Под грозовым небом

Глава 8. Когда Лиза оставалась одна, на нее иной раз нападала тоска. Для нее началась давно вымечтанная самостоятельная жизнь и давно вымечтанная борьба за революцию, но некоторые стороны новой жизни вызывали у нее горькие чувства. В частности, ее смущала необходимость врать – врать из конспиративных соображений. То, что конспирация необходима, разумом она прекрасно понимала, но эта необходимость ее смущала, а еще больше внезапно смущало то, что вранье из конспиративных соображений у нее великолепно удавалось. Как читатели уже знают, в Черноморске Лиза жила по паспорту купеческой дочери Варвары Беззубовой, а в рабочем кружке ее знали как Зину. Родителям своим она написала, что школа, где она собиралась работать, пока что закрыта попечительным начальством, и что она, Лиза, живет сейчас в имении у подруги. Конспирации ради письмо было отправлено не из Черноморска, а из близкой Олессы, из которой с оказиями посылались и следующие письма. Родители скучали по ней, но на вопрос Алексея Петровича губернатор ответил, что чем позже его дочь вернется в Москву, тем для всех будет лучше, и что не грех бы ей съездить куда-нибудь на воды за границу. Свою квартирную хозяйку, старую Егоровну, Лиза очаровала, и то, что вранье Егоровне про тяжелую жизнь осиротевшей купеческой дочери со склонностью к чахотке у нее блестяще получилось, было для Лизы источником немалых нравственных мук. Егоровна стала своего рода ее дуэньей, то бишь охранительницей ее нравственности от желающих познакомиться с одиноко живущей красивой барышней местных молодых людей из приказчиков. - Моя барышня – не из таковских барышень, - отшивала их Егоровна, а особенно надоедливым грозила скалкой. И этой старушке, искренне привязавшейся к ней, она, Лиза, была вынуждена врать. Ни Аглая, ни уж тем более Гриша Воскресенский, ее переживаний на эту тему не поняли бы. Пробовала она делиться ими с дедом Хворостом, тот ответил по Писанию: - Будьте кротки аки голуби и мудры аки змии. Лиза была с этой мыслью согласна, но все же, но все же… Поэтому в отсутствие Егоровны она делилась своими переживаниями с жившей у той в качестве почти полноправного члена семьи Василием Васильевичем, а по-другому, Васькой, не первой молодости огромным серым пушистым котом, который ее внимательно слушал и все понимал… Автор убежден, что для того, чтобы его написанные в историко-революционном жанре опусы имели успех в современном мире, и оказали хоть какое-то общественное влияние, в них в обязательном порядке должны были бы фигурировать следующие типы героев: 1) несколько гомосексуалистов; 2). Пара лесбиянок; 3) Трансгендер; 4) Негр (пардон, афро-американец, афро-африканец или афро-великоросс) и, наконец, 5). Котик, причем речь идет не об Игнатии Гриневицком, имевшем такое школьное прозвище, ставшее подпольным псевдонимом, а о натуральном котике с треугольными ушками. Для полной гарантии успеха нужно было бы включить еще 6) эльфов и 7) драконов, но если участие афро-африканца в русском революционном движении с трудом, но вообразимо, но использование народовольцами для покушения на царя боевого дракона или эльфийских стрел создало бы полный сюрреализм. Что касается пункта 1), то бишь гомосексуалистов, то писать о них автору не хочется, и в ходе исторических исследований гипотетический гомосексуалист в революционном движении той эпохи выявлен лишь один, - Яков Стефанович, очень не нравящийся автору по политическим причинам (1). . Писать о лесбиянках автору почему-то не неприятно, и даже наоборот, но он постарался удержаться от искушения, хотя внимательный читатель может заметить, что взаимная привязанность Аглаи и Оли несколько нежнее нежной дружбы. Трансгендеры в ту древнюю эпоху если и были, то никак не проявляли себя. Негра (пардон, афро-великоросса) автор включить готов, но пока что не знает, как это сделать и откуда негру в русской революции взяться. Остается котик. Котиков автор любил еще задолго до того, как они стали любимцами интернета, хотя и называл их иногда тупыми хищными скотинами, ласково поглаживая за ушком. Поэтому котиков автор включает и будет включать в качестве милых эпизодических персонажей в свои историко-революционные фантазии. При этом у автора есть идея, как заставить любого современного читателя, и особенно читательницу, возненавидеть царское самодержавие. Каждой прекрасной героине историко-революционного романа нужно дать по котику, какового после ареста героини цепной пес самодержавия пнет своим жандармским сапожищем. После этого котик жалобно мяукнет и испустит дух, а читатель, особенно же – читательница, возненавидит самодержавие и капитализм. Крестьяне с голодухи мерли, рабочие демонстрации расстреливались, за честное слово и независимую мысль в тюрьмах гноили – все это из совершенно другого мира, даже более чуждого современному, чем мир эльфов и драконов. А вот котика сапогом пнули – так за это и жандарма, и самого царя убить мало! Но идея пинаемого жандармским сапогом после ареста своей прекрасной хозяйки котика настолько хороша, что автор прибережет ее для другого сюжета. А читатели этой повести могут быть спокойны – ничего такого с Васькой в ней не случится… Кроме необходимости говорить неправду по соображениям конспирации Лизу смущало и другое. Отношения между людьми в революционном подполье не были прозрачно-ясные, как должно было бы быть у борцов за святое дело. Аглая, воспитанная материалистической литературой, чуть ли не с самого начала знала, что люди – не ангелы, и с ангелами ей было бы скучно. Она любила многих со всем, что у них было – Олю с ее фанатизмом, Степана с его широкой русской натурой, и, не будем забывать, еще она любила человека, который для подавляющего большинства современников был исчадием ада. В морали Аглаи высшей категорией была античная и макиавеллиевская доблесть, направленная на служение великому делу. Для черно-белого христианского мирочувствования Лизы это было чуждо и непонятно. Мир был сложнее ее христианского мирочувствования, и от этого она страдала, пытаясь уложить сложный и многоцветный мир в христианскую схему. Федот был неприятен ей замечавшимися иногда сальными взглядами. Но, совсем по правде, иногда эти взгляды не были ей только неприятны, отчего она начинала презирать саму себя. А с политической точки зрения он был неправ в своих нападках на Гришу, которого Лиза успела зауважать, но его обвинения в адрес интеллигенции затронули мазохистскую сторону лизиной души. К тому же он сидел в царских тюрьмах и – как Лиза уловила своей отзывчивой на чужую душу душой – был несчастен. Да, Ефрем и дед Хворост ответили ему правильно, но почему, почему никто не попытался удержать Федота, когда он ушел одиноким, почему его прогнали, а не попытались переубедить и не признали часть правды, содержащуюся в его критике интеллигенции. В общем, после собрания Лиза думала о Федоте несколько больше, чем он заслуживал с точки зрения революционного социализма. Она загрустила так, что чуткая Егоровна в один из вечеров предложила ей не сидеть дома со старухой, а прогуляться к морю. А то скоро осень начнется, погода испортится. Был конец июля, все еще стояло прекрасное лето, но оно перевалило зенит и шло к закату. На берегу Лиза увидела Федота, сидящего в компании с тремя бутылками пива – одной пустой, второй – початой и третьей еще не начатой. - Садись, барышня. В ногах правды нет. Он посмотрел на Лизу, и взгляд его был не сальный, каким он обычно смотрел на нее, а человеческий, хотя и изломанный. - Пиво будешь? Его тыканье почему-то совершенно не оскорбило Лизу, она взяла бутыль и сделала глоток. Вина были приятны ей на вкус, пиво же вызвало легкое отвращение. - А хочешь, барышня, я жизнь свою тебе расскажу? Мне, кроме тебя, ее и рассказать некому, да и тебе я ненужен. Братство, товарищество, социализм – а как все одиноки. Человек рождается один, живет один и умирает один. - Рассказывайте,… рассказывай, Федот. - Антиресная эта история, оченно антиресная, - по Федоту не всегда было понять, утрирует ли он просторечье или оно для него естественно. - Папаша мой, значится, был из зажиточных крестьян Ярославской, положим, губернии. Торговлишкой промышлял. А как стал я в возраст входить, отдал он меня купцу Толстопятову на выучку. Побыл я у купца в лавке мальчиком, стал молодцом, в приказчики мог выбиться. Что купец Толстопятов мой был лютый зверь, я, по совести, не скажу, лютее бывают, только слова доброго от него ни я, никто в округе слыхом не слыхивал. Обсчитай, обмерь, обвесь. Не хотелось мне такой жизни, книжки я полюбил читать. И думать начал – а что, если в университет поступить? Или хоть на ветеринара выучиться. Только где деньги взять? И познакомился я, значится, с кружком молодых людей, хороших таких, светлых, правдивых, как я тогда по глупости считал. Книжки с ними читал, разговоры вел. И был среди них помещик молодой, барское, так сказать, отродье. Сдружился я с ним тогда, не знаючи, что правду мне тятенька говорил – друзей по ровне выбирать. Мещанские, думал я, предрассудки. Рассказал я ему как-то о своей беде и о том, что знаний хочу. Ну, сказал он, имение мое заложено, но подумаю, как пособить беде. Лиза напряженно слушала, догадываясь, что эта история не кончится добром. -А спустя короткое время говорит он мне, что есть у него двоюродная сестра, из бедных помещиков. Бедных-то бедных, но сидельца в лавке побогаче будут. Передовая такая девица, к знаниям тянется, учиться хочет. А родители ее – звери зверьми, ноздревы и собакевичи, учиться не пущают. Ей бы с хорошим человеком познакомиться, чтоб для виду за него замуж выйти. Фиктивный брак называется. Стали мы с ним перебирать, кому б предложить можно, нет, никто не подходит. Тот женат уже, тот жениться собирается. А давай, говорит, с тобой попробуем. - Кто, говорю, я, и кто она? Я – сиделец в лавке, а она – дворянка. -Это, говорит, не переживай, это я улажу. Познакомились мы с ней. Красивая она была, белая, на Вас похожая – я, как увидел, так и влюбился. Прямо скажу – как в чаду был, голову потерял и не задумался – а с чего это ради родня согласится дворянку за сидельца из лавки замуж отдать. Я и не помню, как все это происходило да готовилось. Говорил я ей что-то про честную да разумную жизнь, какой с нею заживем, а она улыбается так… Ничегошеньки я тогда и не заметил. Дурак – он и есть дурак. Ну, повенчались мы с ней, я весь как в чаду, не упомню уж ничего, остались вдвоем, смотрю я на нее влюбленным взглядом, а она на меня так посмотрела и говорит – и это первые и последние ее слова, которые я запомнил, на всю жизнь запомнил: - Ну, Федот, за то, что ты сделал, Георгий мой – так того передового барина звали – расплатится с тобой по чести, сколько оно того стоит, но, если хочешь, я с тобой тоже расплачусь. Только не уверена я, что такая, как я есть, тебе понравлюсь. И оголяется догола. И тут я от чада своего протрезвел и вижу – брюхо у нее выпирает, так уже выпирает, что ажно пупок наружу выворотился. Натуралистические подробности вызвали у Лизы темное чувство отвращения вперемешку с влечением. - И как я этого раньше не заметил! И как сразу не понял! Полюбовник ейный был Георгий этот! Какой же я дурак! Взял я ее тогда в ту ночь. Грубо так взял! До того я с девками простыми дело имел, так что дело знал… Но в барышне, пусть порченной, особый смак…Аж повизгивала. Но наутро уехала жена моя венчанная, оставив мне от Георгия 400 рубчиков. Протрезвел я. Так протрезвел, как врагу не желаю. Стыду-то, сраму! Никто на меня не смотрит, да и мне ни на кого смотреть неохота. Уехал я в Петербург, и начались мои скитания. Чувствовал я себя тогда отверженцем от всего мира, и искал таких же отверженцев. «Бесов» прочитал, и очень уж они мне понравились – и Верховенский, и барин этот, Ставрогин, а особливо – Шигалев. Вот, думаю, настоящие отверженцы. У них, как у фиджийских людоедов, своя мораль, от морали сего мира отличная. Уж порок – так до конца порок. И в верности пороку – своя добродетель (2). Ну, нашел я социалистов – и горько так разочаровался. Чистенькие они, правильные, идейные. А я – весь грязненький да поломанный. Ну… - ему расхотелось рассказывать, что было дальше, но Лиза этого не заметила, - дальше много чего было всякого… Пить-то еще будешь? – он раскупорил третью бутылка. Лиза, превозмогая себя, сделала глоток и вернула бутылку, которую Федот в один захлеб опорожнил наполовину. - Я вот иногда думаю, может, нашлась бы какая светлая да чистая душа, полюбила бы меня грязненького да черненького, я бы и другим человеком стал. Лиза начинала обращать на него присущие ей жалость и желание спасти погибающую душу. Кроме того, его натуралистические описания растормошили на дне ее души темные влечения. Автор склонен думать, что если бы Федот захотел взять ее в этот вечер, то она бы ему отдалась. Что было бы у них дальше – вопрос другой. . Но Федот был не проницателен и не очень умен, и не понял, какое впечатление произвела его жалостливая исповедь на Лизу Хованскую. Комментарии: 1). После ареста в феврале 1882 году Стефанович стал полупредателем. Об этом и кое-чем другом см. Неопубликованное письмо Я.В. Стефановича Л.Г. Дейчу / публ., вст.ст., примеч. Л.Я. Лурье и А.Б. Рогинского // Ученые записки Тартуского гос. университета. 369: Труды по русской и славянской филологии. 26. Тарту, 1975. С. 161–208 2). Подобная печальная история произошла с Федором Курицыным. Кто это такой, автор пояснять не будет, чтобы сохранить интригу, хотя внимательные читатели все про его почти тезку и почти однофамильца уже поняли.