Под грозовым небом

Глава 6. За домом Аглаи был большой полузаброшенный сад, огражденный высоким забором, а по ту сторону забора было ни что иное, как Черноморское губернское казначейство. Собственно, с этим и был связан грандиозный замысел Аглаи, с которым она ни с кем не делилась, потому что замысел в любом случае был преждевременный. Когда они уже подходили, возвращаясь с моря, к ее дому, и проходили мимо казначейства, Егор внимательно посмотрев, тихо сказал: - Вот смотрю я, Аглая Александровна, и по старой своей привычке кое о чем интересном думаю… Аглая улыбнулась и так же тихо ответила: - Я тоже об этом думала. По мою сторону забора там в саду сарай, в нем всякий хлам лежит. Подкоп из него рыть можно. - Такой умной женщины как Вы, Аглая Александровна, я не чаял и встретить, - неожиданно сделал комплимент Егор. - Потом поговорим, - резюмировала Аглая. – Попробовать сделать это можно лишь раз. И сложностей – как песка на берегу. Егор заулыбался. Его новые убеждения не убили в нем профессиональных навыков. Просто эти профессиональные навыки он решил поставить на службу святому народному делу. - Не учите ученого, Аглая Вы моя Александровна, - я такие дела делал, что самому Рокамболю впору. Не к спеху пока. Но мысль – хороша. Ах, как хороша! Когда они вернулись домой, то обнаружили там Лизу. Лиза в этот день пришла раньше обычного, и вид у нее был радостно-возбужденный. - Олечка, мы ее написали! Хочешь, зачитаю? Речь шла о прокламации, которую Лиза написала вместе с Евдокимом Кузьмичем Хворостовым и Ефремом Захарчуком. Олечка с момента приезда Степана была радостно-возбужденная, но по другой причине. Начинались великие дела. Кроме того, Степан сказал ей, что побыв несколько дней в Черноморске, они с Егором направятся в Одессу и Киев, а оттуда – в Санкт-Петербург. Причем у него, Степана, есть намерение на месте выяснить, можно ли организовать побег Миши Назарова, а Егор, чтоб ты, Ольга Матвеевна, знала, боольшой специалист по этому делу. О прошлом Егора Оля не догадалась, и сам он ей ничего не сказал, поэтому она предположила, что товарищ Степана – старый заслуженный революционер из той самой Интернационалки (1), которая наводила ужас на верных слуг царя и отечества, пописывающих в реакционных журналах, и которую Оля – и не только она – с их подачи считала не массовой организацией рабочих, а могучим заговорщическим обществом. В общем, Оле было не до лизиной прокламации. Тем не менее, она милостиво соизволила ее выслушать, а, послушав, зевнула и сказала: - Будто горшок меда съела. Рабочие-Апостолы, правда-справедливость… На глазах Лизы показались слезы, но Оля сделала вид, что их не заметила. Читатели уже поняли, что Оля недолюбливала Лизу Хованскую, считая ее чужеродным для революции человеком, склонным любить, а не ненавидеть. Для Лизы же Оля была представителем того народа, который она жалела, только самой Оле совершенно не хотелось, чтобы ее жалели. В итоге Лиза страдала от ее прорывающегося при разных мелких поводах недоброжелательства, но как изменить ситуацию, не знала. Объяснив гостье, что приехали хорошие и надежные товарищи – без подробностей – Оля препроводила ее в комнату, выделенную ей Аглаей для занятий живописью, сама же попробовала читать из аглаиной библиотеки книжку о Денисе Давыдове и партизанских действиях в 1812 году, но читалось плохо. Тут пришли Аглая с Егором, и Аглая представила Егора своей гостье. Радостная Лиза опять порывалась зачитать текст новым людям, но Аглая резонно предложила подождать пока Степана, и зачитать уже при нем. Степан задерживался, но, наконец, появился. Увидев Лизу, он чуть было не присвистнул, но сдержался, и отведя затем под каким-то предлогом Аглаю, спросил ее: - А с каких пор в революцию пошли такие красавицы? - Ох, наши передовые люди, - по-нигилистячьи ответила Аглая. – Бюхнер, Молешотт, Лассаль с Прудоном, а как увидят смазливую мордочку, так сразу голову теряют. Наконец, все расселись, Лиза вынула из сумочки написанный текст, засмущалась и брякнула: - Вы только не смейтесь. Не смейтесь, пожалуйста. - Мы и не думаем – доброжелательно-серьезно ответил Степан, всем своим видом показывая, что он – весь внимание. Лиза начала читать: «Всякому человеку, которому дорога правда и счастье трудящихся людей, должно быть отрадно, что русские рабочие заволновались, затрепетались их сердца от общего угнетения и грабежа, царствующего над рабочим сословием. Было время, когда все рабочие до едина утверждали, что иначе быть не может, что так было и так будет, не нами начато и не нами будет кончено. Рабский дух царствовал повсюду. В наше же время явились Рабочие-Апостолы, зовущие своих товарищей к борьбе с угнетающими и грабителями, призывающие своих товарищей к освобождению рабочего класса. Долой наемный труд! Долой частную собственность! Долой всякую власть! Товарищи! Братство и общинная жизнь – вот где наше счастье, там и конец нашим страданиям. Это святые голоса Рабочих-Апостолов раздаются по всей России из конца в конец громадного варварского государства, где праздные привилегированные люди беспощадно грабят и угнетают под защитой и охраной подлеца - царя и его хищных военных и гражданских чиновников. Но пришел конец такой подлой неправде, и знаменем этого служат Рабочие-Апостолы, которые будят от мертвого сна русский ограбленный народ. Везде и все уже заколыхались, пробуждение пошло повсюду. Радуйся, справедливый человек! Радуйся, угнетенный! Радуйся, угнетенный русский народ! Изо дня в день увеличиваются ряды пробудившихся, и изо дня в день увеличиваются ряды борцов за правое братское дело!…Ни тюрьмы, ни Сибирь, ни каторга – ничто не пугает русского Рабочего-Апостола, возненавидевшего от глубины души все настоящие порядки и всех людей, поддерживающих этот порядок. А потому они зовут всех пробудившихся к объединению, целью которого должно быть пробуждение спящих товарищей и приготовление к разрушению всего несправедливого и подлого, которое коренится в теперешнем устройстве человеческой жизни… Нет границ, не должно быть и пределов объединению рабочих. Города и села без различия расстояний должны объединяться в группы, в общества и Союзы, в видах подготовления смерти всему подлому и несправедливому. Всякое препятствие, становящееся на пути такой организации, должно погибнуть перед стремлениями рабочих восстановить правду и народное счастье. Во прах все, что станет препятствием нашим стремлениям, говорят Рабочие-Апостолы. Когда страдание одного члена из всего Союза будет вызывать сочувствие в целом Союзе, когда Рабочий-Мученик будет уверен, что его семья найдет поддержку в целом Союзе, когда целый Союз будет уверен, что каждый его член готов пожертвовать собою для спасения интересов всего рабочего сословия, тогда только можно ручаться за непоколебимую силу братского союза, тогда не будет силы, которая в состоянии была бы бороться с таким благородным и самостоятельным единодушием. Любовь к ближнему и к правде – вот та живая нить, которая должна проникнуть Союз рабочих, и которая сделает его неуязвимым, тем более перед развращенным и продажным правительством, которое не в состоянии будет разрушить такое высоконравственное объединение. Друзья! Конец нашей подготовки будет тогда, когда Россия покроется группами, пропитанными одним стремлением – разрушить все современные порядки, дающие возможность нескольким тысяч человек жить роскошно и праздно на счет миллионов трудящихся. Ну, а тогда разве возможно допустить, чтобы тысячи людей воспрепятствовали устроить жизнь так, как захотят миллионы людей. Не останется пылинки от привилегированных тысяч, если миллионы рабочих рук захотят этого. От одного страха слабые и развращенные привилегированные классы отступят перед великим движением рабочего класса. А потому всякий сознающий святость этого дела должен положить все свои силы на увеличение числа объединенных групп, если не желает быть подлецом и изменником перед рабочим сословием, и когда наступит всеобщее объединение, тогда пробьет час освобождения рабочего класса из-под ига всех грабителей, во главе которых возвышается царь. Да здравствует братская и общинная жизнь! Да погибнет всякая власть и частная собственность!» (2) Лизино смущение исчезло, и ее лицо стало невыразимо-прекрасным. Глядя на него, Аглая подумала, что именно такими были пророчицы еретических сект средневековья, когда на них нисходил Дух Святой, говоря языком материализма, приступ экстаза. Степан откровенно любовался Лизой, и Аглая между делом подумала, что может завязаться еще один узелок сложных личных отношений. Впрочем, зная Степана, она была уверена, что влюбляться, потеряв голову, он не способен. Егор слушал с отрешенным выражением, но было видно, что прокламация затронула нечто в его бездонной душе, где находилось место для всего – и для зла, и для добра. Даже Оля во время общего слушания, забыв про антипатию к Лизе, прониклась общим энтузиазмом. - Хорошо написано, товарищ-барышня! Я в словах не знаток, но, ох, как хорошо! – подвел итог Егор. - Спасибо, - смущенно ответила Лиза. Как читатели уже знают, для Степана женщины делились на три категории. И если Аглая с Олей принадлежали к категории, которую он уважал, то в Лизе он быстро распознал представительницу категории, которую любил. Внешняя красота, романтическая наивность, преобладание чувств над разумом, беззащитная восторженность и хрупкость – именно таких женщин он любил, жалел и хотел. Они вызывали в нем желание опекать их и спасать – тогда как Аглая и Оля в опеке не нуждались. Став социалистом и революционером, Степан Басовский в своем идеале женщины придерживался дворянского романтизма, над которым любил смеяться рациональной стороной своей личности. Он был аристократом, пусть не из высших аристократических сфер, а как писал известный ренегат Достоевский, бывший фурьерист, сломленный царской каторгой и превратившейся в ревностного защитника самодержавия, которое его на каторгу и упекло (идентификация с насильником, стокгольмский синдром, только и всего), аристократ, идущий в революцию, обаятелен. На Ставрогина Степан Басовский был совершенно не похож, представляя из себя натуру прямую и цельную, но обаяние у него было, он это знал и умел, когда надо, им пользоваться. Лиза ему понравилась, что из этого будет дальше и зачем она ему нужна, и нужна ли вообще, предоставлял решить будущему, а пока что ему захотелось познакомиться с ней поближе. Егор от нечего делать вступил в беседу с Олей, быстро понял, что она, как и он сам, предпочитает не говорить, а слушать, особенно с малознакомыми людьми, и начал рассказывать ей избранные эпизоды из своих похождений, искусно соединяя правду с вымыслом. Аглая оказалась предоставлена самой себе, и на нее внезапно навалилась тоска. В голову стали лезть воспоминания, которых она старалась избегать. О человеке, которого она любила, и который был проклятым и отверженным не только для приверженцев самодержавия и кисло-сладких либералов, но и для почти всех революционеров, кроме небольшого круга якобинцев, по-прежнему его ценивших и уважавших, даже не зная, жив ли он еще или давно замучен в самых тайных царских тюрьмах. Все это давно было продумано и передумано, возвращаться к этим мыслям было незачем, но они сами собой приходили в голову: - Лицемеры, какие же лицемеры! С чего они взяли, что он убил злополучного Иванова (3), желая повязать организацию кровью? Почему нельзя допустить, что он искренне верил, что Иванов – предатель? Ну, или вот-вот станет предателем… Сейчас изувечили Гориновича, а ведь с Гориновичем дело лишь чуть менее мутное, чем с Ивановым. Что уж там мне Зубарев говорил: мы его на поиски бунтарей не посылали. Ладно, бог с ними, и с Ивановым, и с Гориновичем, все равно уже ничего не изменишь… …Да, мы с ним оба были слишком горды и слишком неопытны в любовных делах, потому, потому… потому так и не было сказано то, что могло было быть сказано. Потому и не было сказано – нет, впрочем было, но при каких обстоятельствах – то, что могло быть сказано, и что дало бы и мне, и ему кусочек личного счастья. Ты, Аглая, совсем как кисейная барышня рассуждаешь. У тебя и так личное счастье – лучше не бывает. Вся жизнь слилась с великим делом, и вне его ничего нет. А может ли быть счастье большее? Не может, но как дополнение к этому мог быть кусочек счастья кисейной барышни. Маленький такой кусочек. Неужели от него вред? Мы же не средневековые монахи… А вот интересно, легче ли ему или хуже бы ему было потом, в царевых казематах, будь у него такой кусочек личного счастья до этого?... …Это было уже после того, как его арестовали добродетельные швейцарские бюргеры, чтобы выдать царизму как уголовного преступника – за то самое убийство Иванова, которое, как бы его ни воспринимать, было политическим преступлением. Она приходила к нему в тюрьму, представившись его невестой (4), и, смущаясь, говорила какой-то вздор о своей любви – ну не сидеть же бука букой, если пришла в качестве невесты. И лицо его расплывалось в улыбке – лицо простого русского мастерового парня, благодаря недюжинной воле и счастливому случаю вырвавшегося из того ада, каким сделали для мастеровых текстильное Иваново наживающие барыши купчины, но сохранившего боль за всех высыхающих на фабриках мальчиков, за всех, чья шкура прохвачена до мяса зубьями нынешнего проклятого строя. Да, боль. И ненависть – ко всем, кто пирует при нынешних порядках, а в свободное время треплется о вечных ценностях, правах человека и прочих шибболетах лживого либерализма. Добрый он был. И наивный при всей своей игре в макиавеллизм. Уж слишком его макиавеллизм бросался в глаза, чтобы достигать результатов… А мы с Каспаром его так и не освободили тогда. Не смогли. Хотя и попытались. Но вся русская эмигрантская радикальная публика тогда от него – и от нас – шарахалась в ужасе – и помощи от нее не было никакой… -Ты, если жив, продержись. Я знаю, что ты не сломаешься, что тебя замучают, но не согнут, что ты умрешь героем, - если еще не умер, - но продержись еще несколько лет. Дело серьезный оборот обретает, сентиментальные бредни отваливаются, на войне – по-военному. Через несколько лет мы тебя из любой тюрьмы вытащим, - какая же ты материалистка, Аглая, если обращаешься к человеку, который тебя сейчас заведомо не услышит? А к человеку, о котором она думала, и который сидел, отрезанный от мира, в Алексеевском равелине, в этом году пришел начальник Третьего Отделения генерал Потапов и предложил покаяться перед царем, за что получил пощечину закованной в кандалы рукой. Генерал Потапов уже начал сходить с ума, а вскоре сошел окончательно, поэтому, получив по морде, внезапно встал на колени и поблагодарил за науку. И охранники, простые русские мужики из северных губерний, забритые в солдаты и направленные сторожить Петропавловскую крепость и Алексеевский равелин в ней, поняли, что есть за ихним узником непонятная пока для них могучая сила, коль скоро не он генералов, а они его боятся…Так жизнь непобежденного пленника стала развертываться в неожиданном для самодержавия направлении… …-Ладно, хватит себе нервы трепать, - решила наконец Аглая. К ней подошла Оля, поняла, что лучше ничего не говорить, и просто села рядом и взяла за руки. Аглая любила ее в том числе за эту способность молчаливого понимания. - Ничего, самураёнок, все хорошо. Просто революционеры иногда – тоже люди. Изредка так…. А Степан между тем обхаживал Лизу. Он умел слушать, и Лиза сама не заметила, как много рассказала ему о себе, о том, как узнавая с взрослением о страданиях народа, стала мучиться тем, что все ее благополучие зиждется на этих страданиях. Когда ей было лет 16, очень сильно задело ее душу стихотворение Некрасова «Железная дорога». Степан был достаточно опытен в обращении с женским полом, чтобы понимать, что не все же соглашаться, иногда нужно и поспорить. - Знаете, у Некрасова здесь ошибка. Строили железную дорогу не только чернорабочие и землекопы, но и инженеры, а строительство ее было бы невозможно без ученых. Без инженеров и ученых железной дороги не было бы так же, как не было бы ее без чернорабочих и землекопов. И вопрос о привлечении инженеров и ученых на сторону социализма – это важнейший вопрос, который встанет после победы. Не жить же крестьянскими общинами, как при царе Горохе. Жили в лесу и молились колесу. А придет неурожай или эпидемия какая – и шабаш. Теоретик и спорщик из Лизы был плохой, она задумалась и не ответила ничего умнее, кроме как: - Да, но об инженерах и ученых и так много пишут, а чернорабочих и землекопов никому не жалко. Переубеждать красивых девушек любимого им типажа Степан давно зарекся, поэтому ограничился подтверждением, что да, это несправедливо. - Я, вот, Степан, думаю – зачем вся эта цивилизация, если она на неправде и страданиях? Лучше уж, как Вы сказали, жить в лесу и молиться колесу, но чтобы без эксплуатации и несправедливости. Степан был категорически не согласен, но возразить не успел, потому что Лиза продолжила: - Только я сама – продукт всей этой грабительской цивилизации. Как с этим жить-то можно? Я могу, я хочу даже стать крестьянкой, прачкой, белошвейкой – поползновения ее в эту сторону проявлялись иногда и в последнее время, но Гриша, все-таки пристроивший ее на работу стенографисткой, пресекал их однозначным – Барское баловство! – но все равно такая, какая я есть, я сформирована грабительской цивилизацией, и от этого никуда не деться. Вы понимаете, как с этим невыносимо жить? - Понимаю, - вежливо согласился Степан, но если он и понимал, то понимал сугубо разумом. Сам он тоже был продуктом грабительской цивилизации, но ни угрызений совести, ни долга перед народом не испытывал, и мотивация его прихода в революцию была другая. Эксплуататорский строй нерационален, и именно поэтому должен быть уничтожен. - А хотите, я Вам свои картины покажу? Они здесь, у Аглаи. Степан, конечно же, хотел. Увидев картины и наброски Лизы – особенно несколько вариантов «Мучений святой Агаты» - он был впечатлен. - А Вы, Елизавета Алексеевна – свое имя по-хорошему Лиза могла бы ему и не говорить, но не удержалась – художник, и художник истинный. Лицо Лизы исказилось страданием: - Это все не то, не то. Я выражение ее лица передать не могу. Тут в разных вариантах оно очень разное, а должно быть все это слито воедино. И непримиримость, и мука, и готовность к жертве. Все воедино. Аглая мне сказала, что такое можно представить, лишь самой испытав. Я вот иногда хочу поскорее уж испытать – тут Степан понял, что она – ожидаемо – еще и мазохистка, хотя такого слова тогда еще не было – только вот думаю – тут она очаровательно извиняющееся улыбнулась – если меня так казнят, ну, совсем казнят, то потом передать-то свое выражение лица я ведь не смогу. Степану, с одной стороны, хотелось пожалеть ее, прижать к себе и приласкать, с другой стороны, в нем разыгрывался бесенок, побуждавший его предложить Лизе включиться в боевую работу, и уж тут-то скорое мученичество ей обеспечено. Впрочем, он прекрасно понимал, что для боевой работы от Лизы может быть много вреда – с ее восторженностью-то, - поэтому сказал о другом: - Знаете, Елизавета Алексеевна, я вот гляжу на Вас и все время вспоминаю стихи одного своего товарища: …И жертву жертвой не считать, И лишь для жертвы жить (5). -Ах, как это прекрасно, как это правильно, - воскликнула Лиза. И жертву жертвой не считать, И лишь для жертвы жить. Как я рада, что Вы меня поняли! Если сальные взгляды Федота Куницына чем дальше, тем больше вызывали у нее чувство физического неудобства, а к восторженному поклонению вперемешку со спорами о тонкостях теории со стороны Вани Осипова она быстро привыкла, то от внимания Степана ей было приятно – и чуть-чуть опасно. Впрочем, Степан умел держать свои ловеласнические инстинкты под контролем и знал, что потехе час, а делу – время. Дело звало его сейчас ехать дальше, но он обещал Грише подождать в Черноморске еще несколько дней, дождаться общего собрания в Поповой балке, присмотреться там к Федоту и попытаться вспомнить, видел ли он его в Петербурге в начале 1870-х… Комментарии: 1). Т.е. Первого Интернационала. 2). Этот дивный образец народного красноречия не мог быть, разумеется, сочинен автором, а представляет собой сокращенный вариант подлинной прокламации той эпохи, составленной Южнороссийским союзом рабочих, действовавшим в Одессе в 1875 году. Полный текст см. Б. С. Итенберг. Южнороссийский союз рабочих. Возникновение и деятельность. М., 1974, сс. 215-218). 3). Об убийстве студента Иванова, необоснованно заподозренного в предательстве (1869 год), см. поисковик. 4). К человеку, о котором идет речь, при данных обстоятельствах под видом его невесты приходила якобинка Елизавета Южакова, из чьей ранней биографии вообще многое отдано Аглае Карамазовой. 5). Сознательный анахронизм. Это стихотворение народовольца Петра Якубовича написано позже.