Под грозовым небом

Глава 7. На сходку в Поповой балке пошли втроем – Степан, Аглая и Оля. Егор идти отказался. Идея «упразднения» Черноморского казначейства (30 лет спустя это назвали бы экспроприацией) захватила его своей грандиозностью. -Да на деньги, что там лежат, можно целое мужицкое воинство вооружить, целую армию. А потом – Москву тряхнем, - сказал он Аглае. Он понимал, что план преждевременен и реализация его пока что неуместна, но начинал обдумывать, как можно поузнавать всякие ходы и выходы. Но пока что план оставался его общей с Аглаей тайной. Когда наши герои пришли, сходка уже начиналась. Гриша Воскресенский произнес короткое вступительное слово. У приехавшего из Петербурга товарища есть мысли по поводу дел в нашей рабочей организации, а также очень своеобразные идеи о взаимоотношениях рабочих и интеллигенции. Сейчас он их выскажет, а вслед за ним могут высказаться все желающие. Сам же я ничего говорить не буду, как лицо заинтересованное. Как товарищи рабочие решат, так и будет. Встал Федот. Аглая и Оля видели его впервые, и он им не понравился. Чуть вихляющей походкой Федот прошел на место, откуда до него к рассевшимся на травке участникам сходки обращался Гриша, и достаточно неожиданно начал прямо в лоб: - Товарищи, что пишет Маркс Карл Генрихович, дорогой наш учитель? – Да он марксист, - шепнула Аглая Степану – Напомнишь, про марксистов я кое-что потом смешное расскажу. Федот продолжал: - А Маркс, дорогой наш вождь и учитель, пишет, что каждому своя рубашка ближе к телу. Каждому своя копейка дорога. Каждый в карман норовит. Каждый за свою шкуру с другим грызется, по-ученому это называется, за свой классовый антирес. Рабочий за то, чтобы себе захапать, борется, капиталист, за то, чтобы себе. Ентое и есть классовая борьба, которая, как Маркс говорил, есть локомотив исторического прогресса и процесса. Аглая подумала, что Федот, кроме всего прочего, еще и неумен, потому что большая часть присутствующих рабочих, разумеется, слыхом не слыхивала ни о Марксе, ни об историческом «прогрессе и процессе», а начинать речь с неизвестного – очень плохой ораторский прием. Но тут, товарищи, - продолжал Федот, - появляются ученые люди, скажем вот, из семинаристов, то бишь попов, - он с вызовом посмотрел на Гришу, а стоявший рядом с Гришей Никита шепнул тому – говорил же я, что гаду надо рыло начистить - подожди, Никита, все хорошо будет, - прошептал в ответ Гриша, лицо его было бледным-бледным – и говорят ученые люди, что за рабочий народ стоят. Как же, товарищи, такое может быть и не противоречит ли это учению Маркса? Нет ли тут, говоря по-простому, какой заковыки? Федот оглядел собравшихся, большинство рабочих смотрели на него с выражением, примерно означавшим: - Мели-мели, интересно послушать, - И торжествующе сказал: - Есть тут заковыка! Хитрость это ихняя! На нашем, на рабочем горбе хотят в свой рай въехать. И ихний ученый рай называется социализмом. Пили из рабочего народа кровь баре да господа, по-другому дворяне. Стали потом пить кровь богатые люди, купцы да промышленники, по-ученому, капиталисты. И посейчас пьют. Но это, товарищи мои, не конец еще рабочих мук. Потому как на смену капиталистам идут ученые люди и сами хотят дворян да капиталистов сместить, на их место усесться и кровь из нас сосать. И называется это царство ученых людей социализмом, - повторился он. Но – голос его пытался подняться до пафоса, но получалось это плохо – мы, рабочие, теперича сами с усами. Стрелянного воробья на мякине не проведешь. Бороться надо не за ихний социализм, а за свой рабочий классовый интерес. Говоря по-простому, за свой рабочий карман и за свою рабочую шкуру. За прибавку пятака на рубль. И свое рабочее дело в свои рабочие руки забирать. Чтобы без всяких там ученых семинаристов. Нет, товарищи, я ничего не говорю. Есть и среди ученых людей хорошие люди, - он посмотрел на Лизу, которая в это время подошла к Аглае и уселась рядом, от всего происходящего Лизе хотелось провалиться сквозь землю, Аглая шепнула ей «он на тебя смотрит, как кот на сметану» - вот скажем, как энтая вот товарищ, место свое знают, рабочим помогают и не высовываются. Пусть ученые люди нам советы какие дают и книжки для нас печатают или там листовки какие, а на водительство не претендуют. Будя! Попили они из нас кровушки! Послужили мы в слугах ученым господам, пусть таперича они нам послужат. Походили в господах, пусть походят в холопах (1). - Ну что, друзья-товарищи, кто нашему дорогому гостю ответ даст? – спросил Никита. – Или я сам ему сейчас отвечу?, - по его виду было понятно, как и чем он собирается отвечать Федоту. Гриша был по-прежнему бледный-бледный, но от участия в происходящем устранился. - Постой, я говорить буду, - поднялся и вышел вперед Ефрем Захарчук. – Ты, брат, горяч больно, ты ему сейчас морду бить захочешь, а тут не кулаком отвечать надо. Маркса этого я не знаю, но если он впрямь такое говорил – что каждый себе только в карман норовит, то дрянь он, а не человек. Но ежели – и он грозно посмотрел на Федота – такого Маркс не говорил и ему эти слова облыжно приписывают, то дрянь – совсем не Маркс, а другой кто. Я – кузнец. Скромничать не стану, хороший кузнец. Меня здесь многие знают – Ефрема – кузнеца. Мне скрываться нечего. Все равно не скроюсь. Я – не наймит, не батрак, не на хозяина работаю. Сам себе хозяин. Даже одного работника нанимаю, как уж по-ученому, ..эксплуатирую – ученое слово он выговорил с трудом, и было видно, что ему было легче орудовать молотом, чем учеными словами. – Хотел бы, мог бы больше нанять. Я хорошо живу. Грех жаловаться. Все, что надо, у меня есть. Злата-серебра мне не надо, карет и хором – тоже, но сыт, одет, свой дом есть, дети грамоте учатся. Только душа у меня за людей болит. Совестливый я. Может быть, и хотел бы другим стать, ан нет, не могу. Он осмотрел присутствующих: - Тут все больше местные собрались, городские. С завода Штольца мастеровые, сапожники всякие, плотники. А в наши края, на теплые южные берега, каждый год на заработки из Расеи мужики валом валят. Кто в грузчики в порт, кто в экономии (2) на панов батрачить. Тысячи их, тьмы и тьмы. Глянешь – сердце кровью течет. Оборванные, голодные, в тряпье, спят под лодками на берегу или в ночлежках, где их вши едят. Посмотришь – и думаешь – а где правда? Не тунеядцы, в порту грузчики куда больше моего работают, а живут вот так. Велик мир и всем для счастья места было бы, сам бери и другим хватит. Но правды нет. Злые корыстные люди все себе забрали. Мы ж не волки какие. У волка натура такая – все себе в брюхо норовит, увидит зайца или там овцу – и хвать в пасть. А у нас совесть есть. Чтоб друг за друга стоять. Брат за брата. Как казаки в старину. Мы не за корысть поднялись. За совесть и правду. Если бы я выгоды хотел, я бы без всякого социализма ее бы себе получил, работников бы понанял, в богачи выбился б. И ежели среди людей, которые из семинаристов, скажем – он посмотрел на Гришу, - из дворян там или из купцов, совесть пробудилась и пошли они за рабочее дело, за рабочий народ встали, то честь им за то и хвала. Я в жизни своей никому не кланялся, а вот тебе, Григорий, поклонюсь, - он внезапно поклонился Грише земным поклоном, на глазах у того показались слезы – глаза ты мне на правду открыл. Теперь не в темноте жить и умирать буду, а как зрячий. Рабочее дело – оно не про пятак на рубль. Оно про правду и справедливость. Про то, чтобы не было ни господ, ни холопов. И поэтому, друзья-товарищи, оно – не только дело самих рабочих. Оно общее дело всех, кому справедливость дорога. Кто не в карман себе норовит, и не урвать побольше хочет…. Мы все вместе одно дело делаем. Вместе, когда царствие и жандармствие до нас доберутся, в тюрьмы пойдем. Вместе, если придется, на смерть пойдем. И не важно, кто слесарь, кто сапожник, кто из семинаристов, а кто из барского рода. Это – как в Сечи у казаков было, - для Ефрема Сечь была таким же идеалом общественного устройства, каким для деда Хвороста были раннехристианские общины. – Неважно, босяк ты распоследний, попович или, положим, сам из панов. Готов за общее дело с панами и татарвой воевать – наш человек, брат нам. Одно дело. Одна вера. Одно братство… - Как Христос говорил, несть ни эллина, ни иудея…, - вставил дед Хворост. - Я все сказал, - завершил свою речь Ефрем. Аглая подумала, что если он доживет до революции, то быть ему великим народным оратором. Некоторое время все молчали, будучи под впечатлением речи Ефрема. - Я кое-что добавлю, - поднялся дед Хворост. - Валяй, - согласился Никита, де-факто взявший на себя роль председателя сходки. - Жили мы по-братски, - как ранние христиане, - обращаясь к Федоту, наставительно начал дед Хворост, - общее дело делали, без ссор и раздоров, и тут явился ты, и начал воду мутить, людей баламутить, ссоры разжигать. А что ты за человек и есть тебе вера или нет тебе веры – мы так и не знаем. Про таких, как ты, Христос говорил: воистину, в чужом глазе соринку видят, а в своем бревна не замечают. Истинно говорю я Вам: аки гнилой член, кой отрезать надобно, дабы все тело не заражал. Смуту не вносил. Лицо Федота исказилось неподдельным страданием, он встал, чтобы что-то сказать, затем внезапно махнул рукой, и медленно пошел прочь. Лиза встала, чтобы пойти за ним, Аглая схватила ее за руку и рыкнула: - Сядь. - Ему плохо. - И поделом плохо, - безжалостно ответила Аглая. - Несчастный он. Не любят его. - И шо, ты его полюбить хочешь? О нем только Достоевскому писать. - Жестокая ты, Аглая. - Не со всеми. С тобой – не жестокая. Общее собрание на какое-то время распалось на разговоры по кучкам, Ваня сказал Никите, что хочет выступить с речью на тему, что Маркс писал совсем не то, что ему приписали, на что Никита невежливо ответил: да и пес с ним, Марксом. Не в Марксе, брат, тут дело. Федот был неумен, но даже будь он умнее и построй свое выступление по-другому, то, что он хотел, у него бы не получилось. Гриша Воскресенский, как и подобает народнику первой половины 1870-х, да еще народнику из лавристов (бунтари-бакунисты, при всей своей теоретической антиавторитарности, куда больше были склонны к вождизму в практической работе) всячески избегал чего-либо похожего на «генеральство», не навязывал свою волю и стремился к коллективному руководству. Реально группой, которая пока что даже не имела название, руководило неформальное ядро из пяти человек (к которому с недавних пор в качестве шестой стала примыкать Лиза), и Гриша в нем был лишь одним из, хотя понятно, что и политического опыта, и теоретических знаний у него было больше, чем, скажем, у Вани Осипова. - А таперича, товарищи – Никита широко улыбался и чуть-чуть ерничал, явно утрируя просторечье, - апосля того, как мы отсекли гнилой уд, то бишь член, предлагаю поговорить о другом деле. Прокламацию тут к рабочему народу написали. Надо бы обсудить, если кому есть что прибавить, то прибавить, и решить, что в дело запускаем. Лиза – кто же, если не она – зачитала прокламацию, хотя на душе у нее было не очень хорошо из-за жалости к злополучному Федоту, с нею в целом согласились и решили, что да, нужно печатать и пускать в ход. Гриша отвел Степана в сторону. - В Одессе будешь, найди там … - он сказал, кого именно, - попроси, если у них после прошлогоднего разгрома возможности остались, пусть помогут с печатанием. - Добро, - кивнул Степан. Аглая думала, что такие вот рабочие кружки, да офицерские группы вроде той, что есть у полковника Берсенева, только поэнергичнее, да боевые дружины, замышляемые Степаном, - все это, если ударит одновременно, но с разных сторон, и может сокрушить старый мир. - Я же обещал про марксистов рассказать, - подошел к ней Степан. - Про Утина, что ли? Он, слухи ходят, коммерцией занялся, думает перед царем покаяться да в Россию вернуться. Вот и весь его марксизм (3), - Утина она – и не только она – не любила, и не понимала, чего такого Лиза Дмитриева и Аня Жаклар нашли в его Русской секции Интернационала (русская секция состояла из десятка эмигрантов). - Не про Утина. Про двух других. Студентов-технологов из Петербурга. Прочитали они первый том «Капитала», стали марксистами, только в понимании марксизма не сошлись. Один понял так, что ежели революция не созрела, то ничто ее не ускорит, а ежели созрела, то ничто ее не остановит. Бороться за революцию – все равно как бороться за затмение Луны. Исторический процесс не зависит от субъективной воли. Посему сиди, наблюдай, чай пей и ни во что не вмешивайся. - Нет, говорит второй, можно ускорить. Пойти в деревню, открыть там кабак, спаивать крестьян – и ускорять этим процесс их пролетаризации и развития капитализма. А без развития капитализма социализм не построишь. (4). Аглая рассмеялась: - Тебя слушаешь и не всегда поймешь: где ты голую правду говоришь, а где, как эстетик какой, приукрашиваешь для красного словца, - для поколения, воспитанного статьями Писарева, «эстетик» было одним из самых страшных ругательств. - Как готтентот. Ходит голый, видом страшен, а вымажется охрой, да страусовое перо за ухо – и ничего, даже смотреть приятно, - уточнил сравнение Степан. - Ты, Степушка, подойди-ка лучше к своей прекрасной даме и поразвлекай ее разговорами о чем-либо. А то она из-за того прохвоста распереживалась. Есть у меня чувство, что она и палача, который ее вешать будет, пожалеет: работа тяжелая, а жалованье маленькое. Опять-таки, не любит никто, все осуждают. - А давай, Аглаюшка, его с тобой сейчас догоним и застрелим, - предложила Оля. – Чтобы не мучился. Да и вреда от него после этого никому не будет. Но предложение было слишком радикально, чтобы быть принятым… На душе у Степана было смутно. Ему казалось, что несколько лет назад в Петербурге он видел мельком Федота, и что с тем связано что-то нехорошее. Но что именно, никак не вспоминалось. Так он и сказал Грише: - Ты повыясняй у знакомых в столице. Не нравится он мне, совсем не нравится. - Не переживай, Григорий. Если выясню, что провокатор, своими руками задушу гадину, - пообещал Степан. Комментарии: 1). Идею об интеллигенции как новом эксплуататорском классе, идущем на смену буржуазии, через четверть века будет отстаивать Ян Махайский. Только в повести она приписана человеку, очень изломанному и неприятному, и потому изложена в намеренно карикатурной форме. Интеллигентофобия была присуща малому меньшинству революционных рабочих 1870-х годов, в частности, питерскому металлисту Игнатию Бачину, человеку сильному и идейному, чья трагическая судьба еще ждет своего Шекспира. 2). Т.е. в имения. 3). Николай Утин поддержал Маркса в борьбе против Бакунина из-за личной неприязни к последнему, но марксистом по взглядам не был. Подробнее об Утине и возглавлявшейся им Русской секции Первого Интернационала см. Б. П. Козьмин. Русская секция Первого Интернационала. М., 1957. 4). Марксист первого типа упоминается в воспоминаниях народовольца И.И. Попова. Марксист второго типа – мем народнической публицистики 1890-х годов.