Под грозовым небом

Глава 4. Степан пил много. Он был в ударе. Из инициатора нового пути борьбы он снова на короткое время стал тем Степаном, каким его помнила – и по-товарищески любила – Аглая. Непьющая Оля сугубо из вежливости пригубила бокал. Аглая пила мало, слушала и присматривалась. Точно так же вел себя Егор. Степан пел песни – русские, украинские и недавно выученные сербские, босняцкие и болгарские, рассказывал всякие интересные – жуткие и веселые – истории из жизни герцеговинских и болгарских повстанцев и травил анекдоты. Женщины делились для Степана на три категории: 1) кого он уважал; 2), кого он любил и 3)кого он не уважал и не любил. И Аглая, и Оля принадлежали к первой категории, поэтому от неприличных анекдотов он старательно, хотя не всегда удачно, удерживался, и старался рассказывать только анекдоты, приличествующие для дамских ушей. - Черногорцы на Черной горе живут. Туркам никогда не подчинялись, с ними всегда воевали. Как наши запорожцы. Вот во время перемирия встречаются турок и черногорец. Турок и спрашивает: - Что вы, черногорцы, такие злые, недобрые и нехорошие люди? Все воюете да воюете. - Люди мы бедные, живем на горе, земля родит плохо, вот чтобы мало-мало пограбить, мы и воюем. - Ох, какие вы жадные, корыстные люди! Мы, турки, не такие. Мы если и воюем, то сугубо ради чести и славы. - Ну, оно и понятно, - отвечает черногорец, - каждый воюет ради того, чего у него нет. Все расхохотались. Уже темнело. Аглая вышла на крыльцо подышать свежим воздухом. Вслед за ней вышел Егор. - Вижу я, Аглая Александровна, что интересно вам знать, что есть я за человек, и как до социализма дошел. - Интересно, - подтвердила Аглая. - Так я Вам завтра о себе все расскажу. Один на один. Согласны? - Хорошо, - кивнула Аглая. Сидели допоздна. Когда Аглая проснулась утром, мужчины были уже во дворе, и, голые по пояс, умывались и окатывали друг друга из ведра. На спине Егора Аглая увидела рубцы – и внезапно предположила кое-что неожиданное. Он увидел, что она увидела рубцы, посмотрел ей в глаза и, ничего не говоря, кивнул. Потом Степан сказал, что оставляет на время честную компанию и прогуляется к Грише Воскресенскому, разговор у него к нему есть. - Покажете мне море, Аглая Александровна? – спросил Егор. - Покажу. Оля еще спала, положив револьвер рядом с кроватью на тумбочку, и снились ей приключения и битвы, которые вот-вот должны начаться, и в которых и она, и все близкие ей люди всегда будут победителями… - Местечко тут у моря хорошее есть, Егор. Тихо там. Сиди на камнях, смотри на волны и разговаривай. А вокруг – ни души. Туда-то я Вас и поведу, - Аглая пояснила Егору, куда его поведет. Егор кивнул. Когда они пришли на место, он начал рассказ: - Говорить я Вам о себе, Аглая Александровна, буду не все, потому как все говорить – года не хватит. Но главное скажу. А там сами решайте, что я за человек, и можно ли мне верить, али нет. Он помолчал и сказал главное: - Вор я. Убивец и душегуб. Чтобы знали. - По рубцам на спине что-то такое я предположила. Для николаевского солдата – слишком молоды, - услышав, что человек, с которым она, возможно, будет связана на жизнь и смерть, отрекомендовался «вором, убивцем и душегубом», Аглая не закатила глаза и не упала без чувств. Егор помолчал: - Это я Вам скажу, Аглая Александровна, со стороны так глядючи, даже интересно, как такой, как я, до социализма дошел. - Ну, Бакунин, если знаете, писал о «лихом разбойничьем мире» как о первом революционере на Руси. - Я читал покамест мало, но Степан многое мне порассказывал. И вот что я Вам скажу, Аглая Александровна. Жизни Бакунин не знает. Я из этого разбойничьего мира столько людей перевидал, сколько здесь песчинок на берегу, только как задумался я, кто бы из них в наше дело вот так сходу пошел бы, трех…нет, четырех припомнил. Да и тех – где найти? Иных, поди, и в живых уж нет, ворон глазоньки повыклевал, а волки косточки порастаскали. Да и ежели кто жив, нужен будет за теми глаз да глаз. У нас, у разбойничков, люди такие – на подвиг способны, на долгий труд – нет. А о себе – лучше с начала рассказать, чтобы понятнее было. Только не обижайтесь – про начало и конец я много расскажу, а про серединку – так, чуть-чуть. Аглая кивнула. - Егором я по паспорту, который сейчас при мне, зовусь. А как меня матушка при крещении назвала – я и сам давно уже раз в году вспоминаю. Красивая у меня матушка была, дворовая девка помещика…ну, пусть будет Куроедова. А батюшка мой, то бишь, помещик Куроедов, умный был, книжки читал – да меня все к ним приохочивал, токмо мне тогда по малолетству больше голубей стрелять нравилось, - но вывороченный весь был и дерганный. Я когда Афанасию – о нем потом – рассказывал, тот мне и говорит: - Папаша твой, брат, есть типичный представитель типа лишнего человека николаевского царствования. Уж я не знаю, типичный или не типичный, а воли он матушке моей и мне не давал. - Дам, - говорит, - уйдете вы от меня, совсем один-одиношенек останусь. И сопьюсь с горя. Умру вот – все ваше будет. Документы я подписал, в шкатулке хранятся. Ну, я – а я уже со всякими сведущими людьми водился и знал кое-что – даже копию ключа от шкатулки сделал и глянул. Точно, лежит – и вольная, и дарственная на все имущество. Только не взял я их тогда – век в чем каюсь. Почитай, 20 лет назад это было. Мне шестнадцатый пошел, Крымская война кончилась, новый царь старого сменил, слухи пошли, что волю дадут. А матушка моя преставилась. Три дня промучилась – и упокой Господи. Думаю я, что управитель батюшки это сделал, Архип, яду ей подсыпал. Очень уж он нас с матушкой не любил и с отцовым братом съякшался – чтобы батюшкино имение тому досталось. А батюшку моего кондратий хватил – и через два – шабаш. А в шкатулке-то ни вольной, ни дарственной. Все по закону папашину брату. И я – из барчука – крепостной. Папашин брат приехал, Архип перед ним гоголем ходит, а папашин брат на меня: - Будешь теперь в лакеях ходить, да на тарелках соусы подносить. А что не так – на конюшню под розги. Что думал – барином стать? Из хама не будет пана. Да как даст по мордасам. - Чтобы знал свое место. Ну, утерся я. Токмо не знал он, что ключи у меня от всего есть, и ходы-выходы известны. И ночью, когда позасыпали все, чиркнул я его по горлу ножичком, забрал из шкатулки камешки всякие да ассигнации – да был таков. И скажу я Вам, Аглая Александровна – за это нет на мне греха. Много за что есть, а за это – нет. Жалеть Егора Аглае не хотелось. Жалеть было можно 15-летнего мальчика, которого не стало почти 20 лет назад. Аглая вспомнила Марусю Тихорецкую, дочь крепостной и либерального помещика, долго не освобождавшего свою жену и дочь исходя из каких-то своих соображений в сложных комбинациях отношений со своей дворянской родней. Но та история кончилась благополучно. Отец Маруси подписал вольную ее матери и даже официально женился на ней. В итоге из Маруси получилось нечто другое, чем из Егора. Но умри ее отец раньше, чем он дал вольную жене и дочери, судьбе Маруси было бы не завидовать. - А дальше, Аглая Александровна, - продолжал рассказ Егор, - всякое со мной было. Чего я только не видел и где не бывал. Четыре раза Сибирь прошел из конца в конец – два раза в одну сторону, два раза в другую. Много бит бывал – а сам того больше бил. С золота едал – и с голоду подыхал. Со светскими дамами кутил – и гулящими девками не брезговал. Медведя в тайге видел – так медведь от меня в страхе сбег, столь я был зверовиден. Много чего было – этого рассказывать за год не расскажешь. Только года четыре назад – я как раз из Сибири вертался – мысли мне стали лезть в голову. Жизнь проходит, а что я людям хорошего сделал? Кто меня вспомнит добрым словом? Зароют в землю – был варнак – и нет варнака. А я ж в детстве книжки читал, по батюшкиной воле. Про графа французского, Монтекристов по прозвищу, - Аглая рассмеялась, Егор обиженно посмотрел на нее, «не обижайся, все хорошо», она даже провела рукой по его руке, нигилистка, что с нее взять – про подвиги всякие. А уж как в народе-то походил по Сибири, столько песен наслушался про Степана Тимофеича да Емельяна Иваныча. Не хочу я варнаком быть, не хочу! Подвига хочу! Уж не знаю, что и делать. В чащобу уйти, отшельником стать, что ли? Тогда я второй раз с каторги ушел. Бреду в Расею, думаю, как дальше жить. И зашел я близ одного города сибирского к ссыльному. Политическому. Афанасий звали. Афанасий Лукич. Другого такого человека в жизни я не знал. И много хороших людей есть, и много я еще, пока жив, увижу, а другого такого для меня не будет. И этого человека я вот этими своими руками из ружья застрелил, - внимательно слушавшая Аглая подумала, что обожавшая жуткие рассказы Оля, будь сейчас с ними, млела бы от восторга. – А уж по божьей то было воле али по дьяволовой – я и сам не знаю. Но об этом – в свое время. Забрел я к нему, сам не зная, к кому забрел. Накормил он меня, стали мы разговоры говорить. Вдруг он мне: - Лезь в погреб, исправник едет. Ну, залез я в погреб, нож при мне, а исправник и спрашивает: - А не заходил ли к тебе, Лукич, беглый каторжник? - Нет, говорит. - Верю я тебе, Лукич, знаю, что ты людям никогда не врешь. И уехал. Вылез я, спасибо говорю, а он мне: - Людям я никогда не вру, только те, кто царю служит – не люди, им при надобности и соврать можно. А без надобности и им не стоит – верить иначе не будут. Много чего он мне тогда порассказывал, глаза раскрыл. Его лет 10 тому на каторгу упекли – за …прокламацию – Егор не сразу, но правильно выговорил слово, - где сказано было, что царь у нас – не мужицкий, а барский, и землю у мужиков в пользу бар пооттягал. Побыл он на каторге, срок пришел – на поселение вышел, заскучал там, пить даже начал. Но тут стали до него слухи доходить, что в России опять люди появились, за мужицкую правду встать готовые. Бежать он надумал. А чтобы бежать – деньги нужны. Загорелся я. - Не переживай, говорю, брат Афанасий, будут тебе деньги. Токмо меня возьми с собой в компанию. Погуляем еще с тобой по Расеюшке, как Степан Тимофеевич, будем бар пужать, мужицкую правду добывать. Ты меня обожди немного, с месячишко так, я до города доберусь, деньги и документы достану, и рванем с тобой в Расею-матушку. Расстались мы, я в город пошел. Пообщался там с местными ворами да разбойничками, подобрал двух к себе в компанию. Слух тут прошел, что в город купчина богатый едет с большой мошной. Очень люто купчина тот над работниками измывался, обсчитывал по-всякому, да и инородцам местным от него доставалось. Думаю, если кого и убивать да грабить, так его. А потом с деньгами теми – за мужицкую правду пойти. Ну, засели мы с моими двумя разбойничками недалече от въезда в город, под вечер уж дело было. Место тихое, никого нет. И черт нас дернул – не обошлось без него – выпить для храбрости. Выпили, потом еще выпили. И не так уж много-то я тогда и пил… - с отчаянием сказал Егор. – Нет, без Бога али Сатаны тут не обошлось. Ну, слышим, тройка бубенцами звенит, карета подъезжает. Прицелился я – и наповал. Прямо в сердце. И вдруг протрезвели мы. Ни тройки, ни кареты, ни купчины. А ветхая кляча, телега и на ней – мой Афанасий Лукич, брат мой названый, вот этой самой рукою прямиком пулей в сердце убитый. Нет, ты мне скажи, так бывает? - Много чего бывает, Егор…, - мягко произнесла Аглая. - На колени я упал, Богу взмолился: - Бог, говорю, если ты есть, сделай бывшее небывшим, забери меня, верни его. Зачем он тебе? Он здесь нужен. Но молчит Бог. То ли дел у него много, то ли оглох от ветхости, то ли и вовсе нет его (1). Я и не заметил, как карета подъехала, а из нее купчина выходит. - Что здесь творится? - спрашивает. - Ах, говорю, кровосос, из-за тебя я святого человека убил, - и прикладом хвать его по голове – и наповал. Слуга его на меня с ножом рванул – не робкого десятка был – но с тем дружки мои разобрались. Ну, схоронили мы всех, казну поделили по справедливости на троих – не так уж много при купчине и было, как я надеялся, и разбрелись кто куда. Вернулся я в Расею, добыл паспорт надежный, с каким по сей день живу, а что дальше делать – и не знаю. Где людей искать, что за мужицкую правду жизнь отдать готовые? Я и не знаю никого. Да и что я им скажу? Примите в свою компанию варнака-душегуба? Стал я вспоминать, что Афанасий мне говорил. А говорил он про артели да про сыроварни. Ну, уехал я в Костромскую губернию, решил для начала там артельную сыроварню открыть, а там видно будет. Только присмотрелся я к мужикам и понял: не выйдет дело с артелью. Пропьют все. Вообще, скажу я Вам, Аглая Александровна, как понял я, ошибаются кое в чем социалисты наши о русском народе. Народ наш за вожатым идет – как вот за Степаном Тимофеичем али за Емельяном Иванычем. Найдется вожатый – будет толк. Так что решил я по первости на хозяйских началах дело повести, а дальше – как выйдет. Но плачу работникам по-божески, все по правде, они меня уважают. Богатеть даже начал. И снова мне мысли стали являться черные. - Это что, для того это все и было, чтобы я сырами торговал? Этому меня Афанасий учил? Ну, разбогатею я, ну, миллионщиком стану, а смысл в этом какой? Где Божья Правда? Ну, артель создам, ну станут 30 работников – ну, али 50 али 100 – хозяйчиками. И что? Неправды окиян-море, а я ее ложкой вычерпывать буду? А вот если я всю Россию взбулгачу, мужиков на бар и царя подниму, то даже если и показнят, как Степана Тимофеича, то песни про меня петь будут, веками помнить. Не даром проживу. - Мы рождены не для ничтожной доли, - Для подвигов и славы рождены, - вспомнилось Аглае из «Божественной комедии», но вслух она ничего не сказала. А Егор продолжал: - А может, и не показнят? Может, получится? При Степане Тимофеиче ученых людей, которые за народ бы стояли и объяснили бы, что и как, не было, таких вот, как Афанасий, а таперича появились. Глядишь, и выйдет. Создадим царство правды, чтобы счастья всем было, бери, сколько съешь, и еще останется. И тут во сне явился мне Афанасий. Смотрит так грустно и говорит: - Нет, брат, сыроварнями да артелями не отделаешься. Надумали мы с тобой мужиков на бар и царя поднять, а коли ты меня по ошибке убил, тебе за нас двоих работать придется. - Не сумлевайся, говорю, Афанасий, все сделаю. За нас обоих погуляю еще по Расеюшке. Только ты мне скажи, с чего начать-то? - Думай, говорит, сам. И которая первая мысль тебе наутро придет о том, той и следуй. Ну, проснулся я, кофий стал пить да газету читать. А в газете и сказано – мол, поднялись в какой-то Герцеговине тамошние мужики против турецких бар. И меня тут осеняет: - А не поехать ли мне для начала туда? Посмотреть, как все делается, опыту поднабраться, да, глядишь, с хорошими людьми познакомиться. Ну, решено – сделано… Там-то я со Степаном и познакомился, и он мне то рассказал, что Афанасий рассказать не успел. …И назад ходу мне нет… …Вот такой-то я есть человек, Аглая свет Александровна. Верите Вы мне теперь? (2) - Верю, - ответила Аглая. Комментарии: 1). Афанасий, революционер начала 1860-х годов – образ собирательный, но именно при таких обстоятельствах уже в конце 1880-х годов погиб ссыльный народник Павел Орлов, убитый по ошибке уголовниками, спьяну принявшими его за купца, на которого они устроили засаду. 2). Егор Кудрявцев – образ вымышленный. Но единичные случаи перехода уголовников по идейным причинам в лагерь революции в ту эпоху были.