Под грозовым небом

Глава 3. Несколько дней ничего не происходило, а потом вернулся Степан, и с этого момента события стали двигаться намного быстрее, чем раньше. Увидев Степана, Оля с радостным визгом бросилась ему на шею, и Аглая ощутила легкий укол ревности. Степан приехал не один. С ним был человек лет 35-ти, глядя на которого, Аглая не поняла, из простолюдинов он или из благородного сословия. Больше всего напоминал он потрепанного жизнью провинциального купчика, не из самых богатых. И еще напоминал доброжелательного тигра, вежливого улыбающегося, внимательно и умно слушающего и в нужный момент способного прыгнуть. - Егор. Егор Кудрявцев, - представился он. - Свой это, Аглаюшка. Свой. Совсем свой, - пояснил Степан. – Егор там мне жизнь спас. - Так Вы – Аглая Александровна будете? – спросил Егор. – А это, надо полагать, Ольга Матвеевна? Ольга Матвеевна прыснула. Впрочем, Егора заинтересовала она постольку-поскольку. А вот Аглая заинтересовала больше. Заинтересовал и он Аглаю – как непонятный пока что образчик человеческой природы. Степан – и это бросалось в глаза – посерьезнел. Аглае пришло в голову, что, быть может, в Герцеговине и в Болгарии он додумался до ответа на вопрос: что делать? Но это должно было проясниться вот-вот, совсем скоро. - Скажу я вам: понял я, что от русского интеллигента на войне в горах – мало толка. Жара, жажда, крутые обрывы, переходы, многие из наших, кто туда поехал, идти не могут. Командир четы (1) приказывает своим бойцам нести его на себе, бойцы ворчат – какая это помощь, одна обуза, - тогда командир взваливает русского героя на себя – поверх оружия и всякого барахла – и несет сам. Стыд один, а не помощь! Умереть-то все наши готовы, а вот воевать не умеют. Случай был. Приехал парень из Одессы, из тамошних народников. В другую чету, не там, где я с Егором познакомился. Встретился я с ним, рассказал, как все это бывает. - Готов, спрашиваю, ко всему такому? - Я – он вспыхнул – обузой никому не буду. Ранили его слегка в одном из боев, а потом слух прошел, что рядом башибузуки. Он попросил братушек, чтобы те его оставили, а сам застрелился. Причем слух про башибузуков неверный оказался. Погиб парень зря… - Это ты, Степан, напрасно говоришь, - внезапно вставил Егор. – Все мы смертны, всех на погост снесут, только про иных и забудут сразу после поминок, а про Женьку Бальзама песни петь будут, словом добрым вспоминать (2) . Аглая вспомнила мысли Макиавелли о славе и доблести как высших целях людской деятельности. Впрочем, вряд ли Егор читал любимого ей политического мыслителя. Разговор скакал с темы на тему, Аглая и Оля старались не распространяться при неизвестном им человеке, хотя Степан явно вел себя с ним как с товарищем и единомышленником. - Ну как, спросил Степан, сперва пить будем, и за пьянкой о серьезном поговорим, или сперва о серьезном, потом пить? - Ты, Аглаюшка, с трех рюмок пьянеешь. Потому – сперва серьезный разговор, - распорядилась Оля. - А мы такой ракии привезли… - с досадой произнес Степан. - Не уйдет ракия – поддержал Олю Егор. - А коли серьезный разговор, то пройдемте в дом, и окна позакрываем от греха подальше, - подвел итог Степан. Аглая поняла, что разговор будем совсем серьезный. Когда окна были закрыты и все расселись в гостиной, Степан начал речь: - Я, милые барышни, говорить буду многое, что вам и так известно и с чем вы и так согласны. Но это я на вас испробую, как мысли мои на других товарищей действовать будут, речи свои будущие отрепетирую. Он помолчал и взял быка за рога: - Понял я, что делать. Говорил я вам, что и для того еду, чтобы там понять, что здесь делать. И не зря съездил. Понял. Он улыбнулся. - Случайно так озарение нашло, как на Ньютона, когда яблоко упало – лицо Оли выразило некое недоумение, Аглая толкнула ее локтем в бок – потом, мол, расскажу. Едва ли Егор знал про ньютоново яблоко, но его лицо не выразило никаких чувств. Идем в переходе, солнце палит, усталость ломит, а в голове тупо так вертится: - Горы, город, город, горы… И вдруг меня осенило: - А город – те же горы. И в нем воевать можно. Аглая поняла сразу, Оля нет. - Это вот главное, что я понял. А подробнее сейчас объяснять буду. Издалека начну, с азов. Русский социалист, скажу я вам, странное животное. Речи произносит грозные – насильственный переворот, крестьянский бунт, кровавая резня, Разин с Пугачевым, а не деле – кротче теляти. Кротче его только буддист в Тибете – к буддизму Степан питал неизъяснимое отвращение. Который уже год нас арестовывают, в тюрьмы сажают, жизни ломают. За что арестовывают? За дело? Нет, за слова. За то, что «еометрию» рабочим разъясняли – как Миша – да с крестьянами о социализме разговоры разговаривали. В тюрьмах с ума сходим, от чахотки умираем, зловонную парашу нюхаем, суда над хожденцами в народ до сих пор нет – два года прошло, а как будет, всех на каторгу спровадит – за «еометрию» да за книжки Лассаля с Прудоном. И все знаем, и все покорно в тюрьмы идем. Будто царская власть – неодолимая стихийная сила, как ураган. Только «царская власть» - это словечко такое. А на самом деле она состоит из людей из плоти и крови – дрянных людей, скажу прямо. А дрянным людям свойственно бояться. Только пока что они нас не боятся. Не за что. Ни одного вооруженного сопротивления при аресте. Ни одного. - Одно уже было. Цицианов в Москве в том году, - поправила Аглая. Степан картинно закатил глаза и, подражая одесской торговке, воскликнул: - Не смешите мои чоботы! Вооруженное сопротивление! Пришли к нему жандармы арестовывать, самого не обыскали, квартиру обыскивают. У него револьвер в кармане. Ходит и думает. Долг велит стрелять, а чувство доброго русского социалиста говорит – как можно стрелять в человека, даже если этот человек – жандарм? Ну и выстрелил. В потолок. Ведь если стрелять не в потолок, то можно убить человека. Пардон, жандарма. Ну, жандармы все с перепуга разбежались, тут бы ему и уйти, ан нет. Пистолет на пол бросил – долг я свой уже выполнил – руки скрестил и ареста ждет. Ну, жандармы очухались, вернулись, стали его вязать, а Верочка Любатович, с которой он жилье снимал, на них со своими кулачками: - Изверги! Палачи! Как можете! (3) Представив картину, все поневоле улыбнулись, но затем Аглая серьезно сказала: - Ты, конечно, во многом прав, но не забывай, что его теперь каторга ждет. - Да она бы его и так ждала. За то, что рабочих «еометрии» учил. По мне, пропадать, так за дело. И воевать – так воевать. Если бы мы так с башибузуками воевали, они бы наши четы за день вырезали… Хорошие люди наши товарищи. Святые люди. Но не воины. Праведники. Апостолы. Но праведники и апостолы – умирают. Побеждают – воины. Он помолчал и продолжил: - Вы вот как думаете, народ царя любит? – и сам ответил – За что его любить-то? Народ его в глаза не видел. Не любит. Но боится. Потому как сила. И уважает. Потому как сила. Народ у нас привыкший, что начнешь бунтовать – хребет сломают. С богатым не судись, с сильным не дерись. Плетью обуха не перешибешь. Переломишь спину, сыночку, если не будешь гнуться, как былиночка. Страхом все пропитано, веками вбитым, гнетущим таким страхом. Пробуешь восстать – плаха, тюрьма, Сибирь. Взорвать надо страх. Чем угодно и как угодно. Показать, что на их силу есть другая сила. Что эти, во дворцах живущие и с золота жрущие, не полубоги. Просто дрянные люди, у которых кровь течет так же, как и у хороших людей. Народ силу уважает – это верно, - внезапно прокомментировал Егор. – Силу уважает и за силой пойдет. Увидит, что есть сила, этих не боящаяся, удар за ударом наносящая, не гнущаяся и не сдающаяся – тогда эту силу зауважает. Зауважает и задумается. Задумается и поймет. Переломишь спину сыночку, если будешь гнуться, как былиночка. С богатым – судись, с сильным – дерись. Плетью обуха не перешибешь, зато топором его разрубишь. Хватит нам быть битыми. Пора самим бить. Предал кто товарищей – пуля. Прокурор над заключенными издевается – пуля. Становой приказал крестьян выпороть или помещик землю у них оттягал – пуля. Хозяин рабочих обсчитал – и ему она, родимая. Ну, а потом, - Степан улыбнулся, вспоминая некогда запомнившееся стихотворение, - молитву сотворя, острый нож на царя (4). Тогда – и только тогда – власть зашатается, а народ увидит, что бояться ее нечего. Не всесильна она. И тогда-то оно все и рванет. Оля, слушала, затаив дыхание, и Аглая, глядя на нее, поняла, что Степан обрел в ней второго (если считать первым Егора) верного сеида (5) своих новых идей. Посмотрев на нее, она спокойно и строго сказала: - Заниматься чем-либо, Олечка, ты будешь только с моего ведома и разрешения. И только вместе со мной. Оля поняла – или подумала, что поняла, - то, что не было сказано, и, встав из-за стола в струнку, отрапортовала: - Так точно, Ваше Высокоблагородие. Егор взглянул на Аглаю и, не удержавшись, крякнул: - Ну и баба… Аглая рассмеялась. На самом деле у нее было к Степану очень много вопросов, и его идея была настолько предварительной, что нуждалась во всяких разъяснениях и обдумываниях. А Степан продолжил: - Партизанить и в городах можно. Ударил и убежал. Их много, нас мало. Но они на виду, а нас еще поймать надо. …И вот еще о чем я задумался. О nervum bellum, нерве войны. Проще говоря, о деньгах. Если всерьез войну воевать, то без денег – никак. И без больших денег. А мы все привыкли, что как-нибудь выкрутимся. Либералы десятку дадут или найдется у нас товарищ, у которого деньги есть – из помещиков. Только либералы помогать будут, пока мы для них безобидны. А товарищ из помещиков – сегодня есть, а завтра арестовали его, осудили, и имение в казну конфисковали. Да и опять-таки. Вот есть сочувствующий революции молодой помещик Иванов, и сочувствует он не вообще революции, а кружку Петрова и деньги дает ему. В кружке Петрова – три калеки. А кружок Сидорова, куда более для революции полезный, Иванову не нравится и не даст он ему ни копейки, - Аглая вспомнила смутно известную ей историю, что разделяющий лавристские взгляды молодой черниговский помещик Дмитрий Лизогуб не дал денег бунтарям, которые были ему антипатичны (6). А на войне – по военному, - продолжал Степан. – Правительство – наш враг, посему его капиталы – наши капиталы. Парижские коммунары банк не тронули, потому и проиграли. - Ты понимаешь, Степан, что для того, что ты хочешь делать, люди нужны? - Вот мы с Егором их сейчас для начала и поищем. По бунтарям пошарим. Для них я – централист и якобинец, но чем черт не шутит? С их 30 револьверами в чистом поле против пушек делать нечего, а вот в городе – милое дело. Подошел – и с трех шагов. Аглая про себя заметила, что в Степане совершенно пропал его привычный скептицизм, и даже веселость куда-то улетучилась. Не будет из него нового Гейне. А вот получится ли новый Мадзини – бог весть. Но так тому и быть. Бездна звала их… - Я тут с гришиными рабочими потолковать думаю. - Не отдаст тебе Гриша своих рабочих. Его уломать тебе труднее будет, чем царя свергнуть, - ответила Аглая. Гриша не особо говорил Аглае о делах в своем рабочем кружке, но, став конфиденткой Лизы, Аглая обзавелась ценным источником информации в братской организации и понимала, что из ядра рабочего кружка идеями Степана Басовского сейчас способен загореться только Никита Вырвидуб. - Ладно, о делах поговорили, теперь можно и выпить, - заключил Степан. Его склонность к горячительным напиткам – впрочем, меру он знал – была естественна для воина, но чужеродна для святых. - И пить будем, и гулять будем, А смерть придет – помирать будем, - продекламировал Егор. - Ладно, хозяюшки, вы тут готовьте все, а мы вещи выкладывать будем, - предложил Степан. Когда они остались вдвоем, Оля прижалась к Аглае и спросила: - Мы же пойдем с ними, да? - Пойдем. Только хотела бы я знать, с чего он думает начать, - ответила Аглая. Комментарии: 1). Чета – отряд. 2). Неумелость русских добровольцев на войне в горах и судьба одесского народника Евгения Бальзама – по воспоминаниям Льва Дейча. 3). Степан утрирует - все было не совсем так. 4). В стихотворении Рылеева это место так: …А молитву сотворя, Третий нож – на царя. 5). Последователя. 6). Тоже воспоминания Льва Дейча.