Под грозовым небом

Глава 9. Степан и Егор уехали из Черноморска на следующий день после сходки в Поповой балке. А через несколько дней на заводе сельскохозяйственных машин Штольца началась забастовка – и после нее события стали стремительно двигаться к развязке. В описываемое время завод Штольца был единственным крупным предприятием современного типа в городе, который, хотя и был губернским центром, но медленно приходил в запустение, не в состоянии конкурировать с бурно растущей Одессой. По слухам, Штольц, владелец завода, был тем самым Штольцем, кого без малого 20 лет назад прославил в своем знаменитом романе «Обломов» известный сочинитель, либерал, а по совместительству – цензор и борец со всякой крамолой Иван Алексеевич Гончаров. За 20 лет Штольц – если это был тот самый Штольц – заматерел и стал владельцем заводов, газет и пароходов. Он понял, что делать бизнес в России можно, лишь если с волками выть по-волчьи, и от либеральных мечтаний его молодости мало что осталось. Завод в Черноморске был далеко не единственным предприятием Штольца, поэтому в городе он появлялся редко, передоверив ведение дел директору завода Адуеву –родственнику тех Адуевых, о которых все тот же известный сочинитель Гончаров написал свое более раннее произведение, «Обыкновенную историю». В 1873 году началась затяжная мировая экономическая депрессия, продлившаяся до 1890 года. Поэтому дела на заводе Штольца шли не так хорошо, как владельцу хотелось бы. Впрочем, на парижских куртизанок ему хватало. События, приведшие к забастовке, начались с того, что завод получил большой заказ. Не мудрствуя лукаво, Адуев увеличил на время выполнения заказа рабочий день с 10 до 12 часов, не только не оплатив добавочные 2 часа как сверхурочные, но и не оплатив их вообще. Работая теперь по 12 часов, рабочие должны были получить за это столько, сколько получали, работая 10 часов. - 2 часа жизни в день как корова языком слизнула, - проворчал Никита, думая, что если это стерпеть, то какие же мы после этого революционеры. – И даже платить за это не собираются. - Тебе-то что? – спросил мастер Обрыгайлов. – Ты же не поденно, а поштучно получаешь? - Да я ж не за себя, Я – за весь рабочий народ. - За весь рабочий народ пусть у бога и царя голова болит, - ответил Обрыгайлов. - И вообще, что ко мне пристал? Это директор решил, не я. А директор – у, сила! Никита широко улыбнулся: -Людовик Шестнадцатый посильнее его был, а и тому башку оттяпали (1). Обрыгайлов испуганно огляделся: - Ты с этими разговорами потише. Да и что французы получили? Был у них, как у нас, помазанник божий, а сейчас сидит на его месте выборный лавошник. Обрыгайлов был человек не злой, но его политические взгляды, в той мере, в какой они у него были, через 30 лет квалифицировали бы как черносотенные. В те далекие времена пропаганда на заводе была – во всяком случае для Черноморска, - явлением новым, и ни власти, ни Адуев со Штольцем не догадывались, что такое вообще бывает. Поэтому до поры до времени Никита с Ваней Осиповым вели ее почти в открытую, даже не задумываясь, что ведут пропаганду. Просто перебрасывались с товарищами словами о жизни и давали читать интересные брошюрки. Решение администрации завода увеличить рабочий день, не увеличивая зарплату, кроме того, что означало для рабочих потерю 2 часов жизни каждый день, еще и сильно ударило по присущему им чувству математической справедливости. - Это что получается, двенадцать равняется десяти? Ваня, подумав, составил короткую прокламацию и после совещания с Никитой и несколькими другими переписал ее печатными буквами и пустил в ход: «Друзья и братья! Последний случай показывает нам, что богачи и Правительство соединились для угнетения нашего, для высасывания крови нашей. Друзья, соединимся в одно целое, как рабочие других стран, для уничтожения подлого Правительства и жадных богачей, которые тратят наши облитые кровью копейки на разврат с роскошь! Братья – руку – Вперед!» (2). Будь у него больше времени, написал бы он гораздо лучше, но не в словах тут было дело. Факт появления самодельной прокламации был важнее, чем то, что в ней написано. Завод гудел, как растревоженный улей. С обеда рабочие отказались работать. К вечеру появился Адуев. Что делать, - больше стращать или больше улещивать – он не знал и сам, поэтому попытался делать и то, и другое, что лишь портило впечатление. - Да вы знаете, что вас всех в Сибирь пошлют? - И в Сибири люди живут. - Да вы знаете, что с вами будет? - Да хуже чем есть, не будет. - Это, господин директор, у Вас – сытный обед, роскошная квартира да собственный выезд. А у нас, кроме правды да своих рабочих рук, ничего нету. Поэтому Сибири Вы бойтесь. Нам ее боятся нечего, - кто это сказал, Адуев так и не запомнил. Но не главный бузотер Вырвидуб. Квалифицированных рабочих завода заменить босяками-золотороцами и пришлыми из российских губерний крестьянами было невозможно, поэтому рабочие знали свою силу – и другая сторона ее тоже знала. А срочный заказ нуждался в срочном выполнении. Начались переговоры по телеграфу Адуева со Штольцем, и через два дня рабочим был предложен компромисс. 2 добавочных часа работы оплачивались не по повышенной ставке, а так же, как все остальные часы, Рабочие согласились. Это была частичная, но победа. Еще три дня ничего не происходило, хотя по каким-то косвенным признакам всем было понятно, что гроза грянет. Гриша советовал Никите и Ваньке бросить завод и укрыться, пока не станет ясно, что будет дальше. Никита отказался, вслед за ним отказался и Ванька. - Я – старый босяк, и тюрьмы не боюсь. Отдохну хоть там. А будет нужно – из любой тюрьмы сбегу, - ответил Никита Грише. На самом деле ему не очень нравилась перспектива жить, скрываясь, в положении травленного зверя. Но свое жилье Никита с Ванькой, а также и Ефрем, от всякой нелегальщины очистили. В один не самый прекрасный день Обрыгайлов смущенно сказал Никите, что в правлении его ждут. -Я, брат, тебе ничего не говорил, но дай-ка лучше ты деру. - Ничего со мной не будет. Никита легко мог бы уйти, но, странным образом думая, что поскольку вся нелегальщина в доме уничтожена, то ни в чем, кроме мирной забастовки, обвинить его не могут, поэтому, в худшем случае, подержат и выпустят. В правлении его уже ждали жандармы. Когда они выводили его с завода, шествие увидел работавший в тот момент в другом здании Ванька, переглянулся с Никитой, и рванул с завода. Он хотел предупредить Ефрема, но не успел, и подбегая к их дому, издалека увидел, как жандармы выводят Ефрема и сажают в пролетку. Увидев это, Ваня круто повернул в соседний переулок, из него в – следующий, перемахнул через какой-то забор, зашел в заброшенный сад и стал думать, что ему делать дальше. Дальше нужно было искать Гришу и других товарищей. Начиналась новая жизнь. А к Грише в то утро в его «Черноморский вестник» внезапно заявился его хозяин, сапожник Мендель Бердичевский, и начал говорить – вай-вей, что делается, с утра полиция приходила, но пока моя Циля их убалтывала, я, Григорий Иванович, из Вашей комнаты все прибрал, будьте спокойны. - А что там было прибирать? – спросил Гриша. Всякую нелегальщину он почистил. - Всё, - ответил Мендель. – Вай-вей, не принимайте старого Менделя за идиота и не принимайте его за прохвоста. Когда к Вам приходил Ваш друг, такой славный молодой человек с завода Штольца, я случайно услышал часть Вашего разговора и, простите великодушно, стал иногда слушать дальше. Но, вай-вей, не принимайте старого Менделя за фискала. Он нем как могила. Он услышал Ваши разговоры за социализм и подумал – неужели придет время, когда у всех, даже у самого последнего еврея, будет свой кусочек счастья? Он стал слушать дальше и, простите великодушно, читать Ваши листочки и книги, пока Вас не было. Он стал говорить своей Циле, и своим дочкам, Сарочке и Розочке, за социализм, и стал говорить за социализм всем бедным евреям в околотке. Что придет время, когда счастье будет у каждого бедного еврея. И стал говорить, что у него в доме живет человек, мудрый, как рабби Нахман, хотя и гой. И мои Сарочка, и Розочка даже влюбились в этого человека – Гриша про себя подумал, какой же я дурак, и как же я всего этого не заметил, будучи увлечен работой с промышленным пролетариатом и игнорируя еврейский ремесленный пролетариат, - и стали спорить, кому он достанется, но спорили недолго, и решили, что будут жить с ним вдвоем, как было во времена патриархов – Сарочке было 16, Розочке – 15, Гриша вспомнил взгляды, какие они на него бросали и каким он не придавал значения. Да, они обе еще учились в той самой школе для малоимущих девочек, - вспомнилось ему. - Жандармы посидели немного, - сказал Мендель, - им стало душно, им стало скучно, они встали и сказали, что снова придут вечером. Но Вам нельзя возвращаться вечером. Они вытянут из Вас все жилы. Вам нужно скрыться. Он достал сверток и протянул Грише: - Здесь то, что я копил на приданое Сарочке и Розочке. Здесь мало, совсем мало. Я – бедный еврей, я не Ротшильд. Сарочка с Розочкой сказали, что им не нужно приданое, и что они готовы помогать Вам и революции всем, чем могут, хотя знают, что из них за это будут тянуть жилы и изнасилуют в околотке. Циля заплакала и сказала, что тоже готова помогать, чем может, пусть из нее будут тянуть все жилы, а в околотке ее не изнасилуют – кому нужна старая еврейка? А старый Мендель ничего не сказал, он подумал, что он прожил жизнь, и жизнь эта была беспросветна, и он хочет, чтобы другие мендели, которые будут жить после него, жили по-другому (3). Гриша обнял его и притянул к себе: - Спасибо тебе, Мендель. Так начался путь дочерей Менделя в революцию. В те древние времена участие евреев в революционном движении было меньше, чем стало позднее, поэтому жандармы не подозревали с этой стороны подвоха, а уж на бегающих по городу по каким-то своим делам еврейских девочек-подростков не обращали внимания и подавно. Поэтому в дни разгрома рабочего кружка Сара и Роза оказались поистине незаменимы. Первым делом Сара, прихватив с собой башмаки, направилась в дом Ефрема Захарчука. Увидев сидящих в засаде жандармов, она не растерялась и потребовала хозяина, чтобы вернуть ему отремонтированные башмаки, да, кстати, и получить за них деньги. - Уйди, дивчина, не до тебя. Нету моего Ефрема, забрали эти ироды, - ответила жена Ефрема, Одарка, указывая на жандармов. Те на иродов даже не обиделись, как люди, к такому привычные, а Сара спектакля ради начала требовать деньги за башмаки и вспоминать, что брат ее дедушки шил сапоги самому губернатору и что таких сапог с тех пор не шьют. Крику она подняла на пол-улицы, в итоге жандармы почти вытолкали ее взашей. Сара, которой только того было и надо, стала думать, что делать дальше. Задумчиво глядя по сторонам, она забрела в сад, где примерно о том же, о чем и она, размышлял Ваня. Зрительная память у Сары была прекрасная, город был маленький, и она вспомнила, что пару раз случайно видела его вместе с частым гостем Гриши, Никитой Вырвидубом. Более того, из разговоров Гриши с Никитой, частично подслушиваемых ее отцом, да и ею самой вместе с сестричкой, она о Ване даже немало знала. - А не Вы будете тот слесарь, что прочитал «Капитал», но не для того, чтобы нажить себе капиталы? – спросила она. - Я буду, - вздохнул Ваня, с горечью подумав, что все его легальные книги, которые он не стал перепрятывать, теперь для него пропали безвозвратно. – А Вы кто будете? - А я буду социалистка-революционерка. С сегодняшнего дня – с гордостью ответила Сара, и рассмеялась. Она была обаятельна, но сердце Вани было отдано другой. - Так Вы – Ваня? - еще раз уточнила Сара. Ваня кивнул. - Григорий Иванович просил узнать, что с Никитой? - Забрали Никиту. – с горечью ответил Ваня. - Вай-вэй, какая жалость, - подражая отцу с матерью воскликнула Сара, но потом уже своим голосом сказала – но мы его из любой тюрьмы вытащим. Она была еще моложе Оли, и препятствий для нее тем более не существовало. - Григорий Иванович просил Вас идти в каменоломни, на то место, где он, Вы и Никита хотели устроить что-то, что я не знаю, но Вы должны знать. Он найдет Вас там. А мне нужно сбегать еще к одной барышне, а потом – к другой барышне, - Гриша просил ее предупредить об арестах Лизу и Аглаю. Ваня понял, что речь идет о заброшенной пещерке, где они время от времени складывали получаемую нелегальную литературу и где фантазировали со временем создать подпольную типографию. - Скажите, - спросила вдруг Сара, - когда Вы решили идти во все это дело, Вам не было страшно? - А Вам? – от всего произошедшего в этот день Ване было не до психологических наблюдений, но вдруг ему бросилось в глаза, насколько юна внезапно появившаяся товарищ. Сара рассмеялась: - Вай-вэй, Вы как настоящий еврей – отвечаете вопросом на вопрос. И резко посерьезнев, сказала: - Мой отец и моя мать выглядят как старики, называют себя стариками и все считают их стариками. Им нет и 40! У них родилось 10 детей. Выжили лишь мы с сестрой. Когда мы узнали о революции и социализме, мы имели с ней разговор: - Роза, спросила я, тебе нужна такая жизнь? Мы проживем еще 20 лет, родим по 10 детей, 8 из них умрут, потом мы сами умрем от чахотки, и нас зароют на еврейском кладбище. - Нет, сказала Роза, - ты как знаешь, а мне не нужна такая жизнь. - И мне не нужна, - ответила я. – Пусть из нас вытягивают все жилы, пусть нас насилуют в околотке, пусть нас ссылают в Сибирь, где от холода мерзнет слеза на глазах и слюна на губах, но этому кошмару нужно положить край! И если мы с тобой его не положим, кто вместо нас? - Никто, - ответила мне Роза. И мы решили идти в революцию. - Ладно, заболталась я. Она протянула Ване свою тонкую полудетскую ладонь. - Не последний раз видимся. Роза между тем сбегала к деду Хворосту, но того тоже уже арестовали А больше арестов не было. И это было странно. Ничего не произошло с Лизой – единственной из руководящей группы рабочего кружка. Засевшие в каменоломнях Гриша и Ваня Осипов всячески перебирали в голове ситуацию. Никита и сам Ваня привлекли внимание в ходе забастовки. Ефрема могли арестовать как человека, сдававшего им жилье. Гриша был давно известен царствию и жандармствию, и шпионы, следя за Никитой, могли установить, что он много общается с известным социалистом Григорием Воскресенским. Но почему арестовали деда Хвороста. И почему не арестовали Лизу? И куда, черт возьми, девался Федот Куницын? Где он жил в городе, никто не знал, и Лиза после арестов его пока что нигде не видела. И все это наводило на весьма нехорошие мысли. Грише и Ване нужно было уезжать из города, но для этого требовались надежные документы, присылки которых от товарищей еще надо было дождаться. А сверх того, Ваня, в отличие от Гриши, полностью уверовавший в предательство Федота, категорически заявил, что пока не разберется с последним, из города никуда не уедет. Если бы не мысли об арестованных товарищах, о провале рабочего дела в Черноморске, предположительном предательстве Федота и неясности дальнейших перспектив – а всего этого было ох, как много, чтобы перевесить все остальное, для них это было бы хорошее время. Шел прекрасный в этих краях август. Ежедневно приходили то Сара, то Роза, то обе вместе, и приносили еду и новости. Время от времени для совещаний приходила Лиза, правда, на первых порах, физиономии Сары и Розы при просьбах Гриши позвать данного товарища выражали легкое нежелание, вызванное необоснованной ревностью. Вскоре, однако, они поняли, что в данном случае чувство ревности не обосновано. Сара и Роза – сестры Бердичевские – были погодками, и с раннего детства в отношениях с внешним миром вели себя как единое целое. Сара была подвижнее, общительнее и живее, Роза вдумчивее и решительнее. Чем-то она напоминала Олю Назарову, которую, впрочем, Гриша Воскресенский знал мало, а сами Сара и Роза пока что разве лишь видели. По-своему, эти дни августа 1876 года были для сестер прекрасны. Теперь можно было ни от кого из своих не таиться ни с интересом к социализму, ни с интересом к его главному в городе пропагандисту. А то, что нужно было таиться от врагов, лишь придавало жизни особый смак. Они, теперь уже не скрываясь, смотрели на Гришу восторженными глазами и Сарочка, обнаглев, заявляла ему в глаза, что обе, по древнееврейскому обычаю времен патриархов, станут его женами – чтобы ни одной не было обидно. Мнение самого предполагаемого мужа они не спрашивали. Грише обе они нравились – пока что сугубо товарищески. Сын бедного сельского попа, семинарист, с детства знавший любую сельскую работу, он не мог привязываться к людям из привилегированных классов – даже если эти люди становились товарищами по общей борьбе, и все копившиеся под грубой бурсацкой оболочкой запасы дружбы и нежности уделялись им только представителям трудовых низов. Правда до сих пор среду еврейской бедноты он почти не знал и ей мало интересовался. Трудовым народом для него были крестьяне и заводские рабочие, а не нищие еврейские ремесленники. Но после того, как сам того не заметив, он обратил в социализм старого Менделя и всю его семью, он пришел к выводу, что недооценка трудящегося еврейства – большая ошибка со стороны русских социалистов, и из разговоров с Сарой и Розой интенсивно узнавал всякие интересные вещи о его жизни. Сара даже взялась учить его идишу, и он посмеивался, что это – не труднее латыны, зато куда полезнее. Римских пролетариев, для которых латинский был родным, сейчас не осталось, поэтому знание латыны в наши для пропагандиста социализма дни бесполезно. И кроме этих деловых соображений, сестры Бердичевские были ему просто по-человечески приятны, хотя от их планов в отношении его самого Гришу иногда брала оторопь. Свободного времени было много, он рассказывал им о социализме – обратив на них двух свой дар пропагандиста, которому в эти дни больше не на кого было обращаться. Сара просто слушала с жадным восторгом, Роза иногда задавала каверзные вопросы, свидетельствующие о недюжинных умственных способностях. Наш отец, Мендель, кустарь-сапожник. Он эксплуатируется ростовщиками, перекупщиками, поставщиками – и, не будем забывать, городовым, - но работает у себя дома, а не на фабрике. Что с ним и с такими, как он будет при социализме? Должны ли они будут идти на фабрику, или будут работать так, как и работали, только без ростовщиков и городовых? Гриша, как честный человек, признал, что о судьбе мелких самостоятельных производителей в социалистической теории есть разные мнения и изложил аргументы разных сторон. Сестры задумались и заспорили друг с другом. Сара склонялась к тому, что вместе на фабрике работать лучше. Отработал – и свободен. А дома – вай-вэй, ни одной свободной минуты, в любой момент жди заказчика. Нет, говорила Роза, при надомном труде, если убрать ростовщика и городового, больше свободы, можешь сам решать, сколько и как работать. В разговор вмешивался Ваня и, ссылаясь на Маркса, доказывал, что тенденции капитализма ведут к вытеснению мелкого производства крупным и что к моменту победы социализма все – или почти все – такие, как старый Мендель уже и так будут работать на фабриках. Роза ответила что-то на идише, Сара рассмеялась и перевела, что было сказано: - Плевать я хотела на тенденции капитализма. Гриша предложил компромисс, что, коль скоро мы социалисты и сторонники освобождения трудовых классов, то при социализме решать, работать ли им на фабрике или оставаться надомниками-кустарями будут сами такие как Мендель. И что, скорее всего не будет универсального ответа – т.е. обязательного решения, в одних случаях будет так, в других – по-другому. - Воистину, ты мудр, как царь Соломон, - расхохоталась Сара и внезапно для самой себя чмокнула Гришу в щеку, после чего покраснела и резко повернувшись, отбежала в сторону. За ней побежала Роза. Как и подобает начинающим социалисткам, в любовных вопросах они были весьма радикальны в теории, и весьма робки на практике. Они долго шушукались, потом вернулись, и Роза, решительно подойдя к Грише, чмокнула его в другую щеку и серьезно глядя ему в глаза, сказала – для равенства. - Когда мы выйдем за тебя замуж, - Сара снова смеялась, - ты будешь дарить нам одинаковые подарки… - каждой – по журналу «Отечественные записки» - попробовал отшутиться Гриша… …и спать одну ночь с одной, а другую – с другой, - уточнила, чтобы не было неясностей, Роза. - Но когда меня направят на каторгу, - ответил Гриша, по закону, венчаться я смогу лишь с одной. Это был серьезный аргумент. Сара задумалась: - Что-нибудь придумаем. - Зачем придумывать? Нас тоже отправят на каторгу, - возразила Роза… Что им делать дальше, Сара и Роза знали. Когда Гриша уедет из города, они уедут вместе с ним, будут работать швеями или поступят на фабрику, и активно включатся в революционную работу. У Гриши были серьезные возражения по поводу этого плана, но как переубедить сестричек Бердичесвких, он не знал. Автор не решил, что ему делать с большинством героев и героинь повести, и, в честности, не знает, какую судьбу дать внезапно для него самого выплывшим из его подсознания – ну какая же русская революция без евреев? – и очень ему понравившимся Саре и Розе Бердичевским. Поубивать ли их при тех или иных обстоятельствах в конце 1870-х - начале 1880-х, уморить на Каре или в Якутии в конце 1880-х или дать хотя бы одной из них дожить до 1930- х? Впрочем, последний вариант слишком жесток…. Когда Сары и Розы не было, у Гриши и Вани было время разговаривать о всяких разностях друг с другом. Ваня рассказывал о себе. Он был сыном сельского кулака Вятской губернии, причем под кулаком имеется в виду первичное значение данного слова – не богатый крестьянин, эксплуатирующий наемный труд, а сельский торговец и перекупщик. Учился он в созданном местным земством сельскохозяйственном училище – что-то типа современного колледжа, выше школы, но ниже вуза (4). Деньги на обучение в университете однако же, отец давать ему категорически отказался, в итоге, оказавшись в 1874 году в Петербурге, Ваня должен был пойти на завод, благо, какие-то навыки рабочего труда у него были. Революционное подполье предыдущего периода как раз в это время было выкошено после разгрома хождения в народ, связей с ним в столице Ваня не обрел. Климат Петербурга губительно действовал на его склонный к чахотке организм, поэтому он решил перебраться на юг, где и познакомился и – по контрасту – подружился – с Никитой Вырвидубом, представителем другого типа рабочих, шедших в революцию – удалой сорви-головой. Свою профессию Ваня знал, но не любил, и был рабочим хорошим, но не очень хорошим. Его интересы и его призвание лежали совершенно в другой области человеческой деятельности. Эти интересы и это призвание не могли быть реализованы при капитализме, и перед ним стоял выбор, о котором напишет Михайловский: борьба за существование или борьба за индивидуальность. Переделывать ли себя под несправедливый мир или переделать мир? Выбор Вани, конечно же, будет очень непонятен подавляющему большинству современных читателей (уж лучше бы про драконов – правдоподобнее), но в те времена такой выбор не был исключительным случаем. У Гриши Воскресенского к этому времени было почти шесть лет революционного стажа, из которых полтора года он – в два приема – провел в тюрьме, для Вани же пребывание в подполье (причем в прямом смысле) имело всю прелесть новизны, и на него часто нападала тоска. Он скучал и по Никите с Ефремом, и по своим книгам Маркса и Дарвина, и даже – как ни невероятно – по заводу. Разговоры с Гришей и приходившими сестричками Бердичевскими отвлекали ненадолго. Оживал Ваня при редких появлениях в их «уютненькой пещерке» (как назвала ее Сара) Лизы Хованской. Частичному их сближению посодействовала случайно выяснившаяся общая любовь к Некрасову, причем Лиза с удивлением обнаружила, что слесарь Иван Осипов высказывает о его поэзии мысли, не попадавшиеся ей даже у профессиональных критиков. О своей страсти к живописи, тем не менее, она ему не сказала, почему-то ее стыдясь. После разговора с Федотом, произошедшего как раз накануне забастовки на заводе Штольца, и после арестов Лиза оказалась во власти множества разнонаправленных чувств, разобраться в которых не могла. Она с нетерпением ждала ареста – как первые христианки ждали львов на арене – но ареста не было. Тоска заливала ее, но, к собственному удивлению, вовне она была сверх-адекватна, училась проверять, нет ли за ней хвостов – их не было – и даже хотела заняться восстановлением рабочей организации, на что Гриша ответил, что пока не выяснится, кто их предал, с этим лучше повременить. - А когда выяснится? - Когда со всей надежностью выяснится, убить придется гада, - ответил Гриша, умевший быть безжалостным, хотя этого и не любивший. - А если ошибка? – спросила Лиза. - Чтобы не было ошибки, нужно десять раз отмерить, но потом – отрезать, - ответил Гриша. Аресты произошли вскоре после того, как неуловимый барон фон Мекк, начальник губернского жандармского управления, наконец-то объявился на рабочем месте. Застать его там было делом трудным, а на вопросы начальства он всегда отвечал, что неутомимо разъезжает по вверенной ему губернии, искореняя крамолу и пресекая крестьянские бунты. Если начальство думало уточнять, что крамольники уезжают из губернии, закончив гимназию, а последний крестьянский бунт был в далеком 1862 году, и в силу этого крамолы в губернии нет, фон Мекк скромно отвечал: - Так потому ее и нет, что я ее искореняю. Под жарким солнцем юга деловитость прибалтийских баронов из него испарялась. Он давно уже понял, что большой карьеры не сделает, и, по слухам, смеша своих богатых помещичьих вдовушек, говорил им, нарочно шаржируя немецкий выговор: - Как говорит один рюсский послофиц: рапота – не фолк, ф лес не упешит. Впрочем, по утвержению аглаиного брата, Павла Карамазова, знавшего в городе все и чуть больше этого, фон Мекк имел безгрешные доходы от крышевания контрабанды, и эта деятельность интересовала его намного больше, чем искоренение крамолы. …Автор не раз уже говорил, что большинство героев повести для современного мира чужероднее эльфов и назгулов, и только знакомясь с фон Мекком, читатель может удовлетворенно вздохнуть: наконец-то я в знакомом мире…. Осуществив аресты, фон Мекк снова отправился искоренять крамолу по уездам, и допросами арестованных занимался давно уже вернувшийся в город Зубарев. Встретив случайно на улице Аглаю, он поплакался ей: - Если бы Вы знали, каким вздором приходится заниматься. Какие-то рабочие, забастовка из-за двух неоплаченных часов. Арестованные ни в чем не признаются, нелегальщины у них не выявлено (ага – приняла информацию к сведению Аглая), получат административную ссылку – и даже не в Сибирь, а в Архангельскую губернию. Как это скучно. Где настоящие карбонарии? Аглая соблазнительно, сколько могла, улыбнулась, посмотрела ему в лицо и спросила: - А если бы здесь были настоящие карбонарии, что бы Вы с ними сделали? Зубарев посмотрел ей в глаза и, попытавшись улыбнуться, ответил: - Пока и сам не знаю. Возможно, перешел бы к ним. - Опасный Вы человек, - с претензией на кокетство протянула Аглая. - Для друзей – не опасный, Аглая Александровна, - ответил Зубарев. Что бы все это означало, понять было сложно. Оля с нетерпением ждала известий от Степана и Егора и предлагала начать деятельность создаваемой боевой дружины с истребления Федота Куницына – в предательстве которого была уверена – как с дела простого и легкого. Потренировавшись на Федоте, - Оленька, давай сперва на кошках, - кошек жалко - можно было перейти к другим дела, в частности, к освобождению арестованных рабочих посредством налета на тюрьму. - Прежде, чем его истребить, его сперва найти надо, Оленька, - возразила Аглая. Оля загорелась идеей и принялась шнырять по городу в поисках презренного шпиона. Ходила она всегда с заряженным револьвером и нередко переодевалась в мужское – то в уличного мальчишку, торгующего папиросками, то в забредшего в город сельского пастушка. От этих ее экспедиций Аглае было слегка тревожно, но она старалась перебарывать себя. - Э, Аглаюшка, забыла? На меня еще веревочка не свита и пуля не отлита. Мы с тобой еще революцию должны сделать в этой, как ее… …где кенгуру живут, - уточняла Аглая. Лиза по-прежнему иногда заглядывала к ним, и пробовала делиться с Аглаей частью своей сумятицы чувств, в частности, отстаивая Федота Куницына, предательство которого не было доказано и, который, по ее мнению, был человеком хорошим, но очень несчастным. - В таких случаях, Лизонька, говорят: хорошим людям – хорошие гробы, - отвечала Аглая. – Разберемся… Задумалась, вспомнила что-то важное и сказала: - Воины Чингисхана говорили – нет хуже греха, чем предательство доверившегося (и откуда она все это знает? – подумали одновременно и Лиза, и Оля). Здоровая мораль, не христианская. Нет хуже гадины, чем предатель. Врага можно уважать. Этих – давить как вошь. Сколько бы лет ни прошло… Я историю расскажу – у Оли, обожавшей такие истории, глаза загорелись. – В 1822 году французские карбонарии устроили заговор в армии против Бурбонов. Заговор сержантов из Ла Рошели. Заговор был выдан предателем, тоже сержантом. 4 заговорщиков осудили на смерть. Им отрубили головы в Париже, на Гревской площади, гильотиной. На казни присутствовал 17-летний лицеист. Глядя на казнь, он поклялся отомстить за казненных и бороться за революцию до конца жизни. Лицеист сдержал клятву. Его звали Луи-Огюст Бланки, И в нашем веке нет революционера выше его, - глаза Аглаи горели восторгом. – И Мадзини, и Марксу, и Бакунину до него далеко. Полжизни он провел в самых страшных тюрьмах, но не сломался. Он пожертвовал революции личным счастьем с единственной женщиной, которую любил. Он сидит и сейчас, а ему – больше 70-ти, но заставить его сдаться они не могут…(5) Она надолго замолчала… …Но я хотела говорить о предателе. Он сделал карьеру, не самую большую, выслужился в генералы – из сержантов, затем ушел в отставку, жил в комфорте в Париже. Про него – ему казалось – давно забыли. Когда провозгласили Коммуну, он даже не скрылся из Парижа. Зачем? Кто про меня помнит? Прошло 49 лет, полвека. Но к нему пришла группа коммунаров с ружьями шаспо. - Вы такой-то? - спросили его. - Да, это я. - Мы – отмщение за сержантов из Ла Рошели, - ответили ему, вывели на двор и расстреляли (6). Так, и только так! Лиза, по своему обыкновению, была готова разрыдаться: - Я не могу так, я не хочу так! Я готова умереть, я хочу умереть, я не хочу убивать! - Лизонька, милая, - как можно мягче постаралась ответить Аглая – на войне нужно уметь делать как первое, так и второе. И никто не знает, как скоро тебе придется это делать. Оля с ее лишенным нюансов восприятием жизни поняла терзания Лизы односторонне: - Втюрилась княжна наша в Федота этого. Что за дуры – бабы! Как хорошо, что мы с тобой – не такие. - Совсем не такие, - подтвердила Аглая. Из-за одностороннего понимания лизиных терзаний в уме Оли вызревал некий демонический план. Но, чтобы приступить к его реализации, нужно было сначала найти Федота Куницына…. Затишье резко кончилось, когда пришла весточка от Степана, что они с Егором срочно возвращаются в Черноморск с важными новостями. Комментарии: 1). Подобный разговор мастера с рабочим произошел во время забастовки на одесском заводе Гулье-Бланшарда в 1875 году. 2). Немного сокращенный вариант листовки, распространявшейся во время забастовки на заводе Беллино-Фендериха в Одессе в феврале 1875 года. 3). В основе этой невероятной по современным нравам истории – случай, произошедший со Львом Дейчем. См. его воспоминания «Четыре побега». 4). В этом училище на самом деле учился Степан Халтурин. 5). Русские якобинцы-набатовцы, к которым принадлежит Аглая, сотрудничали с французскими бланкистами. 6). Это – реальный случай.