Под грозовым небом

Глава 2. Оля вернулась из поездки через день после того, как Аглая вместе с офицерами из кружка Берсенева отметила печальный юбилей – 50-летие казни Пестеля и его товарищей. Была самая середина лета, 15 июля. Приближавшееся к полудню солнце пекло нещадно. Аглая пробовала читать, но не читалось. Внезапно под самым окном раздалось: - Паночка, дайте грошика сиротцi. Удивленная Аглая, накинув халат, вышла на крыльцо и увидела стоящую под ним Олю (та знала хорошо прикрытый лаз в заборе, через который можно было проникать во двор без стука). Оля придала лицу максимально грустное выражение нищенки, не евшей уже третий день и просящей у добрых людей милостыню на пропитание. Желание надрать ей уши у Аглаи пропало. Она сбежала с крыльца и притянула Олю к себе. От той пахло южным солнцем, пылью дорог, соком степных трав и преодоленной опасностью странствий. - Как же я по тебе соскучилась… - Я тоже, - Оля в порыве радости даже слегка куснула ее за ухо. Так простояли они долго, причем Аглае пришло в голову, что в их деле любая встреча с любым человеком может быть последней, поэтому рациональнее было бы ни к кому не привязываться, но это невозможно. - Ела что-нибудь? - Та не хочу я iсти – Оля не сразу отходила от образа сельской украиноязычной сироты. – Давай лучше на море пойдем, я по нему тоже соскучилась. Там и расскажу все. - А не все – скажи здесь. - Разъехались все. Никто не арестован, но восстания не будет. На море надо было идти балкой, через которую был перекинут мостик, изредка – раз в два часа – по мостику проезжала какая-то колымага. Почему-то именно это место с детства очаровало Аглаю, и ей казалось, что вот-вот из-за поворота выедет всадник на вороном коне – рыцарь, богатырь или казак – посадит ее с собой и повезет в мир, полный опасностей и подвигов. Это был презренный дворянский романтизм, но не будь в ее жизни этого романтизма, она не стала бы тем, кем стала. Вдали показалось море. Оля залюбовалась морем, а Аглая залюбовалась ею. Берег был пустынен, лишь несколько вдалеке виделось старое здание. По слухам, это был дворец, некогда, в начале века, построенный графом, чье имя успело забыться. Что случилось с графом и почему в дворце давно уже не жил никто, кроме сторожа, местные не знали, ходили слухи про какую-то семейную трагедию, про дуэль, на которой граф был застрелен молодым офицером – за намерение выдать замыслы тайного общества, про графиню, прыгнувшую со скалы ровно полвека назад, узнав о казни Пестеля и т.д. Местная ребятня была уверена – как же без этого – что во дворце водятся привидения. Аглая во все это не очень верила, но любила такие легенды иррациональной и романтичной стороной своей сложной личности. Брат недавно сказал Аглае, что ходят слухи, будто дворец собирается выкупить у графской семьи известный московский негоциант Троепудов. Но правда ли это, даже он пока что не знал. - Как же я море люблю, Аглаюшка. Я людей так не люблю – ну, кроме тебя, да еще брата со Степаном – как его люблю. Была бы моя воля, я бы с ним никогда не расставалась. Знаешь, я что придумала? Вот победит социализм по всей земле, и у нас, и во Франции твоей, и в этой, как ее… - …где кенгуру живут… - рассмеялась Аглая, - и вернемся мы с тобой сюда век доживать. Старые старушки. Заслуженные инвалиды (1) революции. Аглая подхватила фантазию: - А в графском дворце – его задолго до этого купит и отремонтирует купец Троепудов – будет дом для заслуженных инвалидов революции. Поселят нас там с тобой, чтобы до моря было близко, и будем греть на берегу старые косточки… - Одного боюсь… - с серьезным видом начала Оля… - ? --- там вместе с нами еще и княжну эту московскую поселят, тоже, скажут, борец революции… Аглая расхохоталась. Они уже почти подошли к морю. Глаза Оли загорелись пуще прежнего, она остановилась, вдохнула воздух, и с криком – Айда!, - срывая с себя платье, побежала к морю. За ней тоже самое сделала и Аглая. Когда, искупавшись, они вышли на берег, Оля сказала, глядя на голые плечи и грудь подруги: - Я все давно тебя спросить хочу… - Спрашивай. - Почему тебя солнце не берет? Сколько на солнце бываешь, а вся белая-белая? Загар действительно не брал Аглаю. - Отметина дьявола, - рассмеялась Аглая. – Без него не обошлось. Таких, как я, в Европе лет триста назад сжигали. - Как – сжигали? - Как сжигали? Привязывали к столбу и обкладывали хворостом. Ну, и гори, пока одни косточки останутся. - За что? - За связь с Сатаной. Ты, Олечка, только когда придем домой, не пробуй себе руки жечь. А то знаю я тебя. – Оля действительно обладала склонностью проверять на себе всякие пытки и казни, не из мазохизма – мазохисткой она не была – а готовясь к будущим испытаниям по образцу Рахметова. – Сейчас это все равно нам не грозит. Уморят в тюрьме. Или расстреляют. - А чего это люди, сколько живут, друг друга мучают? Неужели без этого было нельзя? - Об этом только бога спрашивать, да и того нет. Они улеглись, и Аглая начала рассказывать про инквизицию, охоту на ведьм и прочие дела давно минувших дней. С делом дня настоящего главное она узнала, все подробности Оля расскажет, спешить некуда, поэтому можно поразвлекать Олечку интермеццо в виде жуткой истории о средневековом мракобесии – благо, та жуткие истории любила… В те древние времена туризм и бесцельное лежание на берегу моря не были распространены, во всяком случае, не были распространены так, как станут распространены во второй половине 20 – начале 21 веков. Поэтому наши героини могли лежать на берегу бухточки нагишом и предаваться разговорам на разные, в том числе и секретные революционные темы, будучи уверены, что их никто не видит. Их никто и не видит – никто, кроме автора. Но этот последний отделен от них бездной в полтора века – поэтому его взгляда они не замечают. Автор, по правде сказать, не столько любуется сейчас их наготой и красотой (последняя, впрочем, дело вкуса, в отличие от красоты Лизы Хованской), сколько предается размышлениям, что в конечном счете сделать со всеми ними – и с его ненаглядной Аглаей, и с Олей Назаровой, и с Лизой, и с так и не появляющейся в этой части текста бакунисткой Марусей Тихорецкой, с предыстории которой, однако же, в его воображении начал развертываться сюжет. То, что их всех придется поубивать, сомнений у него не вызывает. До 2020-х годов они все равно бы не дожили, да и жить в начале 2020-х годов (ну, или в конце 1930-х) для них было бы тем еще счастьем. А вот когда и как поубивать – это вопрос, автору еще непонятный, если он хочет придерживаться принципа реальности и не впадать в порочный жанр альтернативной истории и альтернативной вселенной. Следуя принципам максимально возможного для повести с претензией на историчность приближения к исторической правде, автор не может казнить Лизу Хованскую на Лобном месте, как ей самой о том грезилось, – хотя бы по той причине, что в описываемый период революционного движения женщина была казнена лишь одна (2) . У автора, конечно, есть очень большое искушения, проведя Олю Назарову через ряд трагический перипетий и показав через ее образ становление личности революционера, предоставить именно ей сделать то, что в реальной истории сделал Игнатий Гриневицкий (3). Однако если шпионов и даже губернаторов было много, поэтому выдумывать их и описывать их убийства можно, не отступая от художественного реализма и всего лишь прибегая к художественному допущению, то царь был один и обстоятельства его убийства прекрасно известны исторической науке. Поэтому вручить бомбу Оле Назаровой и послать ее на царя автор не может, не впадая в порочный жанр альтернативной вселенной. Поскольку гибель на эшафоте невозможна, будучи отступлением от исторической достоверности, придется либо уморить героинь мучительной затяжной смертью в каземате (что страшнее эшафота), или, как вариант, утопить в сибирской реке после побега с каторги. Действие сюжета разворачивается в донародовольческий период. Однако, чего греха таить, поскольку автор пишет не историческое исследование, а художественный опус, у него есть сильное искушение включить значительные элементы альтернативной истории, довести сюжет до первой половины 1880-х годов и вообразить развитие двух линий революционного действия, которые в реальной истории развились тогда намного меньше, чем, по его мнению, могли бы, а именно: перешедшего в город боевого бакунизма и фабрично-заводского террора (самое место для Маруси Тихорецкой) и военного заговора (конечно же, Аглая). Но мысль о порочности противоречащих исторической достоверности допущений сильно сдерживает авторскую фантазию в этом направлении. Можно также дать Аглае дожить до конца 1880-х и познакомить ее в Самаре с молодым радикалом, отчисленным из Казанского университета за участие в студенческих беспорядках, молодым радикалом, чей брат был казнен за подготовку покушения на царя (4). История сама по себе настолько красивая, что так и просится не только в роман, но и в восточную легенду. После казни брата его душа преисполнилась гневом, и он объявил царю газават, как своему кровнику… Можно также довести Аглаю до 1930-х годов и дать ей полюбоваться установившейся диктатурой партии и подумать о превратностях исторического процесса, когда то, чего ты сильно хочешь, обязательно осуществляется, но нередко осуществляется в формах неожиданных и крайне неприятных. Или это будет все же чрезмерно жестоко, и лучше ей погибнуть в 1879-м?... В общем, от всех этих раздумий о дальнейших судьбах героинь, которых он сильно любит, автор даже не может предаваться эротическим фантазиям, глядя на то, как Аглая Карамазова и Ольга Назарова лежат голые на берегу моря, загорают (Аглаю, впрочем, как читатели уже знают, никакой загар не брал) и разговаривают - причем от истории инквизиции разговор перешел к итогам олиной поездки и к новостям за последний месяц. В олином рассказе о поездке было много событий, имен и кличек бунтарей, с кем она перезнакомилась – часть из них Аглая знала, часть нет, - но основной смысл вычленялся без труда. Отступление прошло хотя и с приключениями, но без потерь. Кроме Краева и Майданского, не входивших в организацию бунтарей, хотя и общавшихся с ними, никто пока что арестован не был. Всем удалось благополучно выбраться из района Корсуня и разъехаться кто куда, договорившись в скором времени съехаться в другом месте и обсудить, что делать дальше. А вот что делать дальше, они не знали. Повстанческий план, куда они вложили душу, силы и – не самое неважное – все свои средства, провалился, так и не начавшись. Восстание в районе Корсуня, о подготовке которого полиция узнала со слов Гориновича, стало невозможным. Об их повстанческом замысле Аглая знала – и в успех его не верила. Не верила она не в то, что бунтарям удастся поднять крестьян – это-то как-раз было возможно, а в то, что 20 бунтарям с их 30 револьверами и нескольким сотням крестьян с косами и самодельными пиками – если их успеют выковать – удастся противостоять регулярной армии. В первой же серьезной стычке мужицкое воинство будет разгромлено – в этом для Аглаи не было сомнений. Она говорила об этом Марусе Тихорецкой, та ответила: - Зато мы дадим пример. За нами восстанут другие. - Пример чего? Пример разгрома? Он деморализует, а не мобилизует. - А что ты предлагаешь? Не грамоте же мужиков учить и не книжки им читать. Обе – и бакунистка Маруся, и якобинка-централистка Аглая – знали, что чувство играет в истории более важную роль, чем разум. Во всяком случае, так было до сих пор. Можно понимать разумом всю несправедливость существующих порядков, но терпеть их из страха и из неверия в возможность успешно бороться с ними. Чтобы народ восстал, нужно разбить страх, нужно показать ему примером, что успешная борьба с помещиками за землю и волю возможна. Именно из этих именно соображений бунтари и стали готовиться к пропаганде действием, т.е. к организации местных бунтов. В местные бунты Аглая не верила, но что делать вместо них, пока еще не додумала. В голове у нее бродили мысли, что революционная организация, способная осуществить переворот, может возникнуть только в ходе реальной борьбы с самодержавием, но в каких формах начинать прямо сейчас эту борьбу, она пока не знала. Со слов Оли, сомнения в перспективности выбранного пути были и у некоторых бунтарей. Даже их атаман (говоря языком другой эпохи, лидер) Мишка – то бишь Владимир Дебагорий-Мокриевич, сказал в минуту откровенности, грустно свесив свои казацкие усы: - Надумали мы начать новую пугачевщину и гайдамаччину, только, при Пугачеве да при Гонте с Зализняком ни телеграфа, ни железных дорог не было. Пока войско из столицы доберется, можно полстраны завоевать (5). Говорил он еще и о том, что для успеха их предприятия, т.е. для того, чтобы не быть уничтоженными в первой стычке с ротой солдат, нужны были бы связи в армии (о! дошло! – подумала Аглая) и нужно современное оружие, которым сразу можно было бы вооружить восставших по призыву бунтарей крестьян. Оружие можно было бы достать с помощью связей в армии – но об обзаведении таковыми бунтари и не думали, презирая офицерье, либо купить за деньги. Мало ли в Европе оружейных компаний, продающих оружие всем, кто заплатит. Но на покупку оружия требовались деньги, и деньги совершенно других масштабов, чем те, которые были у бунтарей от их относительно состоятельных товарищей и на которые они скромно жили и вели текущую деятельность. Их собственных денег хватило лишь на закупку в Петербурге 30 подержанных смит-вессонов. Этого хватило для того, чтобы вооружить всех бунтарей, но какая от смит-вессона польза в чистом поле? Насчет больших денег у Аглаи была идея, которую она всячески обдумывала и лелеяла в свободные минутки, но которой пока что не делилась даже с Олей. Попробовать осуществить идею можно было лишь раз. И либо получится, либо нет. Кроме денег, для приобретения таким путем оружия требовалась еще организация, которая смогла бы переправить его в Россию и доставить по месту назначения. А это, товарищи, вам не «Государственность и анархию» через границу переправлять. Аглая слушала Олю и параллельно размышляла на эти темы. Автор понимает, что, изображая двух симпатичных девушек, лежащих голышом на берегу моря и разговаривающих о реализации повстанческих замыслов и путях свержения самодержавия и капитализма, он рисует картину куда более неправдоподобную, чем если бы описывал эльфов или драконов. Но полтора века назад такие симпатичные девушки встречались, и не столь уж редко. Оля рассказывала, как, когда она с Мишкой и еще несколькими товарищами уже уезжала из района несостоявшегося восстания – а уезжали они на телегах, нагруженных всяческим добром, чтобы оно зря не пропало – в одном из сел, через которые они проезжали под вечер, староста задержал их и приказал остановиться на постоялом дворе, приставив к нему варту, т.е. стражу. Их не обыскали, и револьверы были при них, они тихим шепотом обсуждали, не стоит ли, не ожидая утра, попытаться прорваться силой. Однако утром староста столь же неожиданно и столь же без объяснения причин разрешил им ехать дальше. Что бы все это значило, они не поняли. Хотя по слухам, в уезде проявились конокрады, и староста сперва заподозрил их в проезжающих, однако утром узнал, что конокрады уже пойманы в другом селе (6). За время поездки Оля вытянулась, окрепла и покрасивела. Аглая ее спросила: - Они, бунтари, тебя к себе не звали? - Звали, - честно ответила Оля, и Аглае впервые пришло в голову, что когда-нибудь она может ее потерять. – Только куда я без тебя? И они не знают сами, что им дальше делать. - Знаешь, что Бакунин умер? – спросила Аглая. Сама она об этом узнала совсем недавно. - Совсем? – нелепо спросила Оля. - Могла бы я тебе, Оленька, красиво ответить, что такие люди совсем не умирают, только ни к чему эти красивости… Маруське-то, как узнает, каково будет. Если бы я от него не уехала, может, и спасла бы. Путь Маруси Тихорецкой к бакунизму начался с того, что, будучи студенткой в Швейцарии, она, в поисках правды-истины и правды-справедливости познакомилась с Бакуниным, увидела, в какой бытовой заброшенности живет великий революционер, уже немолодой, совершенно нездоровый и безалаберный в обыденной жизни, ужаснулась, и принялась всячески, в меру возможностей, обихаживать и обустраивать его жизнь, привязавшись к Бакунину так, как могла бы привязаться к отцу. Так продолжалось до тех пор, пока в прошлом году к Бакунину не приехал эмиссар от южных бунтарей и не рассказал о замысле восстания. Глаза слушавшей его вместе с Бакуниным Маруси загорелись, Бакунин все понял и, когда они остались вдвоем, мягко сказал: - Езжай, дочка. Это нужнее, чем ухаживать за стариком… Светило солнце, давно уже клонившееся к закату, в головах Аглаи и Оли бродили мысли о жизни и смерти, которые ни одна из них не могла бы развернуть в философский трактат. Аглая встала, потянулась и решительно сказала: - Давай еще раз искупаемся – и домой. А то вечером наше «33 несчастье» зайти обещало. - И как она? - Знаешь, самостоятельная жизнь идет ей на пользу. Умнеет, взрослеет… Лизе Хованской они поперемывали косточки, уже идя домой. - Эмоциональная она слишком, ну, как по-русски сказать, чувств много, разума мало – Аглая по привычке разъясняла Оле иностранные слова, хотя надобности в этом становилось все меньше – Чувства ее по жизни несут. Подвернется ей случай сейчас, погибнет геройской смертью за революцию. А если вдруг спадет революционная волна, воцарится реакция лет на 20, то выйдет замуж за хорошего человека из наших же, отойдут оба от революции, родит она ему 10 детишек, а начнется потом новый революционный прилив, снова вовлечет ее в себя. Как Степан бы сказал, слишком баба, - резюмировала психологическую характеристику Аглая. – Ей бы не в революцию, ей бы куда еще идти. Ну, хоть в ее живопись. - Ага, голых баб рисовать, - прокомментировала Оля – голых баб, да и мужиков, в жизни она насмотрелась достаточно, поэтому смысла изображать их в искусстве не видела, и считала живопись барским баловством. Вот литература, если она со смыслом, как стихи Некрасова, другое дело. - Знаешь, Оленька, в твое отсутствие она столько голых баб нарисовала, придем – покажу. Или лучше она сама их тебе покажет. От новых зрительных впечатлений весеннего юга на Лизу напал прилив вдохновения, своей художественной страсти она стыдилась, но поделать с собой ничего не могла. Причем картины ее были достаточно специфического свойства. Аглая пояснила ей, что если такие картины увидит ее хозяйка, т.е. Егоровна, то это вызовет ненужные вопросы, и разъяснения, что все картины Лизы – из Священной истории, делу не помогут. Поэтому Лиза может спокойно приходить по вечерам к ней, Аглае, и предаваться вдохновению у нее в доме. Та с радостью согласилась. Лиза была существом чувствительным и привязчивым, к тому же особенно сейчас нуждающемся в конфидентке, и, за отсутствием в городе других кандидатур, роль конфидентки выпала Аглае, к которой Лиза даже успела сильно привязаться. Мысленно Аглая не раз сравнивала Лизу с Серафимой Перпелкиной – восторженной девицей из степанового романа, и досадовала, что рядом нет Оли, с которой можно поперемывать ей косточки, но все же сдерживала с Лизой свой язычок, внимательно слушала и даже выступала в качестве эксперта в области живописи, которую, как и подобает нигилистке, рациональной стороной своей личности считала барским баловством. Став сторонницей революционного социализма, Лиза искренне пыталась рисовать бытовые зарисовки из жизни народа, но получались они у нее скучно и бледно. Во всяком случае, она сама так считала. А душу свою она вкладывала в библейские и раннехристианские сюжеты. В последнее время idee-fixe Лизы стала картина «Мучение святой Агаты» - христианской святой, которой язычники отрезали груди. Видно было, что тема затронула чувствительные струны лизиной души. Вариантов картины было написано несколько – и все они хранились у Аглаи. Обнаженная девушка, прикрученная к позорному столбу, к ней приближается палач, держа в одном варианте нож, а в другом – раскаленные щипцы, и на нее смотрят судьи, прокуроры и прочие представители языческого общества. Лицо палача во всех вариантах выражало тупость человека, честно зарабатывающего жалованье и считающего праздным делом думать, за что его платят. Лица зрителей выражали разные чувства – распаленную похоть, гневливую жажду возмездия, бюрократическое бездушие, а кое у кого – даже жалость. Но все это было просто. Что, по собственному мнению Лизы, у нее не получалось, это передать выражение лица мученицы. В одном случае был гордый вызов, в другом – смиренная отрешенность и покорность судьбе, в третьем, наиболее натуралистическом – животный ужас. Но все это было не то, не то. Нужно было, чтобы все это было в ее лице вместе и слившиеся воедино. Но эта сложная задача у Лизы пока что не получалась. Как и все люди искусства, Лиза обладала двойным зрением. Общаясь с людьми по разным делам, она смотрела на них одновременно и как на модели, которые, в преображенном виде пригодятся для ее искусства, стараясь уловить выражение лица и глаз. В разных вариантах «Мучений святой Агаты» (а кроме уже написанных вариантов картины, было много набросков разной степени законченности) мученица походила то на саму Лизу (вариант с выражением кроткой отрешенности), то на Олю (вариант с гордой непримиренностью), то имела нечто похожее на Аглаю. Лиза спрашивала совета у Аглаи. Так, как и подобает нигилистке, рациональной стороной личности считала живопись барским баловством, иррациональной же стороной замысел Лизы оценила, только, увы, чем помочь, не знала. - Я, как медичка, могу тебе объяснить, как мышцы нарисовать, а вот как душу, это не ко мне. Эксперимент надо провести, эксперимент… - Это как? – не поняла сразу Лиза. - А вот так. При дворе Мехмета Завоевателя итальянский художник был, показал Мехмету свою картину «Отрубленная голова Иоанна Крестителя», Мехмет в отрубленных головах толк знал, поэтому сказал художнику, что сокращение мышц на перерубленной шее нарисовано нереалистично, и – практика – критерий истины – в доказательство своих слов приказал тотчас же отрубить голову рабу, чтобы показать художнику, как это бывает на самом деле (7). - И не жалко раба было? – с потешавшим Аглаю ужасом спросила Лиза. - Жалко. Султан – тоже человек. Но чего не сделаешь ради искусства! И уже совсем другим тоном: - Хотя, думаю, на всех нас столько таких экспериментов произведут… Да и уже производят. Правда, без отрезания грудей и прочих ужасов из плохих мелодрам. Одиночная камера, холод, спертый воздух, чахотка. Лиза, наконец, поняла: - Так ты видела. В Коммуну. - Видела. Но это даже словами трудно описать, а уж как на картине нарисовать, я не знаю. Ты художница, ты и пробуй. Вообще, Лизонька – внезапно с нотами нежности сказала она – революция – не твое. Живопись – твое. В нее попробуй уйти. Не желая того, она задела больное место лизиной души. Лицо Лизы исказилось страданием, и она воскликнула: - Думала я об этом. Не могу я так, не могу. Народ страдает, а я за его счет художествами заниматься буду. На это и без меня много охотников. Как видим, в аглаиной душе Лиза уже успела занять место скромное, но реальное. В тот вечер Лиза появилась в доме Аглаи почти сразу после возвращения хозяйки с Олей с моря. Взглянув на Олю своим вторым взглядом – взглядом художника – она с непосредственностью, смешившей нередко Аглаю, воскликнула: - А давай я с тебя картину нарисую? - Опять твоей Агафьи – проворчала Оля. - Нет, Юдифь! - Это какая такая Юдифь? – проворчала Оля, и хотела сказать, что знала одну Юдифь, торгующую рыбой на базаре, и никакого сходства с собой не находит. Но вмешалась Аглая: - Та Юдифь, что голову персидскому генералу отрубила. Оля была польщена. - Подумаю, - милостиво изрекла она. – Только не голой. Чтоб без барского баловства. Лиза в порыве непосредственности даже чмокнула ее в щечку, а затем обратилась к Аглае: - Глашенька – этого варианта имени та терпеть не могла, и не раз осаживала Лизу, но та все время забывала, - а я к тебе по делу. - Это по какому делу? Лиза покопалась в сумочке и вернула Аглае книгу, которую брала у нее раньше. На книге красовалось заглавие «Дух позитивной философии». - Прочитала я, и ничегошеньки не поняла, совсем ничегошеньки – на ее лице изобразилось отчаяние, и Аглая подумала, что как же можно ее иногда не жалеть. – Можешь мне объяснить сама, как отличаются позитивизм С..спенсера и позитивизм – она замялась – Канта? - Конта – поправила Аглая. – А отличаются они, как синий черт от зеленого черта. Позитивизм, чтобы знали, есть попытка примирить науку с религией, сугубо вредная и подлежащая искоренению. При этом Спенсер ближе к реалистическому научному мировоззрению, но в общественных вопросах – ярый либерал, а Конт – за религию и всякое там мракобесие, но критикует буржуазные порядки и социал-реформатор. А вообще философия если на что и годна, то лишь на популяризацию достижений естественных наук. Как делали Бюхнер и Молешотт. Так своему Ванюше и передай – Лиза резко покраснела. – Мол, рабочий он человек, времени свободного у него мало, а убивает он его на чтение всяких буржуазных мракобесов. И вообще, Лизавета Алексеевна, дело – совершенно не мое, но, со стороны глядючи и по Вашим рассказам судячи, есть у меня чувство, что интересуют его сейчас не столько Спенсер с Контом, сколько Вы собственной персоной. Только не знает он, как к Вам, ученой барышне, за народ пошедшей, подступиться, и лезет к Вам с расспросами о Конте и Спенсере, не зная, в девственной своей наивности, что барышня Вы не особо ученая, и про Спенсера не знающая. Лицо Лизы выражало крайнюю растерянность и готово было разреветься. Аглая резко сменила тон: - Самой тебе он хоть нравится? - Не знаю я… Он добрый, хороший, умный, я и не знала, что такие рабочие бывают, - Аглая чуть не выругалась по поводу народолюбивых барышень, для которых рабочие – тупые животные, но Лиза продолжила мысль – которые Спенсера читают, но… - Ты ему тогда надежд не подавай, если «но» - с видом знатока в любовных вопросах отрезала Аглая. – А то будет хороший человек зря мучится. - Не знаю я, ничегошеньки не знаю. Я его как сестра люблю… ну, может, чуть нежнее, чем сестра. Лиза действительно пока еще плохо разбиралась в подобного рода вопросах. Плохо разбирался в них и Ваня Осипов, который был даже на год младше ее. Он пробовал просить совета у Никиты Вырвидуба, большого знатока в обращении с женским полом, и тот, подумав, дал ему совет, совпавший, впрочем, с мыслями самого Вани: - Барышня ученая, игрой на гармони ее не пробьешь – да и играешь ты так себе, позвать семечки лускать да на карусели на ярмарке покататься – обидится. Ты попробуй с ней о сурьезном говорить, о книжках своих – глядишь, и клюнет. Так Ваня Осипов после общих собраний начал подходить к Лизе и задавать ей, как ученому товарищу и знающему в науках толк пропагандисту вопросы о разногласиях между Прудоном и Лассалем и даже между Контом и Спенсером. Лиза, с одной стороны, была очень польщена, с другой, пристыжена. Усвоив идеи революционного социализма, в теории разбиралась она очень слабо. Читала она, в той мере, в какой вообще читала, в основном художественную литературу, а из социалистических теоретиков любила Герцена – отчасти любовь к нему передал отец, отчасти на любовь к нему Лизы повлиял его блестящий стиль. Тем не менее, стараясь не ударить в грязь лицом, и оправдать доверие товарища, она стала брать у Аглаи книги по вопросам социальной теории и расспрашивать ее о всяких непонятностях. Аглая, с ее слов, быстро поняла причину такого интереса, и столь же быстро поняла, что молодому рабочему с завода Штольца, спрашивающему о Лассале и Спенсере, возможно, впервые в жизни стали интересны не только они. Пока интеллигентки рассуждали о философии и любви, Оля, переодевшись, осмотрела дом, убедилась, что в ее отсутствие «элемент свинарника» - по определению Аглаи – заметно вырос, и с этим предстоит что-то делать – хотя и не сегодня, вернулась к интеллигентной публике и приказала: - Идемте самовар ставить. Я вам не служанка. Самовар был поставлен, у всех на душе было светло и спокойно. Лиза увидела лежавшую на кухне заложенную книгу – внезапно «Миргород» Гоголя. - Ты и такое читаешь? - Читаю, - задумчиво сказала Аглая, закурила и продолжила – Важная очень книга для понимания социальных процессов… Никто ее не понял, и она продолжила. «Тарас Бульба» - 17 век, кровь льется потоками, герои, злодеи, предатели, великие подвиги, великие преступления. Проходит полтораста лет. Та же земля, тот же народ, праправнуки тех же людей. Нет ни Тараса, ни Остапа, ни Андрия. Есть старосветские помещики, иваны ивановичи да иваны никифоровичи. Живут, небо коптят. Сало едят, горилку пьют, соленья на зиму заготавливают. У помещика солений больше, у крестьянина меньше, но и у того и у другого в них весь интерес. И скажи Ивану Никифоровичу, что прапрадед его – тот самый Тарас Бульба, - не за соленья воевал, очень сильно удивился бы… Социальная энергия медленно накапливается, потом, когда ее скопилось много, прорывается в восстаниях, войнах, революциях, совершает полезную работу – и в ней иссякает, растрачивается. Наступает спокойная эпоха, новое общество, созданное прошлыми войнами и революциями, медленно развивается, так медленно, что иной раз кажется, что не развивается вовсе. Все перегорело, все устали, коптят небо и солят рыжики. Но социальная энергия снова копится – вот как сейчас – потом снова прорывается, снова совершает полезную работу… И так из раза в раз. - И снова так будет? – спросила Оля. - Не переживай. До эпохи, когда снова будут солить рыжики, мы точно не доживем. После этих слов Аглаи у автора, слушающего беседу милых его сердцу девушек с расстояния в полтора века, появилось сильное искушение заставить Олю прожить 110 лет и дожить до эпохи, когда после революций, войн и катастроф первой половины 20 века все стали снова солить рыжики, но он понимает, что это было бы слишком жестоко, и лучше ей погибнуть намного раньше…. Потом они пили чай, разговаривали о разных разностях, и Лиза между делом сказала, что в город приехал рабочий из Питера, встречался с Гришей и хочет познакомиться с рабочими - кружковцами. Приезжий Грише не понравился, но пароли у него были в порядке, и ничего определенно плохого Гриша про него после разговора сказать не мог. Сама Лиза приезжего еще не видела, и никакого мнения про него не имела. Сердце ни у кого не екнуло и ни о чем не предупредило. Комментарии: 1). В те времена слово «инвалид» использовалось в значении «ветеран». 2). Софья Перовская, если вдруг кто не знает. 3). Т.е. убить царя. 4). С молодым Владимиром Ульяновым в это время в Самаре общалась вернувшаяся из ссылки Вера Виттен, одесская якобинка из кружка Ивана Ковальского. 5). Подобные размышления есть в воспоминаниях Владимира Дебагория-Мокриевича. Но воспоминания писались через 20 лет в эмиграции, и до какой степени он приписал свои последующие взгляды и настроения себе в 1876 году – вопрос, исторической наукой не решаемый. 6). Этот эпизод есть в воспоминаниях В. Дебагория-Мокриевича. 7). Реальный случай.