Под грозовым небом

Глава 5. Пока Аглая слушала исповедь Егора, Степан вел трудный разговор с Гришей Воскресенским. То, что разговор будет трудным, он знал заранее, поэтому ничему не удивлялся и ничем не возмущался. Аргументацию Степана мы воспроизводить не будем. В разговоре с Гришей он повторил то, что уже сказал Аглае и Оле, только в более обстоятельной и менее резкой форме. Дослушав его речь, Гриша закурил и начал ответ: - Чушь все это. Чепуха. Реникса. Барская жажда острых ощущений от барской пресыщенности. Степан его хорошо знал, поэтому не возмутился. Гриша продолжал: - Всем аристократам, что в революцию идти надумали, сперва надо бы в рабочей среде пообтереться и в рабочем котле повариться. Вот приехала к нам одна барышня. Чучела чучелой. А с рабочими нашими пообщалась – человеком становится. Еще немного от барского романтизьма избавится – будет толк. А то ей все пострадать за правду хочется, страдание, святое страдание… Что за чушь! Успеется со страданиями, их и так на всех нас столько припасено… Про Лизу Степан уже слышал от Аглаи, и со слов Аглаи понял, что в боевой работе той делать нечего. Но слова Григория Воскресенского добавили к ее образу новую деталь. - Ты, Степан, помнишь? Власть класса может свергнуть только класс. Революция – дело многомиллионных масс народа, а не кучки карбонариев, то бишь заговорщиков. В карбонариев Аглая играется да души в них не чает, только что толку от них? - Не будь карбонариев, и Италия не объединилась бы, - ответил Степан. - Ну, объединилась, и что толку? Итальянским мужикам да работникам, что, лучше жить стало? Были дворяне на шее, сейчас буржуа к ним присоседились. Стоило огород городить? Есть революция политическая, то бишь для буржуазии, ее и кучка заговорщиков сделать может. Только ради такой революции я и пальцем не шевельну. А социальная революция – дело самого рабочего народа. Так, и токмо так. Этого аргумента Степан ждал, и ответ у него был. - У тебя, Григорий, субстантивации общих понятий. Только не говори, что в семинарии на философии не проходил, что это такое. - В семинарии, Степушка, мы так философию учили, что я до сих пор слышать про нее не могу. Так что объясни по-людски. - Коль скоро, Григорий, мы с тобой материалисты, а не метафизики какие, то должен ты согласиться, что общие понятия создаются человеческим разумом для-ради практического удобства. Верно? Верно. Но есть у человеческого разума страстишка неразумная. Любит он свои творения и начинает воображать, что общие понятия существуют на самом деле, независимо от реальных объектов, из обобщения которых самим нашим разумом они созданы. Что есть некий кот, кот вообще, не Васька и не Мурзик и не Щобтыздох, а кот вообще. Понятно говорю? Ну вот, как нет кота вообще, так нет и народа вообще. Есть ты да я, да Иван, да Петр, да Сидор, а никакого народа, отличного от Ивана, Петра, Сидора да нас с тобой и над всеми нами стоящего, нет. Народ – это Иван, Петр, Сидор, Фома, Фока ну и прочие. А коли так, то и Иван с Петром, и мы с тобой – тоже народ, часть народа. И если Иван или Петр или, скажем, мы с тобой, что делать начинают, то это и значит, что народ это начал делать. Гриша приготовился возразить, но Степан продолжил: - Постой, я знаю, что ты скажешь. Десять человек – это – да, народ, но лишь его малая часть. Знаю. Но начинают всегда они. Меньшинство начинает, большинство подхватывает. Пример заразителен. Сила рождает силу, смелость рождает смелость. За десятками пойдут сотни, за ними тысячи, а потом – и миллионы. Мы начнем – и волна пойдет, шире и шире. Это – как в горах. Там камешек лавину породить может. - А если нет? Если раздавят? - А это уж от нас зависит. Чтобы не раздавили. - Нет, ты постой, - Гриша снова закурил и продолжил – Ты думал, что дальше будет? Сейчас арестовывают и каторгу дают. Если развернется то, о чем ты говоришь, казнить будут. Расстреливать и вешать. - Быстрая смерть лучше медленной, - как о давно решенном сказал Степан. -Э, не говори. С каторги сбежать можно. С того света не сбежишь. - А если на тот свет от чахотки, в тюрьме заработанной, попал? - Это, Степан, бабка надвое сказала. Как повезет. Подцепишь ты чахотку или не подцепишь. А веревка есть вервие простое… - Чтобы веревку надеть, сперва поймать надо. Гриша отбросил папиросу и сказал: - Ты понимаешь, что нас всего-то – несколько тысяч человек на Россию. И бросить всех в огонь, чтобы костер поярче разгорелся, - ну разгорится, прогорит еще пару минут, и потухнет. - Легенда останется. Память останется. Даже если нас сейчас разобьют. Придет время – она снова поведет отряды. Тех, кто будет посильнее нас. - Ты мне еще про Гонту с Зализняком да про Степана Тимофеича скажи. Рассуждаешь, как типичный бунтарь-вспышкопускатель. Погибнем, зато как красиво! Читал я недавно про Гонту с Зализняком. Не Шевченко (1) и прочий романтизьм, а научный труд. Автор, даром что либерал, дело знает. Так такому, друг мой Степан, не подражать надобно, а бежать без оглядки. Взяли Умань, перерезали жидов да ляхов, перепились на радостях. Отрезвели, думают, что дальше делать. Тут слух – царские войска подходят. Так царицыны солдаты – нам браты, православные, и царица сама за нас. Ну, перепились снова с братами, те их и перевязали сонными да пьяными. Такого героизма – жида побить да напиться на радостях, да ждать, что дальше будет, я почитай каждый день сколько угодно вижу, без Гонты с Зализняком. Чушь все это! Смелости да храбрости народу и без нас не занимать. Ему сознательность нужна. А то вся эта храбрость в пьяные драки уходит. И без сознательности в них веки вечные будет уходить. Напились, побуянили, успокоились до следующего раза. С таким подходом будет не революция, а, как мне один правильный человек сказал, хорошенькая колотушка – и только (2). И даже не хорошенькая колотушка, я резче его скажу, а плохенькая резанина. Бессмысленная и бестолковая резня. - Так что, «еометрии» рабочих учить предлагаешь все время? - А хотя бы и ей. Ты , Степан, пойми, революция – это не бунт, это сознательное переустройство общества на новых началах. Всего общества на совсем новых началах. Вот возьмут работники власть и собственность, будут рабочие артели управлять заводами – так рабочим столько знаний потребуется! Куда же там без геометрии? - Кто жизнь не знает, я или ты? Рабочий по 12-14 часов на заводе спину гнет, домой придет, у него одна мысль – наесться и заснуть, а ты хочешь, чтобы он в свободные минутки весь курс наук прошел? Сперва – освободиться, потом – учиться. Только так. - Вот не знаешь ты, Степан, нашего народа. Барчук потому что. У нас в кружке слесарь есть – Спенсера читает. И Дарвина прочел. И первый том «Капитала». Ждет – не дождется, когда второй выйдет. - Таких – единицы. И при нынешних порядках на веки-вечные будут единицы. Спор начинал вращаться по замкнутому кругу, и обе стороны это уже поняли. Никто никого не переубедил. На самом деле, в данный момент Гриша не был столь оптимистичен, каким хотел казаться в разговоре со Степаном. Деятельность рабочего кружка упиралась в тупик, и для выхода из этого тупика требовался переход на более высокую стадию работы. Чтение умных книг и разговоры о социализме удовлетворяли Ваню Осипова и, пожалуй, пока что удовлетворили бы самого Гришу, убежденного лавриста-пропагандиста, считающего главной задачей на данном этапе выработку из передовых рабочих критически мыслящих личностей. Но такой передовой рабочий, как Никита Вырвидуб, все больше скучал от разговоров со своими о Лассале и Прудоне и проводил свободное время в трактирах, где убеждал пришедших в город каменщиков и плотников, что все беды – от царствия, жандармствия, начальствия и поповствия, но ежели их, аспидов, наших, залассалить и запрудонить, то дело примет совсем другой оборот и жизнь наступит хорошая (3). Его слушали и нередко соглашались. Лиза постепенно обретала собственную политическую физиономию и начинала иметь свое мнение. Из ядра кружка она больше всего сдружилась с дедом Хворостом, относившемся к ней как к дочери. Этих двух объединяли эмоциональный подход к социализму – как к царству Божьей Правды – и любовь к раннему христианству. Некоторое время назад дед Хворост настаивал, что центр работы нужно переносить в село, и всем кружковцам двинуться по селам. - В село с книжками идти нечего. Грамотеев там мало. А надо – как христовы апостолы ходили. Посох в руки, котомку – за плечи, и в путь. До опыта хождения в народ, два года назад Гриша мог бы с ним согласиться, но сейчас он все больше склонялся к еретической мысли, что не крестьяне, а городские рабочие представляют самую благоприятную почву для восприятия идей социализма. В итоге от идеи похода по селам деда Хвороста ему удалось отговорить, и тот загорелся новой идеей, вместе с Лизой начав сочинять прокламацию для городских рабочих. Этой идеей загорелся и Ефрем Захарчук, да и Никита был всецело за нее. Ванюша пытался спорить с Лизой, в которую, по выражению Никиты, втюривался все больше, приводил ей всякие рациональные аргументы, но она, глядя на него своими прекрасными глазами, повторяла одно: - Но народ же страдает. Нельзя ждать, нельзя! От неумения переубедить Ваня Осипов страдал – и влюблялся все больше. Периферия кружка, рабочие, приходившие на открытые общие собрания за городом в Поповой балке, к чтению книжек были несклонны и хотели живого дела. Живое дело пока не подворачивалось, хотя, как понимал Гриша, могло появиться в любой момент. И живое дело требовало наличия если не типографии, то мимеографа (чтобы было на чем листовку печатать), но его покамест не было. И живое дело неизбежно повлекло бы усиление жандармского внимания – с непредсказуемыми, но заведомо плохими последствиями. В этот сложный переплет растущих идейных расхождений и запутанных личных отношений недавно вклинился приехавший из Петербурга рабочий Федот Куницын, уже отсидевший за деятельность в рабочих кружках чайковцев. Лавристы рекомендовали его как человека надежного и читавшего Маркса, что для них было весомым аргументом, но Грише он не понравился. И чем дальше, тем больше не нравился он и другим кружковцам. В частности, не нравился он Ване – в том числе за то, что иной раз слишком уж сальными глазами смотрел на Лизу. Но, кроме Вани и отчасти самой Лизы, этого пока что никто не заметил. А вот его болезненное самолюбие бросалось в глаза быстрее. Как бросалась в глаза и интеллигентофобия, странным образом пока что не распространявшаяся на Лизу. Интеллигентофобия Федота, как нетрудно было догадаться, была вызвана все тем же его болезненным самолюбием. За день до появления свалившегося Грише как снег на голову Степана у него произошла резкая перепалка с Федотом по вопросу о роли знаний и науки в борьбе за рабочее дело, и Федот с вызовом обвинил Гришу в «генеральстве» (а не было для народника первой половины 1870-х годов более страшного обвинения, чем это) и заявил, что на ближайшем собрании в Поповой балке скажет все, что думает. - Порченный он какой-то, - охарактеризовал Федота Никита в личном разговоре с Гришей. Может, надавать ему по шее – и прогнать к черту? - Нужно убедить рабочую массу, - не согласился Гриша. В общем, проблем у Григория Воскресенского хватало и без Степана. Задумавшись о них, он спросил Степана совершенно не по теме их разговора: - Ты в Петербурге такого рабочего, Федота Куницына знал? - Ты думаешь, я знаю, какое у кого имя и фамилия? Если увижу живьем, может, и вспомню. Гриша задумался и решился: - Рабочих наших ты все равно в свою авантюру не вовлечешь, поэтому, если обещаешь молчать и слушать, приходи на общее собрание. Только оденься попроще. Береженого – и бог бережет. Комментарии: 1). Т.е. не поэму Шевченко «Гайдамаки». 2). Это слова руководителя Южнороссийского союза рабочих Евгения Осиповича Заславского, что без сознательности трудящихся масс будет не революция, а всего лишь «хорошенькая колотушка». 3). Именно в таких выражениях агитировал за революцию один рабочих активист тех времен в Ростове. См. воспоминания М.Р. Попова.