё превосходство, но если это невозможно, то что поделать? В конце концов, неудачи ученика — всего лишь отражение несостоятельности учителя. Точно зная, что угодил в уязвимое место, Шэнь Цинцю так радовался, что ему хотелось прокричать в небеса о своей победе. Но это было бы несколько преждевременно. — Тебе не понравится, — упрямо заявил Лю Цингэ. — Этот наставник желает лишь исправить свои недостатки и восстановить себе память, — чопорно произнёс Шэнь Цинцю, выпрямляясь. Он мирный, невинный отшельник, хозяин пика, славящегося своей учёностью. — На рассвете, — сказал Лю Цингэ, снова отворачиваясь. — Ты останешься до конца тренировки. Будешь выполнять всё, что я скажу. Вот теперь Шэнь Цинцю захотелось закатить глаза. Лю Цингэ действительно считал его лентяем, да? Но он понятия не имел, в каком отчаянии был Шэнь Цинцю, насколько решительно он был настроен. Возможность подколоть своего шиди была лишь дополнительной приятной мелочью. — Стоит ли мне называть тебя шифу, шиди? — сказал Шэнь Цинцю вслед удаляющемуся Лю Цингэ. Лю Цингэ ответил грубым жестом, совершенно не подобающим члену столь уважаемого и достойного ордена Цанцюн.

***

Облегчала ли потеря памяти привыкание к новому распорядку? Возможно. Шэнь Цинцю просыпался до рассвета и отправлялся на пик Байчжань. Там раздражающе бодрый Лю Цингэ заставлял его выполнять серию физических упражнений, сопровождавшихся медитацией. Шэнь Цинцю сам не знал, чего ожидал, но оказалось, что прямолинейность Лю Цингэ была весьма полезна, когда дело касалось выдачи инструкций. Он не тратил лишних слов, объясняя всё предельно чётко, так, как видел. Никаких игр, никаких вопросов с подвохом. Лишь базовые инструкции, вдалбливаемые в Шэнь Цинцю снова и снова до тех пор, пока он не покидал тренировочное поле под лучами ярко светившего над головой солнца и с болью во всех мышцах сразу. По возвращении в бамбуковую хижину его ожидал обильный завтрак, любезно приготовленный Ло Бинхэ. Затем ему предстояло выполнить другие положенные ему базовые упражнения по самосовершенствованию, дополненные отвратительным чаем, который можно было пить не морщась только вприкуску со сладостями. Теперь, при возможности сравнивать, Шэнь Цинцю было проще увидеть, в чём заключались недостатки предписанного ему режима. Он был предназначен для того, чтобы укрепить, стабилизировать развитие того, кто уже достиг вершины. Но в самосовершенствовании Шэнь Цинцю было полно дыр, ци вытекала сквозь них, словно вода из протекающей чаши. Он поклялся себе никогда не признаваться в этом Лю Цингэ, но его уроки были куда полезнее, чем предписания Му Цинфана. Несмотря на это, Шэнь Цинцю по-прежнему вынужден был проходить ежедневное обследование. Его кожа по-прежнему покрывалась мурашками всякий раз, как Му Цинфан прикасался к нему, хотя тот всегда проводил осмотр предельно легко и профессионально. По тому, как хмурился целитель, Шэнь Цинцю понимал, что его восстановление идёт недостаточно быстро или же не так, как ожидалось. Что-то сдерживало его. Лю Цингэ полностью оправился от искажения ци всего за несколько дней. Шэнь Цинцю плёлся позади. Он проводил обход на своём пике раз в день, проверяя, как идут дела у его учеников, пусть и не мог дать им совет или научить чему-либо. Ло Бинхэ всегда следовал за ним по пятам, хоть и притворялся, что просто случайно оказался рядом. Это утомляло, но Шэнь Цинцю всё ещё было необходимо слышать звук дыхания Ло Бинхэ, ощущать его безвредное присутствие, чтобы пережить ночи. Поэтому он не прогонял свою тень прочь. Нин Инъин часто приходила проведать его. Несмотря на то, что она была одной из самых юных среди его учеников, она была бесценным источником информации обо всём, что происходило на пике. Было куда проще передавать указания через неё, чем притворяться, будто с ним всё в порядке, перед целой толпой учеников. И он понял, что мог не бояться того, что она разболтает его тайну. По вечерам Шэнь Цинцю возвращался на пик Байчжань. Спустя несколько дней он понял, что его тень не оставляла его даже за пределами пика Цинцзин. — Ло Бинхэ, — устало произнёс Шэнь Цинцю. — Если ты собираешься повсюду следовать за своим наставником, то вполне можешь подойти ближе и наблюдать как полагается. Похоже, его юный ученик занёс его в категорию больных, если сытная здоровая пища могла служить неким показателем. Шэнь Цинцю не упоминал при нём о своих пробелах в памяти. Но он не раз ловил внимательный взгляд Ло Бинхэ краем глаза, словно тот ожидал, что Шэнь Цинцю в любой момент может резко вернуться к своему прежнему поведению. Ло Бинхэ, следовал за ним на цыпочках, словно танцор, ожидая, когда же Шэнь Цинцю отвернётся от него. Юэ Цинъюань уважал просьбу — приказ — Шэнь Цинцю и не появлялся на пике Цинцзин. Шэнь Цинцю знал, что Му Цинфан держал главу ордена в курсе дел, но всё же ощущал некую пустоту каждый раз, когда ему казалось, что он слышит стук в дверь бамбуковой хижины, а открыв её, он обнаруживал, что за ней никого нет.

***

Что-то не получалось. Шэнь Цинцю изучил каждый из имевшихся на пиках трактатов об искажении ци, каждый день тренировал разум и тело до тех пор, пока они не начинали болеть от усилий. Даже Лю Цингэ не смог бы придраться к его старательности, его решимости. И всё же улучшений не было, духовная основа недостаточно укрепилась, чтобы сделать искусственно вызванное искажение ци в принципе возможным. Стиснув зубы, Шэнь Цинцю бросился на Лю Цингэ, замахиваясь тренировочным деревянным мечом. Сюя и Чэнлуань лежали в сторонке, слишком мощные и опасные для подобной тренировки. Лю Цингэ поднял свой тренировочный меч, и Шэнь Цинцю отбросило назад под громовой звук удара, раздавшийся на весь двор. Он переменил стойку, крепко обхватив меч двумя руками, и заблокировал следующий удар. Ло Бинхэ, сидя на перилах и свесив ноги вниз, с трепетом наблюдал за происходящим. Шэнь Цинцю отметил, что тот испытал мимолётное уважение к великому мастерству и внушительности Лю Цингэ. Но во время тренировок двух хозяев пиков его взгляд в основном прикипал к Шэнь Цинцю. Пристальный взгляд Ло Бинхэ нервировал. Несмотря на все недостатки мальчика, тот впитывал определённую информацию, словно губка, доверху наполняясь знаниями по боевой технике к моменту их возвращения на пик Цинцзин. Шэнь Цинцю счёл, что он похож на падальщика, идущего по кровавому следу. Он ждал, пока добыча упадёт замертво, чтобы накинуться на неё в этот момент. Возможно, не стоило думать о себе как о раненом звере, ожидающем смерти. Именно эти посторонние мысли предоставили Лю Цингэ возможность близко подобраться и, пригнувшись, ударить Шэнь Цинцю мечом по лодыжкам, опрокидывая на землю. Шэнь Цинцю рухнул, подняв облачко пыли. Закашлялся, попытался подняться и обнаружил у себя перед носом протянутую ладонь. Лю Цингэ едва посмотрел на него. — Вставай. Шэнь Цинцю осторожно обхватил ладонь Лю Цингэ и позволил поднять себя на ноги. — Шицзунь, — позвал Ло Бинхэ, — этому ученику кажется, что проблема была в ногах, возможно, если… Его ученик внезапно умолк, и Шэнь Цинцю обернулся только потому, что молчание Ло Бинхэ было более странным, чем постоянное звучание его голоса. Ло Бинхэ застыл каменным изваянием, а у него за спиной с царственно-безупречным видом, совершенно неуместным на этом грубом тренировочном поле, стоял Юэ Цинъюань. — Ты мешаешь, — выплюнул Шэнь Цинцю, отворачиваясь, чтобы не пересечься с главой ордена взглядом. — Этому наставнику необходимо поговорить с Цинцю-шиди, — сказал Юэ Цинъюань. Невозможно было прочесть его эмоции, не глядя в лицо, но Шэнь Цинцю отказывался смотреть на него. — Лю-шиди, ещё один раунд? — демонстративно спросил Шэнь Цинцю. Лю Цингэ посмотрел на него так, будто у него отросла вторая голова. Он не был ярым блюстителем протокола, часто бывал откровенно груб, но даже он косо смотрел на Шэнь Цинцю за то, что тот подчёркнуто не замечал главу ордена. — Этот наставник не знал, что Цинцю-шиди полюбил общество Лю-шиди, — раздался за спиной голос Юэ Цинъюаня — в нём сквозило некое напряжение, но Шэнь Цинцю по-прежнему отказывался оборачиваться, чтобы его распознать. — Лю Цингэ — та ещё заноза в заднице, но он хотя бы честен, — грубо огрызнулся Шэнь Цинцю. Он понятия не имел, откуда это взялось. Разве он обычно не был образцом безупречного, благородного учёного? Его шиди нахмурился, но не смог возразить. Он только что буквально вывалял Шэнь Цинцю в грязи. Послышался тихий вздох. — Этот наставник пытается быть честным с тобой, Цинцю-шиди. Не имея возможности спрятаться за длинными рукавами или веером, Шэнь Цинцю явил своё недовольство во всей красе. Он знал, что оно изменило его тон, хотя он и не повышал голоса. — Лгать означает не только говорить неправду. Но также и умалчивать правду. — Вероятно, это не лучшее место для споров… — Почему? — требовательно спросил Шэнь Цинцю. Теперь он разговаривал с небом, в глазах предательски жгло. — Этот шиди должен узнать что-то, что не может быть сказано в присутствии Лю-шиди или этого ученика? — Решения этого наставника могут быть не всегда понятны. Но мой долг защищать каждого члена ордена во всех смыслах… — Я не хочу, чтобы меня защищали! — Шэнь Цинцю резко обернулся. Его лицо, итак раскрасневшееся и покрытое потом из-за утренней тренировки, скривилось и теперь напоминало перезревший плод. — Ты что-то от меня скрываешь, Юэ Цинъюань, и если ты не собираешься сказать мне правду, то мне не о чем с тобой говорить вообще! Юэ Цинъюань отшатнулся, словно Шэнь Цинцю залепил ему пощёчину. Вероятно, он пытался удержать на лице маску безразличия, но веки и уголки губ непроизвольно опустились. Шэнь Цинцю внезапно стало ясно, что его лицо выражало бесконечную печаль. Глава ордена выпрямился и кивнул. — Хорошо. — Что? — Юэ Цинъюань шагнул в его сторону, и Шэнь Цинцю отступил назад. — Этот глава ордена даст Цинцю то, чего он желает. Правду. — Юэ Цинъюань подошёл вплотную и потянулся взять Шэнь Цинцю за руку. Шэнь Цинцю увернулся. Лю Цингэ мялся неподалёку, пытаясь решить, стоит ли вмешиваться. Ло Бинхэ сидел на перилах с таким ошарашенным видом, что в любой момент мог свалиться. — Что ты делаешь? — Шэнь Цинцю попытался уклониться, но Юэ Цинъюань перехватил его за руку. — Цинцю-шиди должен внимательно выслушать, — настаивал Юэ Цинъюань. — Если он желает правды, то должен принять её всю, целиком. Он должен услышать то, что этот наставник хочет ему сказать. Неполная правда ничего не будет стоить. А полная не принесёт Цинцю-шиди ничего, кроме горя. Ты готов меня выслушать, несмотря ни на что? Печаль сквозила в его плотно сжатых губах, в тени, прятавшейся в глазах. Но он выглядел решительным, а не смиренным. Он не хотел этого делать, но сделал бы, если нужно. Шэнь Цинцю застыл. Он хотел, чтобы Юэ Цинъюань сдался первым, чтобы пришёл к нему с мольбой и извинениями. Неужели он получил, что хотел? И чего вообще он пытался этим добиться? Глаза Юэ Цинъюаня были сейчас похожи на расплавленную сталь, слишком яркие, по сравнению с их обычным дымчато-серым цветом. Он уже всё решил заранее, понял Шэнь Цинцю. В ином случае он бы не стал искать встречи. — Пожалуйста, сяо Цзю, — Юэ Цинъюань — Юэ Ци, Ци-гэ — произнёс это так тихо, что ни Ло Бинхэ, ни Лю Цингэ не могли бы услышать. — Выслушай меня, пожалуйста. Я не всегда был честен с тобой, но если это то, чего ты хочешь… Я не стану отказывать тебе. Я не могу отказать тебе. Эти слова громом поразили Шэнь Цинцю, вызвав лёгкое головокружение. Ощущение узнавания захлестнуло его, но он не думал, что слышал эти слова когда-либо прежде. Он воображал их, ждал их? — Ты пойдёшь со мной? Шэнь Цинцю помотал головой. Его тело разрывалось от противоречивых порывов — он хотел ударить Юэ Цинъюаня по лицу, он хотел сбежать от Юэ Цинъюаня, он хотел, чтобы Юэ Цинъюань заключил его в свои объятья. Но чего он хотел больше всего — это узнать себя самого, узнать, почему все его усилия оборачивались прахом, найти сквозь туман неведения путь к себе самому. Подавив некое неясное чувство, он кивнул.

***

От суровой красоты пика Цюндин захватывало дух. Высокие деревья с пятнистой белой корой и тёмными листьями усеивали пейзаж, отбрасывая тени на белокаменные дорожки и естественные сады. Цветы глубоких оттенков — королевский синий, фиолетовый, отдающий в черноту, кроваво-красный — росли в случайном порядке. В центре главной тренировочной площадки располагалось озеро, укрытое деревьями и низкими скальными стенами. Здесь ученики самого выдающегося пика могли погрузиться в прохладную воду и поразмышлять. Но Юэ Цинъюань вёл его не к озеру. Они прошли главный павильон и отошли от протоптанных тропинок. Углубившись в лес, Юэ Цинъюань направился к обрыву, рядом с которым раскинулась полянка, защищённая растущими вокруг деревьями. Эти были ещё довольно молодыми, ветви их тянулись вверх к небу, когда тонкие стволы слегка пригибались от ветра. Они образовывали идеальный круг, усеянный травой и цветами. По краям полянки стояли белокаменные скамейки, с которых удобно было обозревать не только саму полянку, но и пик Цюндин, и прочие пики, и даже располагавшуюся далеко внизу деревеньку. Что-то в форме этого места, в запахе, в самом его существовании вызывало в голове Шэнь Цинцю пульсирующую боль. Он схватился за собственные волосы и отшатнулся прочь вместо того, чтобы шагнуть в объятия деревьев. — Шиди? — обернувшись к нему, спросил Юэ Цинъюань. — Я… я уже бывал здесь ранее? — спросил Шэнь Цинцю, всё ещё не в силах поднять голову. Юэ Цинъюань мягко ответил: — Нет. — Этого не может быть, — отрезал Шэнь Цинцю. Он оглянулся вокруг — семь деревьев с серебряными ветвями образовывали круг. А между ними, через нечётные промежутки, росли деревья поменьше с ветвями более тёмного цвета — ровно девять штук. Было такое чувство, словно что-то внутри его разума пыталось выбраться наружу, заставив вспомнить что-то, за что он никак не мог ухватиться. — Цинцю-шиди, — позвал Юэ Цинъюань, осторожно коснувшись его плеча. — Я никогда не приводил тебя сюда. И я сомневаюсь, что ты когда-либо знал об этом месте, потому что не стремился посещать пик Цюндин. — Но? — требовательно спросил Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань обхватил его за плечи, развернув к себе лицом. — Но я создал это место для тебя. — Когда я вырасту, у меня будет прекрасный сад! И никого из вас туда пускать не будут! — Сяо Цзю, это грубо. — Зато правдиво, Ци-гэ. Но не волнуйся, тебе заходить будет можно. Мы сможем сидеть и любоваться небом, и никто нас не побеспокоит! Шэнь Цинцю пошатнулся и упал бы, если бы его не поддерживал Юэ Цинъюань. — Я не понимаю, — простонал он. Это место было таким прекрасным и спокойным. Он не заслуживал его. Он уничтожит его, если ступит туда. О чём только Юэ Цинъюань думал? — Почему? Юэ Цинъюань опустил голову. — Я всё объясню. Но, может, сначала присядем? — Он потянул Шэнь Цинцю за руку в рощу. Ноги Шэнь Цинцю словно приросли к земле. — Нет. — Шиди? — Я не могу, — сказал Шэнь Цинцю. Он понятия не имел почему. Но когда он смотрел в рощу, то видел покрытые кровью белые стволы деревьев. Видел потоптанные цветы и выдернутую траву, и тянущиеся из земли костяные руки. — Ничто не причинит тебе вреда, — пообещал Юэ Цинъюань. — Это заповедное место на пике Цюндин. Покой этого пика никогда не нарушали. Все его обитатели следуют праведному пути. — Но я здесь! — закричал Шэнь Цинцю, отталкивая Юэ Цинъюаня. — Да что с тобой не так? Ты хозяин этого места и всё же хочешь привести меня туда? Зная всё, что ты знаешь, обо всём, что я натворил? Насколько же ты глуп? Почему ты до сих пор не избавился от меня? Кого я убил? Мягкие прохладные руки прижались к его щекам, удерживая голову прямо. — Сяо Цзю. — Я не понимаю! — кричал Шэнь Цинцю. — Все прочие хозяева пиков достигли вершины, но моя основа нестабильна! Мои ученики боятся меня, другие хозяева пиков не испытывают ко мне ничего, кроме презрения! А ты… ты избегаешь меня, насколько это возможно! Так почему? — Никто не… — начал Юэ Цинъюань, но тут же прикусил язык. — Шэнь Цзю. Можешь ли ты понять кого-либо при первой же встрече? Узнать все желания, достижения, неудачи? Можешь заглянуть в сердце и увидеть всю правду об этом человеке? Шэнь Цинцю, весь дрожа, помотал головой. — Так как ты можешь знать себя самого в своём нынешнем состоянии? Всякий раз, как Шэнь Цинцю смотрел на Юэ Цинъюаня, что-то внутри него разбивалось вдребезги. Ему хотелось броситься к этому человеку в объятия, плакать у него на груди. Но как он мог себе это позволить? — Некоторые вещи прощать нельзя, — голос Шэнь Цинцю звучал безжизненно. — Несомненно, праведный совершенствующийся, глава ордена, обязан распознавать такие вещи и наказывать за них. — Цинцю-шиди согласился выслушать меня, — мягко упрекнул Юэ Цинъюань. Он заглянул в серые нечитаемые глаза Юэ Цинъюаня. Опустил голову. — Поскольку ты уже дал согласие, сейчас ты пойдёшь со мной, сядешь и выслушаешь меня, — продолжил Юэ Цинъюань. — Взамен я не стану ничего от тебя утаивать.

***

Он вздрогнул, ступив в круг этого идеального убежища. Но утёс под ним не начал рушиться. Цветы не завяли. Деревья не сгорели дотла. Изо всех сил стараясь вернуть себе достоинство, он подошёл к скамейке, с которой открывался вид на другие пики, и сел. Юэ Цинъюань устроился рядом. Он потянулся к руке Шэнь Цинцю и крепко обхватил её обеими ладонями. У него была гладкая кожа, как у мужчины в самом расцвете сил, но руки его загрубели от мозолей — тёплые, привычные к труду. — Сяо Цзю всегда любил цветы и деревья, — сказал Юэ Цинъюань, разглядывая пейзаж. — В городах, где мы бывали, обычно было грязно и некрасиво. На улицах было пыльно, вода была нечистой. Поэтому сяо Цзю жаждал природной свежести и красоты. Шэнь Цинцю сосредоточил все силы на том, чтобы побороть порыв отстраниться от Юэ Цинъюаня. — Сяо Цзю с юных лет обладал даром, необходимым для самосовершенствования. Этот наставник — в то время ещё Юэ Ци — не сразу понял, что это такое. Это напугало его. Потому что Юэ Ци не выдержал бы, если бы у него отняли сяо Цзю. Это его рука подрагивала в хватке Юэ Цинъюаня, или это руки Юэ Цинъюаня, сжимающие его собственную, дрожали? — Сяо Цзю улыбался, когда удавалось проявить ум, когда видел, как торжествует справедливость, или когда удавалось избежать наказания. Он был скуп на улыбки, но всегда делился ими с Юэ Ци. У него всегда хватало терпения на своего Ци-гэ. Шэнь Цинцю вздрогнул. — Сяо Цзю был очень юн. У него не было никакого образования. Но он был умён. Он смотрел на мир и думал, что видит его таким, какой он есть. В отличие от Юэ Ци, который видел надежду в каждой тени и считал, что сможет устроить им обоим лучшую жизнь. Он с иронией отзывался о себе в прошлом. — Сяо Цзю никогда не замечал, каким добрым он был. Он отказался от надежды, потому что считал, что так будет лучше, чем позволить ей прорасти. Он предостерегал Ци-гэ, чтобы тот не питал больших надежд, чтобы не был глупцом. Он был совсем юным, но пытался защитить своего старшего. Юэ Цинъюань опустил голову. — И это дорого стоило сяо Цзю. Он защитил своего Ци-гэ и раскрыл свои духовные силы. Его забрали, купили как раба, в семью Цю. Их с Ци-гэ разделили. Но когда он очнулся здесь, без памяти, Юэ Цинъюань был рядом. Их не могли разделить навсегда. Шэнь Цинцю хрипло спросил: — Что было дальше? — С сяо Цзю обращались не очень хорошо. К нему не были добры. Но этот наставник — то есть Юэ Ци — считал, что нет ничего страшного в том, чтобы на некоторое время оставить его там. Поэтому он покинул город, чтобы поступить в орден и обучиться самосовершенствованию. Тогда он смог бы защитить сяо Цзю и освободить его. Он обещал вернуться. — И ты вернулся, — закончил за него Шэнь Цинцю. — Ты поступил в орден Цанцюн, а затем привёл сюда и меня. — Нет, — прозвучало весьма отчаянно. — Этот… Юэ Ци… Я потерпел неудачу. Я стал учеником одного из этих пиков, но развивался недостаточно быстро. Я думал, что заполучив меч, смогу побыстрее вернуться и освободить тебя. Я ослушался своего наставника. И навредил себе так, что едва не погубил себя. А когда я, наконец, смог отправиться за тобой, ты уже пропал бесследно. Цю были мертвы, их дом обратился в пепел. Я думал, что ты погиб вместе с ними. — Но я здесь, — пробормотал Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань развернулся к Шэнь Цинцю, обхватил рукой за щёку. Он замер на один удар сердца, давая Шэнь Цинцю время оттолкнуть его, а когда этого не произошло, то наклонился и поцеловал его в лоб. — Годы спустя я нашёл тебя. Или точнее ты нашёл меня. Ты путешествовал с одним человеком, которого называл учителем, однако тот не заслуживал этого звания. Ты пытался увести его от меня, но я был слишком глуп, чтобы это понять. Я думал лишь о том, что сяо Цзю жив, и я не могу снова подвести его. Я бы немедля схватил тебя в охапку и отнёс на эти пики на руках. Шэнь Цинцю почувствовал, как к щекам прилила краска, и поблагодарил небеса за то, что ветер и деревья укрывали их от возможных прохожих. — Но я так и не смог тебя спасти. Наоборот, это ты защитил меня от своего так называемого учителя. Это не было убийством. Ты просто защищал глупого наивного меня. Что может быть праведнее, чем защитить кого-то другого? Шэнь Цинцю отодвинулся от него, в голове всё кружилось и плыло. Это была правда? Его руки окрасились кровью только ради защиты Юэ Цинъюаня? Глядя на своего шисюна, он чувствовал, как сердце бешено колотилось в груди. Убил бы он, чтобы спасти этого человека, пусть даже едва знал его? «Да, — тихо, но уверенно прошептал внутренний голос. — Да. Никому не позволено покушаться на жизнь Ци-гэ». Юэ Цинъюань снова обхватил его лицо ладонями, возвращая в реальность. — Эта жизнь не была добра к сяо Цзю. И уже в качестве Шэнь Цинцю ты отказывался принимать чужую доброту. Ты никогда не прощал мне мои ошибки, и я не виню тебя за это. Я должен был избавить тебя от боли и отчаяния, от страданий, что тебе пришлось пережить. Но я подвёл тебя, и ты не смог этого принять. И всё же ты спас меня, был рядом со мной все эти годы. Я этого не заслуживаю. Шэнь Цинцю застыл каменным изваянием. Зачем спасать человека, только чтобы потом держать на расстоянии вытянутой руки? Почему в нём было так много глупых противоречий? — Я не хотел вынуждать тебя выслушивать мои извинения. Я знал, что они не много стоят. Но, Цинцю… сяо Цзю, эта лихорадка и искажение ци едва не отняли тебя у меня. Лю-шиди едва по случайности не убил тебя. Что, если бы тебя не стало, и я так и не смог бы рассказать тебе об этом? Грозовые тучи в глазах Юэ Цинъюаня взорвались, вот-вот готовясь пролиться дождём. — Прости меня, сяо Цзю. Я глуп и думал только о себе. И, возможно, когда ты вернёшь себе память, не сможешь меня простить. Может быть, если я помогу тебе стать прежним, то потеряю тебя. Но ты должен знать, я хотел тебя спасти. Я хотел избавить тебя от страданий. С самого детства я хотел лишь, чтобы ты улыбался. — Как я могу улыбаться, когда ты так несчастен, — смутился Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань посмотрел на него своими печальными, мокрыми от слёз, но полными надежды глазами. — Сяо Цзю? — Зачем мне было спасать тебя, зачем мне было оставаться рядом все эти годы, если бы я желал, чтобы ты страдал? — спросил Шэнь Цинцю. — Я не знаю человека, который делал так много странных и глупых вещей. Но он остался. С тобой. Почему из-за него ты так несчастен? С чего бы ему улыбаться, если ты несчастлив? — Я не знаю, — признался Юэ Цинъюань. — Я так давно не видел, чтобы сяо Цзю искренне улыбался. Шэнь Цинцю, сжав руки в кулаки, посмотрел на горизонт. — Может быть, тебе стоит привести его сюда. Здесь так красиво. Кто бы не улыбнулся, увидев всё это? Узнав, что кто-то создал это место специально для него одного? Юэ Цинъюань склонил голову набок. — Возможно, ты прав. Я последую мудрому совету своего шиди.