Под грозовым небом

Глава 10. Новостей у Степана было две. Миша Назаров в тайном письме из тюрьмы подтвердил, что Федот Куницын, будучи арестован осенью 1873 года, дал показания, в результате которых были арестованы как сам Миша, так и несколько других чайковцев. Во всяком случае, Мишу обвиняли в таких делах, о которых из других арестованных мог знать только Федот, и вскоре после волны арестов в Петербурге осенью 1873 года Федота выпустили. Дальше его следы терялись, но Степан обладал задатками следователя, и, поспрашивав разных знакомых, установил, что человек, похожий на Федота, был причастен к разгрому Всероссийской социально-революционной организации в Москве в прошлом, 1875-м году. - Ты понимаешь, что на основе таких улик ни один суд не выносит смертный приговор? – сказал Степану Гриша. - А ты чего хочешь, чтобы я тебе его собственноручные показания достал? Это, брат, после победы, когда архивы откроются. Вторая новость была еще хуже. Миша Назаров был плох, настолько плох, что власти готовы даже были освободить его до суда под залог. Деньги для залога Степан с Егором достали, и, поручив Шурочке Пересветовой, то ли фиктивной, то ли настоящей невесте Михаила Назарова доделывать бюрократические формальности, срочно направились обратно на юг. В присутствии Оли Степан говорил, что с Мишей все не так уж плохо, что совсем скоро его вылечит целебный воздух свободы, но сам про себя все понимал. И, попадись ему в руки Федот, он вытряхнул бы из него душу. За несколько дней до возвращения Степана и Егора Аглая встречалась с полковником Берсеневым. Ее интересовал вопрос, насколько можно рассчитывать на его офицерский кружок для получения оружия. - Если понадобится, и пушки дадим, Аглая Александровна - громко пошутил Берсеневым. Мимо них проходил некий плюгавый человечек, при этих словах вздрогнувший, посмотревший на них, и пошедший восвояси. - Не шутите так громко, Николай Михайлович. А то нас с Вами не так поймут - столь же громко ответила Аглая. Ей показалось, что плюгавого человечка она признала, хотя на этот раз у него не было куцей бородки, которая была у Федота на той сходке, В тот же день к вечеру плюгавый человечек, оглядываясь по сторонам, зашел в жандармское управление и спросил фон Мекка. - Господин фон Мекк в отъезде, крамолу по селам искореняет, - зевнул Зубарев и цепко взглянул на пришедшего. – Что надо, любезнейший? - Ежели Вы вместо фон Мекка, имею честь доложить, - ответил пришедший. – Барышню я видел, с той сходки, о которой я господину фон Мекку докладывал. Аглая Александровна ее кличут. Сердитая такая. С ней там еще девчонка черненькая была. На сходке то ись. - И что сердитая барышня? - Имею честь доложить, - продолжал пришедший, - видел я ее не одну, а с полковником. Важным таким. -Ты мне зубы не заговаривай! – внезапно рявкнул Зубарев. – Ну, гуляет барышня с полковником, нам-то что? Наше дело крамолу искоренять, а не за нравственностью барышень следить! - Имею честь доложить, - растянул щербатый рот в улыбке пришедший – не просто гуляет. Бунт они бунтить хотят! - Что? Русский полковник – и бунт? - Русский – не русский, власти-то всем охота, - внезапно почти на равных отпарировал посетитель. – Пушки они хотят захватить, и с этими пушками убить господина губернатора, церкви разрушить, и Коммуну устроить, как в Париже, чтобы жены, значится, общие, Содом и Гоморра. Он так ей прямо и сказал – будет исполнено, Аглая Александровна, как Интернационалка велит – бунт поднимем и из пушек всех расстреляем. - Это, брат, дело важное и ответственное – многозначительно проговорил Зубарев. - Коммуна – это не листочки для рабочих. Тут дело государственное. Так что пока ешь пироги с грибами, держи язык за зубами. - Будет исполнено, - заулыбался пришедший. – Вы уж только не оставьте своей милостью. - Не оставлю, - пообещал Зубарев. Проводив посетителя, он крепко-крепко задумался. Наполеон стоял перед ним, не великий император, а 20-летний офицерик, решающий, поддержать ли ему старый порядок или начинающуюся революцию. - Да, полковник и пушки – это не листочки для рабочих, - согласился про себя с приходившим доносчиком Зубарев. После этого он вышел из управления, обдумывая, как ему сделать то, что он хотел сделать, и что должно было стать его вторым шагом на пути в наполеоны, и медленно идя в сторону дома Аглаи. В глухом переулке он натолкнулся на уличного мальчишку, в котором, хотя и не без труда, признал то ли воспитанницу, то ли служанку Аглаи Александровны. Оля была столь воодушевлена событием, которое произошло в тот же день, и о котором читатели узнают чуть позже, что не заметила, как цепкая жандармская лапа схватила ее под локоть. Вторая рука Оли потянулась к револьверу. - Стой сюда – тихо сказал Зубарев. – И не вздумай стрелять. Срочно скажи Аглае Александровне, что есть у меня к ней просьба прогуляться подышать морским воздухом на том самом месте, какое она знает. Ровно через два часа. Оля взглянула ему в глаза: - Но если ты что-то с моей Аглаюшкой сделаешь, я тебя и на том свете застрелю. Зубарев рассмеялся. - Царю бы такую преданность. - А мы Аглаюшку царицей сделаем. Ну, не царицей, а кем уж там Робеспьер был, - внезапно подмигнула Оля и убежала. Через два часа Аглая была на все том же месте, где Зубарев рассказывал ей о покушении на Гориновича. На сей раз он был в штатской одежде, и напоминал претендующего на франтовство приказчика. - Что Вы так разрядились, Петр Северинович? – спросила Аглая. - Не обращайте внимание, - ответил Зубарев, - и внезапно – соскучился я по разговорам с Вами. - Я иногда тоже, - искренне ответила Аглая. Она ни о чем не спрашивала, привыкнув, что ее странный знакомый, если что хочет сказать, скажет сам. - Я вот, Аглая Александровна, иногда думаю – не податься ли мне в социалисты. Карьеры не будет, поместье – пять дворов на песках. Только, скажу я Вам, плохой из меня социалист. Не люблю я людей и не верю им. Некоторых люблю, но в целом, как уж Гоголь писал, дрянь и тряпка стал теперь всяк человек (1). - Так уж и всяк? – спросила Аглая. - Ну, не всяк, только знаете, налей ложку дегтя в бочку с медом – и где тот мед? Вот по делу этому, арестованные, ничего не скажу, орлы. Только нашелся на этих орлов один человечек – и шабаш. Маленькую такую дырку в днище корабля крыса прогрызет – и конец кораблю. Приходит ко мне человечек – так и так, говорит, барышню одну видел, да не одну, а с полковником. Пушки хотят захватить, Коммуну объявить. Знаю я, что пустое это. У нас, слава Господу, Россия, а не Испания какая, где пронунциаменто за пронунциаментом (2). Только я-то знаю, а фон Мекк – он такой. Вернется в город, так человечек и до него доберется. А Вы говорите… С таким народом, как наш, только по методу Великого Инквизитора – страх и тайна. Описать чувства Аглаи при этом рассказе автор бессилен. Но виду она не подала, только посмотрела на Зубарева и благодарно кивнула. Дальше они немного поговорили о разных разностях, к сюжету отношения не имеющих или почти не имеющих. В частности, Зубарев рассказал, что уломал все-таки матушку, здоровье которой пошло на поправку, на время переехать к нему. Вдруг теплый климат поможет. Хорошие врачи нужны – но я – не фон Мекк, и деньги добывать не умею. - Знаете, я медицине училась. Давайте зайду как-нибудь, осмотрю, хотя бы понятнее будет, что нужно делать. - И сколько за визит возьмете? – серьезно спросил Зубарев. - Нисколько. - Так не пойдет. Мы – люди бедные, но одалживаться не привыкли, - возмутился Зубарев. Аглая поняла, что он хотел сказать, - а хотел он сказать, что не хочет быть от нее морально зависим - и согласилась на небольшую плату за врачебный визит. …А утром того же дня, до встречи с Зубаревым, Оля, переодетая в уличного мальчишку, натолкнулась на человека, похожего на виденного ею лишь раз Федота Куницына, только бритого. Уверенности, что это он, у нее не было, но – была – не была – она подошла к нему и голосом уличного пацаненка сказала: - А Вас, дяденька, Ваша барышня ищет. Куда, говорит, мой Федот пропал, - после чего повернулась и убежала. - Эй, постреленок, постой! – закричал ей вдогонку Федот, но она не остановилась. Так Оля начала реализовывать свой демонический план. Но для реализации плана требовалось активное участие в нем самой Лизы. Пока Аглая, которой Оля успела рассказать о встрече с Федотом, беседовала с Зубаревым, Оля нашла Лизу и предупредила ее о том, что скоро, возможно, в ее жизни скоро проявится Федот. - И что я должна делать? Оля задумалась, и посоветовала: - Не болтать лишнего, и плакаться, как по нему скучаешь. Что ты в нем нашла? - Несчастный он, - ответила Лиза. После рассказа Зубарева сильное подозрение в предательстве Федота сменилось у Аглаи полной уверенностью. Так же была уверена в нем и Оля, от которой у Аглаи тайн не было. А вот рассказывать о странном поведении жандармского ротмистра кому-либо еще Аглае очень не хотелось. Один знает – никто не знает, два знают – многие знают, три знают – все знают. Даже Степану говорить ей об этом не хотелось, вдруг в порыве поэтического красноречия он расскажет еще кому-то. Пообсуждала якобинская группа Черноморска (в составе Карамазовой А.А. и Назаровой О.М.) и гипотетические мотивы странного поведения Зубарева. Олю осенило: - Втюрился он в тебя, Аглаюшка, втюрился! - Это в меня-то? – рассмеялась Аглая. – Сложнее все, сложнее. Быть может, жажда сильных ощущений (нужно поспрашивать у брата, не игрок ли Зубарев), но не только это, не только… Чтобы убедить товарищей из братских организаций и революционную общественность, что не убили невинного, чтобы всевозможные лавристские моралисты не подняли вой о новой нечаевщине (кто такая Карамазова? Набатовка, якобинка, соратница Турского и Ткачева, пытавшаяся в 1872 году освободить из швейцарской тюрьмы Нечаева, и человек, откровенно высказывающий симпатии Макиавелли и – кошмар – иезуитам, человек, считающий, что хороши все средства, ведущие к цели, ну, разве можно ей доверять?), требовались некие весомые доказательства предательской роли Федота Куницына. Оля поделилась с Аглаей со своим начавшим вызревать, но еще очень сырым планом. План требовал психологической интриги, тупой и глупой по масштабам Цезаря Борджиа, но достаточно тонкой по масштабам Черноморска. И для реализации плана нужна была Лиза. Ничего, противоречащего совести Лизы, в своем хитроумном плане обе якобинки не находили, но Аглая сомневалась, что лизина хрупкая психика выдержит его реализацию. Федота Аглае было жалко не больше, чем вошь, которую нужно раздавить, а вот по поводу Лизы некие сомнения ее терзали. - Ты, Аглая, - рассуждала она сама с собой – хочешь взять за шиворот наивную и чистую дурочку – впрочем, нет, не такая она теперь и дурочка, - и окунуть ее душу в выгребную яму. Телу ее, скорее всего, ничего не грозит, - и тела ей самой не жалко, а вот душа от таких переживаний может и распасться. Ты забыла, Аглая, революцию не делают в белых перчатках. Как уж там Чернышевский писал, история – не тротуар Невского проспекта. Путь в Солнечный град идет по кочкам и липкой грязи. И к тому же, да, и к тому же, сама Лиза не верит в предательство Федота. Вот пусть и проверит. А если проверка не удастся? Удастся. Тупой он. Хотя и трусливый. Так рассуждала Аглая, строя свои планы, и завидовала Оле, не знающей – пока еще не знающей – таких размышлений. Федот нашел Лизу вечером следующего дня после того, как на него натолкнулась Оля. Лиза – неожиданно для себя – непритворно обрадовалась, и стала расспрашивать, куда он пропал. - Мальчишка один, такой постреленок, рассыльным в газете работает, сказал как-то, что тебя, Федот, видел, я ему на пряники дала, попросила найти и обо мне напомнить, - Лиза сама удивилась, насколько убедительно у нее получилось соврать. По словам Федота, он уехал из города, узнав об арестах, переждал, пока все стихнет, и вернулся, чтобы продолжить рабочее дело. - Теперь мы вдвоем остались, - вздохнул он. – Рабочих нужно поискать, и заново все начинать. - Я, Федот, как на вулкане живу – арестуют – не арестуют. - Не арестуют, - ляпнул Федот, и подумал, что сказал лишнее. Но Лиза ничего не поняла. Они расстались, и Федот даже пояснил, где и как его искать. - Половому Ваське в трактире, что на Преображенской, записку оставить можно, он мне передаст. Капкан начал захлопываться… Комментарии: 1). В «Выбранных местах из переписки с друзьями». 2). Пронунциаменто (исп.) – военный переворот