Я вижу т(с)ебя в т(с)ебе

      После первого внезапного столкновения лидера преступников и безумной заложницы прошло около трёх часов. За это время грабители успели несколько раз открыть двери. Но, к сожалению, возможность выйти представилась только определённой группе людей: личным охранникам управляющего. И даже они не воспользовались ею. Глупо и бессмысленно. Ведь их помощь могла направить полицию в нужном направлении, дать им хоть какую-то зацепку относительно обстановки в банке и в самой банде.       Но начальник охраны, Гандия, кажется, надменно посмеялся в лицо нервничавшему Денверу и приказал не двигаться. Придурок. Если не жалеешь собственную жизнь, так зачем гробишь жизни подчинённых? Они могли ослушаться приказа, да, разумеется. Но, во-первых, они уважали его. Возможно, не все и не полностью. Но он был боссом, а потому уважение было вторым правилом их уговора. На первом месте стояло сохранение жизни Управляющего любой ценой. А, во-вторых, никому из них не импонировала идея оставшуюся жизнь ходить и параноидально оглядываться. Ведь этот маньяк выйдет отсюда. Выйдет и не простит. Выследит и придушит где-нибудь в подворотне. А потому они стояли. А Денвер распалялся всё сильнее. Кажется, эта часть плана была полностью провалена.       Не то чтобы девушка очень хотела злорадствовать над этой ситуацией. Но мелкое давно подавленное желание мстить возликовало, когда мальчишка врезал охраннику по голове, схватил белую тряпку, несколько красных коробок и помчался к открывшимся дверям.       Не всё же ей тут отдуваться и страдать. Скажем так, это была карма за простреленную ногу.       Так, из-за упрямства и идиотизма одного человека к их прекрасной «семье» заложников присоединились ещё пятеро. Пятеро пристёгнутых наручниками к стене агрессивных охранников, жаждущих крови. Ну просто потрясающе…       В остальном всё продолжало идти своим чередом. Караул менялся каждые полчаса. Грабители в примелькавшихся красных комбинезонах шутили и посмеивались, иногда поддразнивая сидевших на полу людей.       Кажется, они вновь начинали получать кайф от всего происходящего. Кровь бурлила, адреналин пульсировал в висках, а жизнь наконец-то приобрела прежний вкус. Вкус азарта, борьбы и погони. Безумный коктейль опасности и эмоций, который с опаской отвергался обычными людьми, выпивался этими безумцами залпом и без каких-либо сожалений. Здесь и сейчас, а если не так, то какой смысл жить? Таков был их девиз. И он чётко виднелся в слегка прищуренных поблёскивавших глазах.       На одну из смен в холле первого этажа появился мальчишка-заложник. Один из тех, кого ещё в самом начале выбрали в качестве добровольца для работы в импровизированной кузнице. Тот самый, который наравне с раненой девушкой присвоил себе звание «самый дерзкий и отбитый заложник». Ведь он первый начал оспаривать приказы. Но за свой длинный язык он получил лишь лёгкую оплеуху. Немного несправедливо, вам не кажется?       Но на этот раз он держал в руках автомат. Матиас Каньо (это имя надолго отпечаталось в скованных страхом мозгах) важно и хмуро расхаживал между рядами людей, то и дело шикая на недоумевающих заложников. Значит, был завербован заранее? Интересно. Кто же он такой? Судя по всему, шахтёр или сварщик иначе бы его не позвали на этот «праздник жизни». С другой стороны, было бы хорошо, если бы не позвали. С таким милым личиком ему под стать быть какой-нибудь моделью. Ну, или в крайнем случае каскадёром, а не орудовать сварочным аппаратом и не грозить всем вокруг оружием, с каждым часом добавляя к возможному сроку несколько дополнительных лет.       Девушка слегка тряхнула головой, отрывая взгляд от Матиаса, в попытке собрать разбегающиеся мысли воедино. Интересно, что бы делали грабители, если бы кого-то из их сварщиков вывели вместе с первой группой людей? Был ли у них план на случай таких непредвиденных обстоятельств? И как они будут подавлять возможный бунт? Хотя… на этот вопрос они вроде как уже дали достаточно чёткий и жёсткий ответ. Ответ, который периодически отзывался ноющей и тянущей болью где-то в районе бедра.       Но если предположить, что кто-то другой решит взбунтоваться? Устроят ли они переговоры, наученные горьким опытом, или действия будут такими же решительными? А что заложники? Возьмут ли они её с собой или может быть перестреляют половину в необъяснимом приступе бешенства и отчаяния. Что ж, тогда она опять попадёт под град пуль. Она же буквально живая мишень. Да и тащить на себе раненого ー необоснованная потеря времени. Это что же получается? Она ради них пулю схватила, а они бросят её вместе с безжалостными и беспринципными преступниками во главе с эти чокнутым Палермо? А если учесть его нездоровый интерес к её персоне, он наверняка обвинит её в подстрекательстве. И тем самым забьёт последний гвоздь в крышку персонального гроба. Иронично, но в этой ситуации она будет виновата сама. В таких обстоятельствах девиз мушкетёров явно не работает. Здесь каждый сам за себя. Потому и лезть не в своё дело было идеей рискованной. Рискованной и неимоверно глупой.       А что они собираются делать с Гандией? Учитывая недавний цирк с «ломавшимся» перед дверьми охранником, они собирались избавиться от него в первые несколько часов. Что ж, ещё один прокол.       Этот человек всем своим видом показывал неприязнь к окружающим. С такой агрессивной аурой в здании банка не было никого, ведь даже грабители и те были больше похожи на людей. На людей со своими переживаниями и страхами, с живыми и неподдельными эмоциями. Он, скорее, напоминал зверя. Дикого и безжалостного зверя, которого посмели запереть в клетке. Жутко. Кажется, его отвращение и ненависть распространялись на всех, и потому во рту непроизвольно появляется горьковатый привкус. А может быть это всё из-за вновь начавшей кровоточить губы.       Девушка болезненно скривила лицо и, нахмурившись, слегка подвинула в сторону затёкшую ногу.       Мыслить объективно и чётко получалось с трудом. С каждой минутой на сознание мощным цунами надвигались слабость и сонливость. Казалось бы, она пыталась зацепиться за какую-то идею, раскрутить её, сосредоточиться на чьём-то лице или на чужих эмоциях. Но стоило на секунду отвлечься, как мысли смешивались в однородную кашу, невнятную и беспорядочную. В голове всплывали спонтанные, не подчинённые логике слова и выражения, которые сменяли друг друга с огромной скоростью. И все попытки вновь подчинить себе собственный разум разбивались о стену усталости и изнеможения. Мыслительный процесс отнимал слишком много сил, которых и так оставалось совсем немного.       Потому она облегчённо выдохнула, заметив, как солнце неумолимо катилось к горизонту. Значит скоро наступит вечер. Потом будет ночь, а за ней новый день. Новый день, который приблизит грабителей к победе, а заложников к долгожданному спасению. Значит скоро можно будет лечь спать. Лечь и забыть совсем ненадолго о том, что слово спокойствие ー иллюзия. Что вокруг здания сотни людей. Одни трудятся над поимкой преступников, другие — выкрикивают лозунги в их поддержку. Легко говорить о правде и лжи, когда ты находишься снаружи.       Эта мысль заставила её бросить короткий взгляд в сторону дверей. Интересно, где сейчас люди, которым в последний момент удалось покинуть банк? Забыли ли они эту ситуацию, как что-то сюрреалистическое? Или, наоборот, в глубине души завидовали «счастливчикам», оставшимся внутри? Рассказали ли близким всё во всех подробностях или предпочли не распространяться об этом?       Наверняка, они вернулись по своим домам. Кто-то укладывает детей спать, целуя их перед сном, кто-то сидит в обнимку с дорогим человеком, а кто-то отбивается от потока звонков и сообщений. Они улыбаются, отшучиваются и говорят, что всё хорошо. И слишком задумчиво и молчаливо смотрят новости, поджимая губы и непроизвольно хмурясь. А в глазах стоят смятение и печаль. О чём они сейчас думают? О том как жалко тех, кто оказался во второй группе? О том как страшно было бы там находиться? Или, может быть о том, что сегодня им чертовски повезло. И они вернулись домой к своей размеренной, скучной и однообразной жизни. Жизни без потрясений и приключений.       Кто-то отмахнётся от этих мыслей, как от полнейшего бреда. Ведь самое главное, что сейчас они в безопасности. Кто-то грустно улыбнётся, ведь там, за дверями банка осталась частичка чего-то неуловимого и странного. А кто-то расплачется. То ли от страха, то ли от облегчения. То ли от осознания, внезапно ударившего по голове. Осознания собственной ничтожности.       Но справедливости ради ничтожными себя чувствовали все. Ну, кроме грабителей, возможно. Заложники знали, что по сравнению с планом преступников их жизни ー пыль. Личная охрана Управляющего была вынуждена отпрашиваться в туалет, унижая своё достоинство. Полиция понимала, что зашла в тупик и подарила нарушителям спокойствия ещё один день. Ещё один день, приближавший их заветной цели.       Но вот часы где-то в здании отбивают десять часов вечера. Отправляться в постель с угнетающими мыслями не самая лучшая идея. Даже если брать во внимание, что спать придётся на полу в спальных мешках, таких же красных, как и комбинезоны. Да уж, эти ребята по-настоящему следили за модой. Интересно, им предоставили какую-нибудь скидку за то, что они оптом заказали столько одинаковой одежды?       Приняв из рук все ещё хмурой Токио свой спальник, девушка задумчиво уставилась на плотную ткань. И как прикажете залазить в эту штуку? Есть вариант расстелить на полу и попытаться сесть в него, но попасть ровно посередине вряд ли получиться. Это значит, что придётся ёрзать и подстраиваться под его размер. Но тогда он наверняка собьётся и всё придётся делать заново.       А просить кого-то помочь было немного неловко. Мало того, что заложникам максимально прозрачно намекнули на расправу за общение с ней, так она вдобавок ко всему подлила масла в огонь и накричала на них. К слову, за те несколько часов никто так и не попытался заговорить с ней. Лишь одна женщина слегка робко предложила ей часть своего обеда. Но несмотря на такой широкий душевный жест, есть в тот момент совсем не хотелось. Наоборот, от духоты и стресса немного тошнило. И безумно хотелось чего-то сладкого.       Не приняв какого-то конкретного решения, девушка продолжала сидеть и тупо пялиться на раскрытый спальный мешок. Может быть просто лечь на него?       Неожиданно кто-то легонько коснулся её плеча. От неожиданности заложница дёрнулась, быстро оборачиваясь, но тут же заметно расслабляясь. За её спиной стояла кудрявая блондинка. Она склонила голову к плечу, заглядывая в загнанные тёмно-зелёные глаза напротив. Её взгляд был слегка взволнованный, полный сострадания. Она едва заметно сжала её плечо и опустилась на одно колено, не отрываясь от чужих глаз. Изучала, пыталась понять и… спрашивала разрешение?       Наконец она отвела глаза в сторону, сосредоточившись на собственных шнурках. Которые были крепко завязаны. Но, кажется, это беспокоило её меньше всего. Девушка медленно зацепила тонкими пальцами плотную шнуровку и распустила тугой узел, чтобы… заново его завязать.       Заложница непонимающе выгнула бровь, неотрывно наблюдая за слишком хитрыми манипуляциями. Какой смысл был останавливаться именно рядом с ней? Что она пытается сделать? Злорадствует над ней или, может, хочет о чём-то предупредить? Хотя, если подумать…ей было всё равно. Что бы сейчас не сказала эта красотка, она постарается проигнорировать её слова. Она слишком устала, чтобы язвить и отбиваться от нападок.       ー Прошу, не засыпай в ближайший час, ー внезапно прошептала девушка, закрепляя узел на правом ботинке.       Что…       Если честно, эти слова прозвучали довольно неожиданно. Неожиданно и жутко. Короткую фразу произнесли шёпотом, но было такое ощущение, словно девушка проорала её прямо в ухо. Эта фраза была уж очень похожа на ту пулю, что сейчас безмятежно покоилась где-то между мышцами. Била с той же силой, но только по голове. Парализуя сознание липким страхом и волнующим предвкушением. Что значит не засыпай?       Девушка отклонилась назад в попытке заглянуть в чужие медово-ореховые глаза. Глаза, в которых одновременно плескались решимость и болезненная тревога. Но среди этого водоворота эмоций, она не смогла увидеть хотя бы один ответ на многочисленные вопросы, поочерёдно взрывающиеся в её голове.       Так же резко, как и опустилась, блондинка аккуратно встала с колен и, поправив лямку автомата, подхватила оставшиеся спальные мешки с пола. Она едва заметно кивнула и продолжила раздавать заложникам их импровизированное место для ночлега.       Проводив одного из грабителей с плохо скрываемым удивлением на лице, девушка лишь сильнее сжала в руках злополучную красную ткань. Только она сейчас спасала её от истерического смеха. Как это не засыпай? Сейчас сон был её единственным желанием. Её единственным оплотом спокойствия и последней возможностью привести мысли в порядок. Забыть о той боли, что съедала изнутри.       Войдя в банк и неожиданно попав в плен, она надеялась, что погоня наконец прекратиться. Что она наконец сможет всё обдумать и принять последнее, судьбоносное решение. Что наконец-то сможет отпустить прошлое, не отстававшее от неё ни на день. Ни на грёбанный час. Прошлое, которое нависало над её головой каждые три года, и игнорировать которое было невозможно. Прошлое, которое неожиданно получилось послать ко всем чертям, сидя здесь, на холодном полу национального банка Испании. И которое злорадно посмеялось ей в лицо, стоило только Палермо направить на неё пистолет. Они не могут так поступить с ней! Не могут ведь?       Что это? Очередная уловка? Попытка вымотать и не дать спокойно доживать, возможно, последние деньки? Так, ну вот сейчас она явно драматизирует. С каких это пор она снова записывает себя в отряд смертников? Может быть, эти слова были не больше, чем безобидная шутка? Может, грабители просто в очередной раз решили позлорадствовать над её поражением? Хотя эта кудрявая сеньорита была последним человеком в этом банке, к которому можно было применить термин «злорадство». Она бы так не сделала. Не-е-ет, она точно не могла.       Девушка свернула спальник пополам и положила его на пол, устраиваясь на нём как на подушке. Раз уж всё равно не суждено нормально выспаться, то и смысла залезать в него нет никакого.       Положив руку под голову, она изнурённо выдохнула и уставилась в потолок. Что ж, придётся немного повременить со сном. Возможно, эта девушка собирается сообщить ей какую-то тайну вселенского масштаба. Ну, или в крайнем случае, спустить её на простынях из окна в руки медиков. Да, это было бы неплохо.       С каждой минутой веки становились всё тяжелее, а мысли в голове сменялись на нечленораздельные звуки. Каждый новый вдох становился всё тяжелее. Казалось, что где-то в горле рассыпали песок. И теперь как только воздух покидал лёгкие, он подогревал раскалённые крупицы, вырываясь наружу с приглушённым кряхтением. Девушка измученно тёрла лицо ладонями, размазывая по лбу редкие капельки пота. Очень хотелось спать. Поддаться наконец этой манящей тягучей тишине, расслабить всё тело и оставить лишь слегка пульсирующую в висках боль. Она была неприятна, но в то же время необходима. Чтобы не впасть в забытье. Чтобы не пропустить возможную атаку. Чтобы не проиграть самой себе.       Сон медленно и плавно окутывал здание банка.       Вряд ли произойдёт что-то очень опасное или срочное, если она ненадолго прикроет глаза. Только лишь на минутку. Ничего ведь не случиться, так ведь?       С этой мыслью девушка накрыла рукой глаза и, выровняв дыхание, погрузилась в тревожный сон.

***

      Тишину ночи неожиданно разрезал взволнованный шёпот. Кто-то слегка раздражённо пытался разбудить спящего человека. Он что-то бормотал ему на ухо, сыпал проклятия на головы окружающих и неистово, но в то же время мягко тряс не желавшего даже показушно поморщиться соню. Кажется он говорил что-то вроде «Я же просила, просила немного подождать» и «Только бы она не отключилась во сне…». А ещё продолжал трясти. Трясти и очень больно сжимать её плечо. Нет, ну это настоящий беспредел. Неужели она уже не может спокойно поспать? Это ведь базовые права человека!       Агрессивно отдёрнув руку, девушка резко поднялась на локтях и открыла пылающие недовольством глаза. Ей очень хотелось высказать всё своё возмущение таким спонтанным пробуждением, упрекнуть человека за настойчивость и нетерпеливость и, может быть, даже оскорбить его. Но вместо этого она просто уставилась в напряжённые и взволнованные глаза блондинки, сидевшей на одном колене. Которая просила её не засыпать. Неловко получилось…       ー Наконец-то, ー слегка торопливо прошептала девушка. ー Меня не было полтора часа, а ты уже успела уснуть, да ещё и так крепко. Мне уже показалось, что ты без сознания.       ー Простите, ー невнятно пробормотала заложница. Она заметно стушевалась. Глаза уже не полыхали, в них плескались замешательство и неловкость. ー Не смогла вас дождаться. Тяжеловатый день, вам не кажется?       Девушка лишь снисходительно хмыкнула и отвела глаза. Она не ответила ей, но всё её тело, сгорбленное и скованное стрессом, кричало в знак согласия. Ведь тяжесть прошедших суток лежала не только на плечах раненого человека и паникующих заложников. Первый день ограбления ー самый волнительный. И твои нервы ещё не до конца готовы к тому, что что-то может пойти не так. А планы изменились чуть ли не с первой минуты пребывания в банке. И это пугало и раздражало. Не давало спать. Потому что как бы уверенно в себе они не выглядели, в глубине души каждый из них осознавал, что они заперты в мышеловке. В мышеловке, из которой есть только один выход ー через парадную дверь. И только от них зависело как они из неё выйдут. С тоннами золота за плечами или с оружием, приставленным к лопаткам.       Ответственность за собственную жизнь, за жизни товарищей и жизни заложников заставляла держать мозги в постоянном тонусе. Очень хотелось оставить это где-то позади, отвлечься и, может быть, развлечь себя хорошей бутылкой вина и непринуждённой беседой. Такой, как во время подготовки к ограблению. Но сейчас ярко-красный комбинезон напоминал Монике о том, что она на задании. Что она в банке, окружённом полицией, а перед ней сидит раненная их лидером заложница. Подходить к которой было строго запрещено. Что ж, как бы это не было странно, она станет первым человеком, нарушившим его приказ…       После циркового номера, устроенного Палермо, Гастамбиде внимательно наблюдала за девушкой, рискнувшей заговорить с грабителями. Она была достаточно глупа и решительна, чтобы принять предложение аргентинца, а ещё неимоверно горда и язвительна. Но до очередной панической волны она не показывала никакой заинтересованности в действиях грабителей. Вообще ни в чём. Она была так безразлично спокойна, что Монике действительно показалось, что ей нехорошо. Но потом она поймала на себе вопросительный взгляд тёмно-зелёных глаз, в которых читались заинтересованность и предвкушение? Да, это явно было оно. Она как будто ждала, что к ней подойдут, что с ней заговорят, но сделают это именно грабители. Потому что она не ставила себя в один ряд с обычными заложниками. Она как будто была своеобразным мостом между отчаявшимися и теми, кто это отчаяние создал.       И, вероятно, именно по этой причине она стала тем, кто рванулся к Токио при первой же возможности. Наверняка ей просто было скучно. Скучно сидеть и бездействовать, когда рядом с тобой ходили люди с автоматами. Но… она не выглядела как человек, страдавший желанием выставить себя героем. Более того, она даже не стала убиваться и причитать, рассказывая всем вокруг как ей тяжело и плохо. Просто вручила им своеобразный трофей и опять погрузилась в свои мысли. Тогда зачем она попросила лекарства для остальных? Была ли она просто хорошим человеком, искренне желавшим помочь?       Сейчас, рассматривая слегка сонные глаза, Моника не могла однозначно ответить на этот вопрос. Да, в ней явно были сострадание и всеобъемлющая любовь, которые неистово рвались наружу из-под маски спокойствия. Но ещё в ней были непокорность, снисходительность, желание говорить и спорить, подкалывать и язвить. Жёсткость и жестокость, вера в свою правоту и необъятная холодность. Подсознательная борьба добродушия и агрессии. И непроглядная завеса тайны, скрывавшая истоки этой борьбы.       За время, прошедшее с момента импровизированной ссоры, девушка даже не попыталась попросить помощи. Она героически терпела, то и дело шипя и кривя бледное лицо. Но что мешало ей хотя бы поговорить об этом? Что не давало вновь обратиться к Токио или к самой Монике и попросить отвести её в туалет хотя бы для того, чтобы промыть рану? Заложники списывали всё на плохо скрываемое безумие и храбрость, Токио ー на упрямство и глупость. Ну разве есть в этом мире человек, добровольно соглашающийся на «игры» с Палермо?       А Моника просто молчала. Молчала и смотрела на безэмоциональное лицо. Лицо, на котором виднелись задумчивость и покорность. И как бы девушке не было трудно этого понять, но она осознавала, что заложница принимала вызов. Принимала жуткие правила и обдумывала следующий ход, свой и своего соперника. А по правилам никто и близко не должен был подходить к ней и её ранению. Она должна была пережить это в одиночку. Чтобы доказать Палермо, что она достойный противник, на которого не жалко потратить парочку часов такого длительного ограбления.       Зачем ей это? Понимает ли она, что с ней играют, и правда ли она собиралась встать на пути слегка безумного аргентинского гения? Хочет ли она этого или действует инстинктивно, не желая подавлять кипящий в крови азарт? Борется ли она с Палермо лишь ради того, чтобы хоть ненадолго оставить собственную внутреннюю борьбу. Эти вопросы то и дело проносились в голове Гастамбиде, стоило ей только посмотреть на одиноко сидевшую в углу девушку. Может она правда просто хотела отдохнуть, а обыкновенное успокоительное были своеобразным криком о помощи и мольбой о безмятежности?       Заметив слегка обеспокоенный взгляд напротив, Моника тряхнула головой, заставив многочисленные кудряшки забавно подпрыгивать. Верно, сейчас неподходящее время для глубоких философских рассуждений. Она пришла сюда с конкретной целью и не собиралась так просто отступать, мысленно готовясь к борьбе с целой армией тараканов. Ведь эта девушка вряд ли довериться ей так просто.       ー Нам лучше поспешить, ー вновь зашептала Гастамбиде. ー Мой перерыв заканчивается через сорок минут и за это время нам нужно успеть вытащить из твоей ноги пулю. Так что пойдём. Сможешь встать сама?       Заложница ожидаемо недоверчиво обвела глазами решительное лицо напротив. Эта девушка добровольно хочет ей помочь? Несмотря на запрет «начальства» и её собственную явную неприязнь, блондинка сейчас стоит рядом с ней и терпеливо ждёт её решения. Попахивает жестоким надувательством…       Но почему-то она не хочет с ней спорить. Сейчас, глядя в эти прекрасные бойкие глаза, она не видит в них желания уколоть побольнее. Она видит сочувствие, понимание и… доброту? Нет, последнее явно бредовая иллюзия её помутневшего сознания. И всё же девушка не собирается дерзить и пререкаться. Может всё дело в хроническом недосыпе и усталости, а может она просто хочет ненадолго скинуть с себя маску уверенности. Скинуть и впустить в себя хоть немного чужого тепла.       Она неуверенно кивает и медленно поднимается с пола. На пробу делает несколько шагов и, судорожно выдохнув, цепляется за любезно подставленную руку. Идёт в сторону лестницы, облокотившись на хрупкое, но такое сильное плечо.       Эта девушка была намного храбрее доброй половины людей, встречавшихся в её жизни. Признаться честно, она сама не горела желанием вновь пересекаться с Палермо, а уж тем более снова с ним спорить. Возможно, потому что не знала, что ещё ему можно сказать, а, возможно, потому что не хотела подвергать опасности других. Не хотела видеть чужие страдания. Своих было достаточно, спасибо. Тем более страдания людей, ни к чему не причастных. Это была только её проблема и только её война. И она не хотела подставлять кого-то или втягивать в неё посторонних.       Но эта блондинка сейчас уверенно, но в то же время аккуратно ведёт её на второй этаж. Она заводит раненую девушку в одну из многочисленных комнат и помогает облокотиться на подлокотник дивана. Она не боится Палермо. Не боится возможных последствий. Он искренне хочет помочь.       — Тебе нужно снять комбинезон, — произнесла Моника и, заметив недоверчивый взгляд, добавила, — Так я точно смогу прооперировать тебя.       Вот и всё…       Девушка лишь плотнее сжала губы и нехотя кивнула, одним лишь взглядом попросив отвернуться. Моника понимающе кивнула и повернулась к аптечке. Ну, разумеется, она не скажет этого вслух. Ведь, помятуя о её недавних «геройствах», такая просьба может прозвучать как минимум странно. Но было что-то в её позе, лице, взгляде, что ставило нерушимый барьер между ней и грабителем. Что-то, что решительно отвергало любую мысль о том, что нужно раздеться.       «Хочешь сказать, что когда ты спорила с этим неадекватным, ты не понимала, что ради сохранения ноги и жизни придётся это сделать? — неожиданно проснулся внутренний голос. — Ты ведь знала, что рано или поздно покажешь им это. Так чего же ты стоишь? Ни с того ни с сего стало стыдно и неловко? Да брось, прошло всего лет пять с того момента, как мы добровольно это демонстрировали. Ничего не изменилось, что есть, то есть. Так что сейчас лучше всего подумать над оправданием, дорогуша».       Девушка растерянно прикрыла глаза и чуть подняла голову вверх, разминая затёкшую шею. Это должно было случиться. Просидеть в закрытом помещении с сотней людей и совсем себя не выдать было чем-то невозможным. И она, к сожалению, не смогла продержаться долго.       Медленно расстёгивая молнию, она бросала короткие задумчивые взгляды на кудрявую девушку, стоявшую к ней спиной. Интересно, как она это воспримет? Закричит и позовёт на помощь? Начнёт задавать вопросы? Или просто проигнорирует, ведь жизнь незнакомого человека не должна слишком сильно волновать её. В любом случае, она не собиралась делиться с этой блондинкой чрезмерным количеством личной информации. Она была милой и всё такое, но этого было недостаточно, чтобы броситься в её объятия. Желательно, конечно, свести любую информацию о себе к минимуму. И если та постарается сунуть свой очаровательный нос в эту пучину, она с удовольствием захлопнет перед ней все двери.       — Сейчас я сделаю тебе укол, ー с показательным спокойствием продолжала говорить Моника. ー Это, чтобы обезболить ногу, а потом…       Она обернулась, продолжая что-то говорить, и застыла, в смятении приоткрыв рот. Девушка стояла перед ней в футболке и нижнем белье. А на её теле узорами красовались уродливые шрамы. Казалось, что они действительно были нарисованы извращённой рукой психически неуравновешенного художника. Которому было мало хоста. Который перенёс свои больные фантазии, именуемые искусством, на человеческое тело. Они украшали её бёдра и руки, а из-под оставшейся одежды выглядывали менее заметные, но оттого не менее страшные увечья. Порезы, ожоги, даже пулевые ранения. Где-то они были едва заметными и блёклыми, где-то наоборот врезались в память отвратными бордовыми пятнами. Одни были короткими и слабыми, другие — длинными и почти смертельными. Некоторые расцветали на коже белыми зажившими лепестками роз, некоторые были готовы разойтись в любую минуту и обнажить старые шипы.       Но все эти шрамы не были самой страшной частью чужого образа. На левой руке, среди мелких крапинок разных цветов и размеров, тяжёло, но изящно блестела татуировка. Едкие, чёрные, как смоль, чернила складывались в лаконичную и жуткую надпись: МП-781.       Гастамбиде медленно переводила взгляд от одного шрама к другому. Казалось, что они вот-вот должны закончится, но за каждым из них следовал новый, более страшный и кривой. Это явно не то, что она ожидала увидеть.       Оторвавшись от слишком долгого «созерцания», она вновь вернула своему лицу серьёзное выражение и подошла к девушке. Она помогла раненой опуститься на диван и устроить ногу на нескольких подушках, а затем осторожно поднесла шприц к ноге. Заметив едва заметный проблеск страха в чужих глазах, Моника положила ладонь на предплечье в успокаивающем жесте и осторожно ввела обезболивающие. Девушка напротив слегка поморщилась, но говорить ничего не стала, лишь внимательно следя за тем, как она раскладывала всё необходимое на стуле.       ー Боишься уколов? ー с мягкой полуулыбкой спросила Гастамбиде.       ー Не переношу иголок, ー нехотя ответила заложница. ー Отношения с ними как-то не сложились.       Моника закусила щёку с внутренней стороны, мысленно коря себя за необдуманный вопрос. Стоило догадаться. Вряд ли кто-то в трезвом сознании станет набивать такие татуировки. Да и татуировки вообще…       На какое-то время между ними повисла сдавливающая неловкая тишина. Хотя, казалось, что она давила только на Монику. Ведь собеседница лишь прикрывала глаза и периодически морщилась, когда девушка задевала всё ещё чувствительную мышечную ткань. Ей как будто бы было всё равно. Всё равно, что она ранена, всё равно, что пулю из её ноги сейчас достаёт грабитель. Что в голове этого самого грабителя роились десятки вопросов, на которые было интересно и одновременно страшно получить ответы. Почему-то Монике казалось, что максимум, что она сможет услышать ー это язвительная шутка или снисходительное молчание. Что стоит ей постучаться в ворота, как перед ней возникнут непреодолимые препятствия. Но всё же любопытство было немного сильнее. Тем более выносить это тяжёлое, практически материально ощутимое молчание было физически невозможно.       — Когда Палермо стрелял в тебя, — начала блондинка и слегка запнулась, глядя в безразличные глаза собеседницы, — ты не стала отходить. Ты осталась на месте, а потом даже не вскрикнула. Почему?       Девушка отвела взгляд в сторону, ненадолго задумавшись. Её губы то и дело подрагивали, будто бы она смаковала заданный вопрос, чтобы окончательно распробовать и дать достойный ответ.       — Вы знаете его дольше меня, — медленно и чуть уклончиво произнесла она. — Но по тому, как он говорил, ходил, смотрел было понятно, что он не тот, кто оставил бы всё на самотёк. Он бы вернулся. И не факт, что при этом ситуация не стала бы хуже для окружающих и конкретно для меня.       Моника понимающе кивнула. Эта девушка не знала никого из них. Но она будто бы подмечала больше, чем остальные. Больше, чем могли увидеть остальные заложники и полиция. Она как будто была сторонним наблюдателем, знавшим всё наверняка. Как будто бы она была одной из них. Но даже сейчас между её общением с ней и с Палермо была огромная разница. Сейчас были холодная вежливость и отстранённое безразличие. Да, может быть она дерзила, но делала это без особого желания. Сейчас она была просто человеком, со своими переживаниями и проблемами. Тогда, несколько часов назад, её речь была осмысленнее. Она была веселее, интенсивнее, живее и… теплее что ли…       — А после выстрела? — вновь аккуратно спросила Моника.       — Что после выстрела?       — Ты не стала падать. Не стала кричать, стонать, плакать. Ты даже не пошатнулась. И не попросила помощи.       Девушка равнодушно пожала плечами.       — Это не самая большая проблема. Могло быть и хуже. А падать на колени перед грабителем, когда на тебя смотрят сотни пар глаз, было как-то не солидно.       — Он мог тебя убить.       — Мог, ー неожиданно просто откликнулась девушка. ー Но тогда бы у него были большие проблемы, не так ли?       Она замолчала на несколько секунд и потом также просто продолжила:       ー Он не собирался меня убивать. Просто припугнуть. Ему казалось, что я могу начать бунт или что-то типа того. Разрушить весь этот план. А ему такая перспектива не была по душе.       ー Ты не знаешь этого наверняка, ー запротестовала Моника. ー Он ничего не видел. О чём бы он не думал в тот момент, вероятность того, что он пристрелит тебя была слишком высока.       Девушка неожиданно улыбнулась и запрокинула голову, издавая звук похожий на судорожный смешок.       ー Если бы он был настолько глуп, его бы не поставили руководить всем этим. И даже если бы он всё-таки пристрелил меня… что ж, он сделал бы мне большое одолжение. По крайней мере мне больше не пришлось бы сидеть среди паники и духоты. Возможно, я наконец-то смогла бы полностью расслабиться.       ー Ты бы устроила бунт? ー неожиданно серьёзно поинтересовалась Гастамбиде.       В этот раз ей удалось удивить свою собеседницу. Девушка вернулась в вертикальное положение и с удивлением посмотрела на грабителя. В её глазах плясали не верящие и недоумевающие смешинки.       ー Кажется, вы пропустили ту часть моих слов, где я говорю, что хочу тишины и покоя. Мне нет дела ни до вас, ни до вашего ограбления. Чем быстрее вы закончите и уберётесь отсюда, тем быстрее все мы сможем вернуться к нормальной жизни. А если мы начнём возникать и буянить это затянется на неопределённый срок. Бунт ー это неоправданный риск и удел псевдосмельчаков. Как по мне легче просто молча просидеть всё это сомнительное мероприятие, чем пытаться что-то предпринимать.       ーТогда зачем ты заговорила с Токио, ー поинтересовалась Моника.       Девушка напротив неё замолчала и слегка напряжённо уставилась на неё в ответ. Видимо, она и сама не могла до конца объяснить, зачем полезла в эту заварушку.       ーЯ не знаю, ー честно призналась она. ー Мне просто хотелось, чтобы они перестали плакать…       И вновь в воздухе повисла неловкая пауза. Каждый в эту минуту думал о своём: раненая девушка пыталась понять, что так сильно повлияло на её безразличие, а Моника в очередной раз убеждалась, что её собеседница человечнее, чем кажется.       Нужно было лишь понять, что сподвигло её отказаться от природной человеческой доброты. Что заставило спрятать всё самое светлое в потаённые уголки её души. Обведя глазами очередную красную полосу на чужом бедре, Гастамбиде едва заметно кивнула. Да…ответ явно скрывался под слоем многочисленных страданий. Страданий, которые много лет хранились в тени и были аккуратно запечатаны уверенной рукой.       ーОткуда у тебя… всё это? ー решившись, спросила блондинка, взглядом указав на один из порезов.       ーО, это очень длинная и скучная история, ー с тоскливым весельем ответила заложница. ー И поверьте мне вам ни к чему это знать.       Этими словами она проводила невидимую черту. Показывала границы, которые не стоит пересекать. Напоминала о том, что они не подруги. Что между ними нет и никогда не будет доверительных отношений. Что одна из них ー беспринципный грабитель, а вторая ー «перепуганный» заложник. И что она совсем не хочет обнажать свою душу перед другим человеком. Да и перед любым человеком вообще.       ーТы сама это сделала? ー вновь тихо поинтересовалась Моника.       ー Некоторые да, а с некоторыми мне любезно помогли, ー также отстранённо ответила собеседница.       ーКак это произошло? За что с тобой…так? ーпрошептала блондинка.       — Что ж, иногда жизнь бьёт очень больно и оставляет шрамы. Вопрос лишь в том, что ты с ними сделаешь. Будешь каждый день оплакивать красоту своего тела или извлечёшь из произошедшего урок.       После этих слов Моника вновь заглянула в нарочито безмятежные и такие осмысленные глаза. Глаза, в которых читались разочарование и смирение. Заложнице действительно было всё равно на ограбление, грабителей, полицию и заложников. Но кроме всего прочего ей было абсолютно всё равно на себя. Она не ждала чуда от следующего дня, потому что когда-то кто-то заставил её понять, что чудес не существует. И как бы не протестовало изнывающее сердце, разум давил любые попытки возразить.       Когда-то кто-то надломил в этом человеке веру в лучшее. И потеря жизни, в которой не осталось места настоящему счастью, не казалась проблемой. Ведь сейчас он жил в безразличном ожидании завтрашнего дня. Такого же скучного и однообразного, как и все предыдущие. Жил…нет, скорее, существовал с едва полыхающим огоньком надежды в груди, мечтающим вернуть утерянную частичку души. Огоньком, который с каждым годом становился всё меньше.       — Вы жалеете меня, — скорее констатировала, чем спросила девушка, разрезая тишину стальными нотками своего голоса.       Гастамбиде нахмурилась и сосредоточилась на кровоточащей ноге в попытке скрыть тоску, волной накрывшую её сердце.       — Можете не отвечать, я вижу это в ваших глазах, — апатично произнесла заложница. Она откинулась на спинку дивана и устало вздохнула. — Вы отличаетесь от остальных.       Заметив на себе грозный и серьёзный взгляд, она поспешила уточнить:       — Я не имела в виду, что вам не подходит роль грабителя и вы здесь чужая. Вы просто видите чуть больше, потому что сами когда-то были на моём месте, не правда ли?       Молчание и секундное замешательство собеседницы заставило её слегка самодовольно кивнуть. Конечно же, она права.       — Вам известно, что такое трястись от страха, сидя на полу и ожидая, что каждый час может быть последним. Что такое пугаться каждого движения, каждого шороха и неистово желать всё исправить, изменить. Потому вы сейчас здесь, со мной, ковыряетесь в моей ноге, играя в доктора. И потому спрашиваете о шрамах. Пытаетесь забрать у меня часть боли. Потому что не хотите, чтобы кто-то испытывал страх и дискомфорт. Потому что хотите облегчить жизнь заложникам, заверить их, что всё будет в порядке. Потому что сами хотите верить, что всё будет в порядке. И сейчас, и когда вы отсюда выйдете.       Моника лишь плотнее сжала губы и слишком резко схватила со стула бинт.       — Вы принесли сюда эмоциональный груз, который съедает вас и того парнишку, Денвера, кажется.       Впившиеся в кожу ногти сигнализировали ей, что следующий шаг может стать последним. Что сейчас она лезет на опасную, запретную территорию. Забавно, ведь кто-то недавно сам заявлял о неприкосновенности собственных границ. А сейчас этот же человек беспардонно лезет в чужую душу, переворачивая всё на своём пути. Выглядит очень лицемерно. И за такое откровенное хамство можно было схлопотать по лицу. Но почему-то её это только забавляло, распаляя ещё сильнее.       — Он ходит за вами с самой первой минуты. Ходит и смотрит побитой собакой, хочет поговорить, но не знает, как выразить свои мысли. Потому что явно умом не блещет. А вы не даёте ему сказать ни слова. Потому что сами не знаете, что хотите услышать или сделать. Потому что вас пугает недосказанность между вами. И это вполне логично, я вас отлично понимаю. Но всё это сказывается на работе и на взаимоотношениях в команде. А ещё на вашей вере в то, что брак удастся сохранить.       В то же мгновение к горлу заложницы был приставлен скальпель. Что ж, это определённо бинго. Все эти переглядки, маленькие недомолвки и кольца на пальцах. Не трудно было сложить два и два. И всё же, возможно, ей стоило придержать свой длинный язык за зубами.       ーСкажешь ещё что-то и я клянусь, что проткну твою наглую глотку, ー воинственно прошипела Моника. Последнее чего ей хотелось, так это обсуждать собственную жизнь с этой…выскочкой? Так вот как рождается неприязнь.       — Вы не сможете, — снисходительно произнесла она, вразрез своим словам поглядывая на скальпель. — По крайней мере не сейчас. И не меня. Вы слишком добры. А ещё слишком запутались. Как и я, как и мы все здесь. Это место заставляет метаться и думать. Постоянно думать. И вы думаете о себе, своей жизни и том, что многое идёт под откос. Что в раю неожиданно начались проблемы. Но…       Она слегка наклонилась вперёд. Скальпель опасно упёрся в её горло и Моника инстинктивно отодвинула руку.       — Мне кажется, что вы справитесь, — неожиданно слишком доверительно сказала заложница. — Я даже могу утверждать это. Потому что вы не только добрая и понимающая. Вы сильная. Сильнее многих из тех, кто сидит сейчас там, в холле. В некоторых аспектах даже сильнее ваших товарищей. Ведь ваша сила не во власти или борьбе за неё. Не в язвительных речах и не в кулаках, нет. Она в вашей душе. В вашей доброте и в вашем умении слушать.       Моника недоумённо уставилась на собеседницу. Скачки поведения и настроения начинали настораживать и даже немного пугать. Может быть поэтому девушка не особо стремилась с кем-то разговаривать. Знала, что буквально через полчаса этот человек сбежит от неё, доведённый до отчаяния слишком резкой, но от того не менее болезненной правдой.       ーУ вас есть сила, о которой вы сами пока не догадываетесь, ー продолжила она, аккуратно беря блондинку за руку и опуская её. ー В нужное время она вам наверняка пригодится. Вы сильнее, чем сами о себе думаете. Попробуйте отпустить то, что не даёт вам раскрыться полностью. И дайте всему немного времени. Себе, Денверу, своим чувствам. Ему ー собраться с мыслями, себе ー обдумать и перебороть. Хотя это правильнее было бы сказать Денверу.       Губы девушки искривились в подобии улыбки. Она мягко сжала чужие ладони в примирительном жесте и подмигнула, заметив в чужих глазах прощение и намёк на благодарность. Да, она не может долго на неё злиться. Она слишком хороший человек. Человек, которого никто из них не заслуживал.       ーПолагаю, нам нужно заканчивать наши посиделки, ー с прежним спокойствием произнесла она, бросив взгляд на часы. ー Ваше общество мне, конечно, нравится гораздо больше, но боюсь кто-то из ваших коллег может не оценить этого.       Кудрявая девушка неожиданно опомнилась и, высвободив руки из некрепкой хватки, начала уничтожать улики недавно прошедшей «операции». Она суетливо сложила остатки бинта в аптечку и осторожно подняла благодарного «пациента» с дивана.       Так, молча и задумчиво, облокотившись на плечи друг друга, они спустились в холл, где всё также безмятежно спали заложники. Удивительно, какая блаженная тишина стояла сейчас во всём здании. Сложно было поверить, что буквально несколько часов назад, его стены содрогались от беспрерывного плача и шума полицейских сирен. Сейчас всё будто бы разом успокоилось, затаилось, затихло…       Опускаясь на своё уже явно законное место на полу, девушка ухватилась за руку собравшейся уходить блондинки.       ーСпасибо вам, сеньорита…       ーСтокгольм, ー с едва заметной улыбкой подсказала Моника.       В глазах напротив блеснули огоньки понимания и безудержного веселья. Но лимит язвительных комментариев был исчерпан. По крайней мере на сегодня.       ーСтокгольм, ー мягко повторила заложница. ー Спасибо за помощь. Кажется, вы только что спасли меня от жутких мучений.       Моника ничего не ответила. Лишь улыбнулась чуть шире и кивнула, беззвучно возвращаясь к лестнице. Возможно, эта девушка действительно немного неприятной и дерзкой. Но стоило снять хотя бы один слой защитной системы, как перед вами появлялись хитрые тёмно-зелёные глаза, наполненные пониманием и теплом. И даже если кто-то давным-давно растоптал её надежду на счастливую жизнь, она всё равно продолжала верить в то, что каждый из них достоин этой самой жизни. Она продолжала тайно, но всё-таки по-настоящему верить в людей.       Топот тяжёлых ботинок растворился в тишине ночи. Девушка невольно вслушивалась в него и едва заметно улыбалась. Она была благодарна Стокгольм за всё. За помощь, за понимание и за сочувствие, которого она избегала вот уже много лет. Закрывая глаза и погружаясь в сон, она думала о том, что завтрашний день будет куда лучше и легче. Да, определённо он будет куда проще и даже, возможно, счастливее.       И в этой безмятежной хрупкой идиллии лишь один человек едва слышно ворочался, удивлённый невольно (а может быть и специально) подслушанным разговором.