Я вижу т(с)ебя в т(с)ебе

      ーБлондинка.       Эти слова были словно отрезвляющая пощёчина. Да, если мозг одного странного человека не был обманут, то сказать то же самое о сотне других мозгов нельзя. Разумеется, отчаяние толкает на необдуманные поступки. И сейчас в сторону источника звука мгновенно метнулись три совершенно разных взгляда: заинтересованный и ликующий, напуганный и смиренный, раздражённый и отчаянный. Ведь кто-то из присутствующих действительно поверил в красивую аргентинскую сказку.       Палермо, как циркач, перекинул трость из одной руки в другую и медленно, рассматривая встревоженные лица заложников, двинулся вдоль нескончаемой шеренги. Словно выбирая, кого он сегодня отправит на эшафот. На его губах вновь появилась едва сдерживаемая дьявольская ухмылка. Ведь сейчас во всей этой неизвестности, в кромешной тьме вдруг вновь появился тонкий, едва уловимый запах победы. В самом конце забрезжил свет, а маленькие ангелы запели испуганным голоском, раздавшимся из толпы.       Он встречался глазами с испуганными, умоляющими, загнанными взглядами, с подрагивающими от страха ресницами и носами, с искривлёнными в ужасе губами.       Как всё-таки приятно почувствовать такие эмоции после столь долгого перерыва. Впитать их в себя, насытиться ими, восстановить силы после долгой упорной дуэли с одним-единственным человеком. Человеком, способным с достоинством смотреть ему в лицо. И как бы ему не было неприятно, как бы много негодования и раздражения не вызывала эта девушка, он должен был признать: без неё было бы невероятно скучно.       Веселье вновь бурлило в его крови, гордо вздёрнутый подбородок говорил об ощущении превосходства.       Это было близко. Он действительно был на грани провала. Она практически смогла победить его. Но вот среди всего это тошнотворного безумия появился островок, наполненный испуганной решимостью. Островок, спасавший его честь и возвращавший ему перстень власти. Островок, поверивший грабителю. Как наивно…       Обратив внимание на сжавшуюся за чьей-то спиной маленькую женщину, Палермо остановился и медленно повернулся к ней, надевая на лицо самую приветливую и милую улыбку. А вот и человек, которого стоило поблагодарить за спасение его чувства собственного достоинства.       Забавно, но эта женщина была полной противоположностью той, которая всё ещё не могла подняться с пола из-за нахлынувших растерянности и недовольства. Эта была хорошей и миролюбивой. Беспокойной и тревожной. Она была доброй. В её фигуре не было эпатажа. Не было надменности и вызова, наблюдательности и уверенности. Таких, которые были в раненой девушке. Таких, которые были в самом Палермо.       ーВы что-то знаете, сеньора? ー вежливо обратился он к вздрогнувшей заложнице.       ーВчера ночью блондинка приходила к ней, ー более чётко, но в то же время скромно и тихо произнесла она. ー Она помогла этой девушке подняться по лестнице, потом их не было около получаса. И потом они спустились и о чём-то говорили. От всего этого стресса я не могла нормально спать и потому всё это видела.       В воздухе на мгновение повисла тишина. Секунды перед чем-то страшным тянулись так долго, что в какой-то момент заложники начали настороженно переглядываться. В голове не было ничего: лишь пустота и звон. В ушах стучал пульс, застилавший шум беспорядочных мыслей. А ещё было мерзкое чувство тревожного подташнивания от то и дело скачущих эмоций. Как жаль, что их нельзя было просто вынуть и отложить. Чтобы отбросить волнение и проанализировать ситуацию. Чтобы забыть про страх и объективно взглянуть на вещи. Чтобы задушить чувство вины и переживания за чужую жизнь.       Девушка быстро стрельнула глазами в сторону стоявшей рядом с товарищами Стокгольм. И наткнулась на растерянный, полный осознания взгляд. Моника уже поняла, что не самые приятные последствия настигли её. Что сейчас в тишине здания разнесутся неспешные тяжёлые шаги Палермо. Шаги, которые будут похожи на стук молоточка судьи. Молоточка, который вынесет ей приговор.       Но в медово-ореховых глазах не было страха. Нет, в них было спокойствие и принятие. Она не могла исключать возможность того, что правда в какой-то момент выплывет наружу. Что аргентинец узнает о нарушенном приказе и решить высказать всё своё недовольство. Сдала бы её сама раненая заложница или слишком внимательный мужчина заметил бы отсутствие некоторых препаратов, Моника не знала. Однако она знала, что открывшаяся тайна может стать для неё последней. Может превратиться в смертельную инъекцию, которую ей под кожу с удовольствием введёт экзекутор. Личный экзекутор всей банды Дали.       ーБлондинка значит, ー задумчиво протянул Палермо. ー Интересно.       Он легко развернулся, потеряв всякий интерес к говорившей заложнице, и теперь также медленно шагал в сторону Гастамбиде. И вновь в его походке промелькнуло что-то кошачье. Что хищное и опасное. Казалось, что он вот-вот напряжённо поиграет лопатками, подбирая правильный угол, а потом наброситься на беззащитную жертву, безжалостно раздирая в клочья её бледную лебединую шею. Законы дикой природы? Нет, что вы, цивилизованного человеческого общества.       — Стокгольм, дорогая, это правда? — поинтересовался Палермо, остановившись рядом с девушкой. В его голосе звучали тяжёлые нотки, а в глазах плясали недобрые огоньки.       Моника подняла на него растерянный, слегка расфокусированный взгляд. Она смотрела на его лицо, но её мысли были явно за пределами этого банка. Возможно, они были рядом с домом, где она родилась и жила со своими родителями. Может быть, в городе, где она провела весёлые и даже, наверное, счастливые годы со своим мужем. А, может, в монастыре, где почувствовавший страх Цинциннати плакал, утыкаясь носом в одеяния монахинь.       ーДа, ー просто и без лишних эмоций ответила она.       Мужчина приподнял брови в притворном недоумении и усмехнулся, натянув на лицо маниакальную улыбку. Он сделал ещё несколько шагов и, не отрываясь от напряжённого лица девушки, вскинул в воздух левую руку, останавливая рванувшего заступиться Денвера. Пусть этот мальчишка только попробует. Он и так стал причиной отвратительного настроения, так ещё и подставил свою жену. Не удивительно, ведь он тот ещё придурок.       ーПризнаюсь, я ожидал чего-то такого, ー с притворной тоской произнёс он. ー Но я всё-таки надеялся, что твоё благоразумие будет куда больше, чем твоя жалость к этим людям. Что ж, здесь я видимо ошибся.       Аргентинец остановился на расстоянии вытянутой руки от всё ещё гордо державшейся блондинки и облокотился на свою трость, слегка склонив голову вбок.       ーТы же знаешь, что я не очень люблю, когда кто-то вносит корректировки в мой план без моего ведома, ーсказал он так, словно объяснял нашкодившему ребёнку, за что собирается поставить его в угол. ー Особенно такие корректировки, которые подрывают наш авторитет. Твои действия могут быть расценены как уклонение от прямого приказа и потворство бунтовщикам. А значит, я с полной уверенностью могу считать тебя угрозой для нас и для нашего дела. Из чего следует вполне логичный вывод…       Мужчина резким движением вытащил из кобуры пистолет и направил его на ещё больше растерявшуюся Монику.       ーЕсли есть угроза, её положено устранить любыми доступными методами.       Нет…       ーТвою мать, мужик, прекрати нести этот бред! ー отчаянно схватившись за голову, пробормотал Денвер.       ーЭто не бред, Денвер, ー ответил Палермо, не сводя глаз со своей цели. ー Если она помогает заложникам-бунтовщикам, то вполне может устроить бунт и сама. А я не могу этого допустить.       Нет-нет-нет!       ーНу всё, хватит с меня этого цирка! ー агрессивно произнесла Найроби, вскинув в воздух своё оружие. ー Если ты хоть пальцем её тронешь, Палермо, клянусь тебе, я с удовольствием прострелю тебе башку!       ーИ тем самым подпишешь себе смертный приговор. Себе и всем остальным. Вам без меня не выйти и вы это прекрасно знаете.       Это не может быть правдой. Нет… Нет, просто не может…       Девушка схватилась за голову в судорожной попытке унять нараставшую панику. Взгляд блуждал по огромному залу, цепляясь за незначительные бессмысленные детали. Мысли сталкивались друг с другом, превращая разум в раздавленный винегрет. Перед глазами стояли уверенное и гордое лицо Моники, отчаянное и перепуганное выражение лица Денвера, попытки Найроби успокоить своих коллег и отвратительные, смеющиеся бледно-голубые глаза. Глаза, смеющиеся над чужой беспомощностью и покорностью. Глаза, упивающиеся собственным триумфом.       Казалось, что Палермо употреблял чужие эмоции как наркотик. Он чуть глубже вдыхал носом воздух, когда чувствовал смятение и страх, прикрывал глаза от садистского удовольствия. Он словно вставлял иглу в вену и пускал в свой кровоток отчаяние и страдания людей, а после терял голову от неимоверного кайфа. Но стоило перекрыть поток веществ, как он становился раздражительным и нервным. Срывался на окружающих, морально давил на них, унижал, лишь бы вновь получить заветную дозу. И на своём пути к «удовольствию» он не гнушался покалечить пару-тройку судеб.       И сейчас на его дороге к «величию» лежала судьба Стокгольм. Даже не так, судьба Моники Гастамбиде. Прекрасной девушки, любящей жены и матери, самоотверженного и верного грабителя и просто очень доброго человека. Человека, который понравился ему ещё в монастыре, когда снисходительно улыбнулся на очередной глупый комментарий Денвера. Потому что он не был грабителем с рождения. Он стал им по нужде. Стал им во имя любви. В какой-то степени аргентинец понимал её и видел отблески понимания в чужих добрых глазах.       Но сейчас его это не заботило. Его не заботили протесты товарищей, не заботили их крики и угрозы. И не заботили эти понимающие глаза, наполненные отчаянной тоской и молчаливым принятием. Сейчас он должен поступить так, как требовали его личные планы. Он должен сделать это ради золота. Ради всеобщего успеха и безбедной жизни. Ради давно ушедшей, но оттого не менее болезненной любви. Потому что он ему обещал. И это обещание отзывалось в памяти родным смехом и чуть кривоватой ухмылкой. Ухмылкой, разрывающей остатки души на части, не оставляющей после себя ничего живого.       «Нельзя позволить ему сделать это! ー пронеслось в голове у заложницы. ー Да-да, я помню, что говорил о том, что не стоит лезть не в своё дело, но в какой-то степени ты тоже причастна к этому конфликту. Он неадекватный, но ты знаешь, что его можно сбить с толку. Можно ввести в ступор, сорвать эту маску пафоса и задержать хотя бы ненадолго. А там уже как пойдёт. Может остальные грабители успеют что-то придумать, остановить его, убить, я не знаю! Просто сделай что-нибудь уже!»       Девушка нервно провела пальцами по лицу, задержавшись на губах. Легко сказать действуй. Из-за бессонной ночи и событий, сменяющих друг друга с огромной скоростью, она не могла ухватиться ни за одну из своих многочисленных мыслей. Одни казались слишком абсурдными, другие слишком сложными, третьи не заинтересовали бы и трёхлетнего ребёнка. От внезапно нахлынувшего отчаяния, заложница едва слышно прорычала и согнулась от приступа тошноты. Она зарылась пальцами в волосы, царапая кожу головы в попытке сосредоточиться.       Вдруг в непроглядной ядовитой зелени джунглей показался едва заметный золотой блеск. Девушка замерла лишь на мгновение, разглядывая такой очевидный и такой простой ответ. Среди испуганных криков и агрессивных ругательств эта мысль была девственно-чистой и оттого примитивно-понятной. Она была тем самым ключом, обрамлённым огромным риском, но непременно ведущим к спасению. К возможному спасению всех участников конфликта. И сейчас оставался лишь один вопрос: почему это решение не пришло ей в голову раньше?       ーСтой! — крикнула девушка, вскочив со своего места. Она на секунду скривила лицо от неприятной боли. Но в ту же секунду отбросила мысли о ней и торопливо поковыляла в сторону недоумевающего Палермо. — Я сказала стой, мать твою!       Заложница немного нелепо размахивала руками в попытке удержать равновесие и придать себе чуть больше скорости. Она раскачивалась из стороны в сторону как неваляшка, но продолжала идти, пугая смотревших на неё людей нездоровым блеском в глазах и чрезмерно решительным выражением лица. Продолжала идти, ведомая лишь мыслью о спасении чужой жизни. Жизнь за жизнь. Как прозаично.       Наконец она «подбежала» к наблюдавшим за ней грабителям и повернулась лицом к аргентинцу, остановившись…между ним и Стокгольм. Девушка раскинула руки в успокаивающем жесте и немного присела, принимая защитную позу и не отрывая глаз от бледно-голубых огоньков напротив.       –Ты не можешь убить её, — торопливо произнесла она.       На мгновение вытянувшееся лицо аргентинца вновь приобрело насмешливо-надменное выражение. Он перевёл насмехающийся взгляд на стоявшую перед ним девушку. Как будто они в какой-то глупой мелодраматической комедии, ей-богу.       –С чего ты взяла, что не могу? — снисходительно поинтересовался Палермо.       –У тебя бы точно были проблемы даже из-за моего ранения. Которое не было смертельным. А теперь ты заявляешь, что спокойно можешь убить члена своей банды? Ты не настолько глуп, чтобы поставить под угрозу весь план из-за своей прихоти.       ーДорогая, во всей твоей героической речи нет смысла, потому что это не моя прихоть. Это моя обязанность ー защищать план. И потому я устраняю все возможные помехи. Поэтому отойди в сторону, если не хочешь получить ещё одну пулю. Хотя бы из уважения к Стокгольм. Уверен, она так старалась, когда оперировала тебя. А сейчас ты собираешься пустить коту под хвост весь её труд? Обещаю, я специально буду целиться туда же. Так что уйди и не мешай взрослым людям решать важные вопросы.       –Тогда стреляй, — не долго думая выпалила она.       Палермо замолчал, прервав свои нравоучения на полуслове. Он слегка опешил и, сведя брови к переносице, заглянул в полупустые глаза напротив, сам не понимая, что хотел в них увидеть: страх или же хоть каплю осмысленности.       –Что? ー сбавив обороты, переспросил он. В его голосе звучали непонимание и…озабоченность?       –Стреляй, — повторила она. — Только стреляй в меня. Я ведь могу устроить бунт. А значит тоже должна расцениваться как потенциальная угроза.       Аргентинец продолжал молча рассматривать искажённое решительностью лицо. Он пытался заглянуть дальше этой маски, погрузиться чуть глубже, увидеть истинный мотив чужих действий. Но вместо этого каждый раз натыкался на непроходимую стену. И это раздражало и интриговало одновременно. Он хотел узнать правду, узнать, что творится в голове этой девушки. Хотел понять, чем она не похожа на других заложников. Почему он сталкивается с ней снова и снова. Почему она не боится. Но ещё до дрожи в конечностях он хотел выставить её из банка или всадить пулю ей в лоб. Ради собственного внутреннего спокойствия.       ーСтокгольм нужна вам, чтобы выйти отсюда живыми, ー тем временем продолжала заложница, ー а меня даже никто искать не будет. Если тебе так хочется кого-то пристрелить, то пусть это буду я. Выгодная сделка для нас обоих, тебе не кажется?       Закончив говорить, она немного судорожно, но в то же время облегчённо выдохнула. Что ж, кажется, ей удалось удивить его. По крайней мере мужчина никак не реагировал на произнесённые слова и, задумчиво поджав губы, смотрел куда-то на прицел своего пистолета. В эти тяжело повисшие секунды слышались лишь прерывистое дыхание явно вымотанной девушки и тихие сбивчивые молитвы редких заложников.       ーЗачем тебе всё это? ー чуть тише, чем обычно, наконец поинтересовался Палермо. В его глазах плескались непонимание и недовольство.       Девушка замолчала, кажется обдумывая более правильный и ёмкий ответ. Удивительно, но аргентинец не язвил, не комментировал происходящее и не торопил её. Видимо то, что собиралась сказать заложница действительно интересовало и волновало его. А, может быть, он просто оттягивал тяжёлый и не самый приятный момент. Не так он себе представлял запугивание грабителей…       ーЭтот человек рискнул своей жизнью ради спасения моей, ー спокойно и слишком просто ответила заложница. ー Ради спасения той, которая этого не заслуживала.       Она повернулась в сторону неверяще мотавшей головой Стокгольм. Она не может. Она не должна… Заметив проблески ужаса на её лице, девушка лишь кивнула и улыбнулась. Улыбнулась широко и искренне. Так, как не давала себе улыбаться уже давно. Ведь такие эмоции были опасны. Да и кандидатов особо не было. Но сейчас она улыбалась так грабителю. Который насильно удерживал её в банке. Который ставил под угрозу все планы и ущемлял её права. И который несмотря ни на что увидел в ней человека.       А потому она попыталась вложить всё в эту мимолётную улыбку. Благодарность за помощь. Извинения за возможные страдания. Надежду относительно счастливого будущего девушки и абсолютное смиренное равнодушие по поводу своего. Первобытный страх перед смертью. Просьбу не сдаваться и не грустить. Отказ отойти с траектории выстрела. Безнадёжную веру в то, что всё ещё может закончиться хорошо для всех.       ーОна поставила под угрозу своё будущее, хотя знала, что может многое потерять. ー девушка на секунду замолчала. ー Я же ничего не потеряю. Возможно, даже выиграю кое-что от вашего поступка. Считайте этот жест платой за помощь и доставленные неудобства.       Закончив полную драматизма и простой истины речь, заложница гордо вскинула подбородок и уставилась на аргентинца из-под полуприкрытых век. Не только он здесь имеет право на пафосные тирады, полные ненужной загадочной помпезности и пёстрых лирических красок. И если ей всё-таки суждено схватить ещё одну пулю от этого человека, она сделает всё, чтобы подколоть его больнее и правдивее. Чтобы надолго остаться в его памяти назойливым воспоминанием. Своеобразный поцелуй напоследок, так сказать…       ーЧто ж, — медленно и как бы нехотя подойдя к девушке, произнёс Палермо. — Если это последнее желание, то на твоём месте я бы попрощался со всем, что тебе дорого.       ー Мне не с чем прощаться, — не отводя взгляд, ответила девушка.       Палермо медленно приставил пистолет к её груди и, несильно надавив, щёлкнул предохранителем.       ーВ таком случае, прощайте, сеньорита, ー спокойным голосом произнёс он и спустил курок.

***

      Каково быть мёртвым? Что ж, это…необычно… Сначала бросает в жар, а потом резко становится холодно. Кровь отливает от лица, делая его бледно-зеленоватым, конечности сковывает судорога и резко навалившаяся усталость. И тепло остаётся лишь в том месте, где из маленького чёрного отверстия, окружённого обожённой кожей, под давлением хлещет красная струйка. Ну как хлещет. С разной периодичностью стреляет в воздух. Немного жжёт в области выстрела.       Лёгкие спазмируют не в силах захватить необходимое количество кислорода. Сжимаются и разжимаются, горят и вызывают неприятное тянущее чувство в груди. И ты вроде бы пытаешься вдохнуть чуть глубже, но вместо этого выпускаешь наружу лишь хрипы и новые брызги багровой крови. Они пачкают зубы, рождая отвратительный запах, оставляют неравномерные капельки на щеках и губах. Глаза расширяются в непонимании и каком-то немом удивлении. Будто бы всё вокруг заставляет сомневаться в реальности происходящего. А потом всё потихоньку начинает расплываться. И всё за какие-то пятнадцать-двадцать секунд.       Сначала становится страшно. Мысли мечутся, бьются о стенки черепной коробки, поднимают тревогу и пытаются хоть что-то изменить. Закрывать глаза страшно, но веки почему-то становятся такими тяжёлыми. Очень хочется просто отпустить всё это и уснуть. От этой мысли так хорошо. И в груди разливается уже не раскалённая магма, но лёгкое тёплое молоко. Оно такое приятное. А ещё напоминает о детстве, о маме…       В какой-то момент паника в голове уступает место непонятному умиротворению. Становится ясно и как-то по-особенному чисто. Пусто, если можно так выразиться. И если даже остаются какие-то мысли, они кажутся такими неважными. Такими мимолётными и глупыми, по сравнению с неожиданно открывшейся величайшей возможностью. И уже нет сил бороться или что-то решать. Теперь уже точно можно сказать, что ты сделал всё что мог. И на лице появляется последняя благодарная улыбка. А потом пустота…       Только вот была во всём этом одна загвоздка: она не умерла…       Ясность и чёткость картинки окружающего мира начинала постепенно восстанавливаться. Дыхание медленно выравнивалось. Понимание отказывалось появляться в её голове.       Девушка перевела озадаченный, немного напуганный взгляд на стоявшего перед ней мужчину. Который всё ещё прижимал оружие к её груди.       Рассыпавшиеся мысли аккуратно и боязливо собирались воедино, раскрашивая яркими красками воспоминания последних нескольких минут. Что вообще она помнит? Помнит, как щёлкнул предохранитель. Помнит, как завизжали и заплакали заложники. Помнит, как за спиной прозвучал отчаянный крик «Нет!» в исполнении Стокгольм и как взметнулись вверх чужие пистолеты. И помнит, как закрыла глаза, запечатлев на задворках памяти суровое и печальное лицо Палермо.       А когда раздался предполагаемый выстрел, ей просто стало страшно. Как бы сильно она не хотела отдохнуть и как бы одинока не была, расставаться с жизнью в такой обстановке было…обидно? Да, наверное, немного обидно. А ещё до одури страшно. В теле просыпались давно забытые ощущения, а сознание подкидывало неприятные и ужасающие картины прошлого. Потому чувства были такими яркими. Такими знакомыми…       И только сейчас в голове появилось осознание: выстрел был слишком тихим для настоящего. Слишком бесшумным и мягким. Он, скорее, напоминал толчок, лёгкий удар в грудь. Неприятный и болезненный, но, тем не менее, не смертельный. Служил для того, чтобы, скорее, припугнуть, чем убить. Припугнуть…       Девушка шокировано свела брови к переносице и попыталась заглянуть в совсем недавно посмеивающийся глаз. Бледно-голубой глаз, который теперь был затянут дымкой задумчивости. Он, не отрываясь, смотрел на неё, и в его взгляде были понимание, горькая насмешка и…своеобразное извинение. Видимо, это поучительное представление было предназначено не для неё. Видимо, он не хотел убивать, лишь вновь показать, у кого в руках находится символ власти. Да и вся власть в целом. Показать, что не прощает проступки, непослушание и самодеятельность. Только вот она снова испортила ему все планы.       Тем временем Палермо, словно вынырнув из недолго транса, слегка растерянно улыбнулся и, подняв правую руку в воздух, лёгким и изящным движением потряс пистолетом. Лица окружавших их грабителей меняли выражения с ошарашенного осознания на гневное негодование. Ведь такой звук мог означать только одно.       ーПистолет не заряжен. ー с чрезмерной для сложившихся обстоятельств простотой произнёс аргентинец.       «Конечно… ー пронеслось у неё в голове. ーОн знал, догадывался изначально, что кто-то из них нарушит его приказ. Ведь человеческие чувства и сострадание куда сильнее чужого самодурства. Он понимал это. И был готов пресечь непослушание этим глупым фокусом с пустым магазином. Он бы смог довести всех заложников до отчаяния, а грабителей ー до ненависти к самому себе. Но ему же абсолютно плевать на чужое отношение. Лишь бы никакие помехи не навредили плану. Оставалось только понять, кому угрожать. Он надеялся, что я сдам ему грабителя. Надеялся, что я поступлю в этой ситуации как любой адекватный человек. И теперь, после всего этого, он понимает, что я не буду действовать в соответствии с его планами. Что ж, не только он сегодня раскрыл большинство своих карт…»       Аргентинец медленно опустил пистолет и вновь вложил его в кобуру. На его лице читалось недовольство и лёгкая досада. Разумеется, никому не нравилось, когда на идеальной фотографии внезапно обнаруживался незнакомый человек.       Ты отстроил композицию, подобрал освещение, выбрал день и разыграл всё слишком идеально, а он вульгарно и беспардонно ворвался в маленький оазис и принёс с собой смуту и хаос. Ну…теперь по созданию странных хаотичных ситуаций у них ничья.       Подставная казнь была слишком неожиданной. Настолько, что заложники продолжали испуганно жаться друг к другу, недобро переговариваясь, а члены банды неверяще сжимали в руках автоматы. В холле банка Испании висела внезапная тишина. Тишина, рождавшая огромное количество вопросов. Было ли это запланировано или мужчина в последний момент опустошил магазин? Пристрелил бы он кудрявую блондинку или ограничился бы угрозами? Что остановило его от настоящего выстрела? Что связывало лидера грабителей и раненую молчаливую заложницу? Что было между этими двумя на самом деле? Забавно, но на последний вопрос не мог ответить никто из этого странноватого безумного дуэта.       Первой от всеобщего шока очнулась Найроби. Она опустила автомат и, недобро сверкнув тёмными глазами, стремительно подлетела к Палермо. Девушка агрессивно схватила его за локоть, заставив мужчину прекратить безмолвную дуэль взглядов и посмотреть на неё.       ーЧто это только что было? ー прошипела она прямо в безразличное лицо аргентинца. ー Пистолет всё это время был разряжен?       Палермо лишь безучастно пожал плечами и паскудно улыбнулся.       ーЯ думал ты поняла это как только я щёлкнул предохранителем. Вы же здесь мните себя гениями во всех областях, в том числе и в оружии.       Девушка злобно впилась тонкими пальцами в чужую руку и чуть наклонилась вперёд. Её взгляд не предвещал ничего хорошего, но, кажется аргентинца это не только не пугало, но и совершенно не заботило.       ーПрекрати паясничать. Ты знаешь, что моё терпение уже на исходе. Что это был за цирк с угрозами, с игрой в Бога и вершителя судеб, а главное с ненастоящим выстрелом в человека? Ты собирался провернуть это всё с Моникой, сукин сын?       ーС любым, кто бы оказался причастен к нарушению моих приказов. ーспокойно ответил Палермо. В его глазах плескались недовольство и предостережение. Ещё одна претензия и он тоже опустошит свой запас грязных словечек.       ーКаких приказов, а? Приказа оставить раненого человека истекать кровью и страдать от боли? Ты в своём уме? Мы должны оберегать этих людей, ониーнаша защита, а ты предлагаешь палить в них за каждую просьбу? Да ещё и дважды! О чём ты вообще думал?!       ーО том, чтобы защитить ваши задницы и то, зачем мы сюда пришли, ー злобно процедил аргентинец, вырывая руку из цепкой хватки. ー Что с вами такое?! Я что один забочусь об успехе операции? Если забыли зачем мы здесь, то я с удовольствием напомню. У нас две цели и пока мы даже наполовину не приблизились к выполнению обеих. И как вы знаете выхаживание раненых выскочек в эти планы не входило. Так что вам лучше заткнуться и вернуться к своей работе.       Найроби сделала несколько шагов назад и, раздосадовано хмыкнув, пробормотала недовольное «Придурок». Палермо лишь ухмыльнулся на дерзкий комментарий и приподнял голову в доминирующем жесте.       Он знал, что девушка не видит в нём авторитет. Знал, что она совершенно не согласна с его методами и хотела бы видеть во главе ограбления Токио, а не сексиста, презирающего женщин. Но откровенно говоря ему было всё равно. Такие слова уже давно не задевали его. Он привык к оскорблениям и переносил их со стойким безразличием. И плевать, что по вечерам он задавался вопросом как земля всё ещё терпит такого ублюдка. Почему ещё не было какого-то несчастного случая, убившего бы его и освободившего людей от его общества. Возможно, всё дело в обещании. Обещании, которое не давало судьбе забрать его душу в адский котёл раньше времени. Раньше выполнения возложенных на него обязательств. И если дело было всё-таки в этом, он не собирался так просто сдаваться. Даже если для исполнения мечты придётся пожертвовать непродолжительной дружбой и собственным именем. ーНадо же, посмотрите, ー неожиданно произнёс раздавшийся в тишине гадкий слащавый голос. ー Кажется наш любимый сладенький одноглазый пидорок не может справиться со своими подчинёнными. Какое отвратительно жалкое зрелище.       И вновь фраза, брошенная с намерением привлечь внимание, приостановила ход времени в национальном банке Испании. Но если предыдущие попытки заговорить были вызваны откровенной нуждой и первобытным страхом, то эта была пропитана отвращением и язвительностью. И если в прошлые разы с грабителями говорили девушки, то в этот слова были полны грубости и прямой издёвки, свойственных только мужчинам.       Заложница, начинавшая приходить в себя, вновь застыла и неосознанно напрягла мышцы. По спине пробежала волна мурашек, заставляя сердце взволнованно трепетать. Глаза невольно заметались, перепрыгивая с одного взволнованного лица на другое в поисках очередного раздражителя. Раздражителя, который парочкой слов подписал себе смертный приговор.       Что это было? Кто это сказал? Зачем он это сделал? Вопросы крутились в голове, в то время как пальцы неприятно покалывало. Казалось, что они были идентичными, ведь мимика и жесты остальных заложников были пропитаны такими же сомнениями и тревогой. Каждому из них казалось, что говоривший был либо идиотом, либо сумасшедшим. Ведь ни один человек, находящийся в здравом уме и сознании, не решился бы высказывать такое лидеру грабителей. Тем более после того, как последний успел провернуть не слишком удачное представление и поссориться со своими коллегами. Может быть, если очень хотелось, своё мнение можно было выразить позже. Но даже порядком остывший и весёлый аргентинец не гарантировал смельчаку целые кости после своеобразной дерзости.       И всё же нелицеприятная характеристика была высказана. Теперь она висела в воздухе тяжёлым молчанием. Словно десятитонный груз, она припечатала к земле, не давая трезво соображать. Как внезапный выстрел в воздух, привлекала внимание и, как продавец на турецком рынке, не отпускала просто так. А ещё она била с ужасающей точностью. Била на поражение, попадая в страхи, переживания и сомнения. Задевая тончайшие струны чужой души, что так надёжно и бережно прятались от посторонних любопытных глаз. Струны, жестоко вытащенные на всеобщее обозрение и оплёванные. Оплёванные, растоптанные и изуродованные беспринципным животным.       И среди всеобщего непонимания и смятения был лишь один человек, кажется совершенно не смущённый происходящим. Во всём этом водовороте сотен настороженных и напуганных глаз была лишь одна пара надменных и жестоких. Среди бледных лиц было лишь одно, горевшее явным превосходством и садистским удовольствием. Лицо человека, решившего вновь подбросить дров в огромное кострище утихавшего конфликта. Лицо Сесара Гандии.       Охранник сидел на полу, развалившись настолько, насколько позволяли пристёгнутые наручниками руки. Он самодовольно скалился, бросая в сторону притихшего аргентинца полные брезгливости и злобы взгляды. Кажется, он был чрезвычайно доволен своей выходкой. Доволен, что смог задеть грабителя за живое. Доволен всеобщим вниманием и тем, что наконец-то представилась возможность вступить в эту «весёлую» игру.       Девушка бросила агрессивный взгляд в сторону мужчины, а после быстро перевела его на Палермо. Злость и недовольство в мгновение испарились, стоило ей увидеть опустошённую задумчивость в бледно-голубых глазах. Аргентинец, до сих пор не вымолвивший ни слова, продолжал бездумно пялиться на мраморный пол. На его лице не отражалась ни одна эмоция, лишь иногда проскальзывал намёк на напряжённый мыслительный процесс. И теперь уже девушке было впору задавать вопрос о том, что же происходит в голове визави.       Наконец Палермо оторвался от увлечённого изучения причудливого узора и поднял взгляд на настороженного и немного взволнованного человека перед собой. Он медленно вложил пистолет в кобуру и неосознанно кивнул головой, слегка надув губы.       Он выглядел…растерянным? Нет, скорее разочарованным и расстроенным. Кажется, чего-то такого он и ожидал от Гандии. Но одно дело предполагать и надеяться, что этого не произойдёт, а другое ー слышать в свой адрес самые нелицеприятные слова. И всё же видеть едва заметную тоску в бледно-голубом море было как-то…неприятно?       Девушка тряхнула головой и непонимающе свела брови к переносице. Что это за мысли такие? С чего бы ей должно быть некомфортно из-за чужих негативных эмоций? Её учили, что чужие эмоции ー чужое дело и лезть на эту радиоактивную территорию чревато огромными последствиями. Тем более, если эти эмоции принадлежали человеку, хотевшему тебя убить.       Но сейчас, пытаясь поймать чужой взгляд, она понимала, что в груди пылало тянущее чувство подавленности. Оно обвивалось вокруг шеи и затягивала вокруг неё узел, не лишая кислорода до конца, но и не давая нормально дышать. Оно сплеталось воедино с состраданием и пониманием, не позволяло насладиться казалось бы такой долгожданной победой. Возможно, потому что она понимала, что это не её победа, а, возможно, ей было просто обидно. Обидно, что кто-то смог понять Палермо и добраться до него раньше, чем она. Обидно, что в ход шли отвратительные и откровенно низкие оскорбления. Обидно за аргентинца.       И всё же чувства, горевшие в груди, были какими-то не такими. Он было словно чужими. Словно это были не её чувства, а чувства мужчины, стоявшего перед ней. Он как будто делился с ней частью эмоций. Как будто знал, что она почувствует и поймёт. Что не откажет и впустит в свою душу. Что разделит вместе с ним один из редких моментов полного отчаяния.       Это были отрешённость, уязвлённые гордость и самолюбие, едва ощутимая неполноценность и ярость. Злобная и бордово-чёрная она нарастала с каждой секундой, вытесняя из головы все здравые мысли. Оставляя лишь животные инстинкты: отомстить обидчику, отобрать заслуженную территорию и раз и навсегда показать всем, кто здесь по-настоящему главный.       Аргентинец слегка откинул голову назад и, всё-таки столкнувшись с настороженными тёмно-зелёными глазами, понимающе улыбнулся. Он знал, что она догадалась. Иначе быть не могло. По какой-то причине она частенько расшифровывала едва заметные подсказки и подходила всё ближе и ближе к заветной дверце. Дверце, за которыми хранились его скелеты. Он привык скрывать их и показывать людям лишь маленькие частицы. Обычно, все они пугались или разочаровывались раньше, чем успевали дойти до первого действительного стоящего испытания. Но эта девчонка продолжала упрямо спотыкаться и подниматься. И, откровенно говоря, где-то в глубине души аргентинцу это очень льстило.       От слегка печальной, но решительной улыбки, по спине заложницы, словно электрический импульс, пробежали страх и осознание. Он собирается идти к Сесару. Он собирается говорить с ним и, кажется, собирается убить… На лице неожиданно выступила гримаса испуга и растерянности. Нет…неужели он поддастся на провокацию? Неужели станет жертвой своей же манипуляции? Неужели не включит режим драматического актёра и не уйдёт от этого конфликта одной очень колкой и ёмкой репликой? Этого просто не может быть! Не может ведь? Девушка неосознанно подалась вперёд и, немного приподняв правую руку, одними губами прошептала: «Не делай этого. Не надо…». Однако на эту отчаянную просьбу аргентинец лишь печально усмехнулся. Он натянул на лицо самую довольную и расслабленную улыбку и медленно повернулся в сторону Гандии. Конечно, он знал, кто говорил. Конечно, он знал, что этот человек не сможет слишком долго сидеть с закрытым ртом. Знал, что при любой представившейся возможности нужно выставлять этого урода из банка. А если бы он остался нужно было накачать его наркотиками и бросить где-нибудь в подвале. Жестоко ー упрекнут его люди. Безопасно ー безразлично ответит он.       Но Серхио был против. Он не хотел никого убивать, не хотел делать одного человека «особенным» и не хотел нарушать чуть больше человеческих прав. Однако он забывал, что Гандия не человек. Он зверь, воплощение самого дьявола. В его голове было лишь желание причинять людям боль. И если аргентинец делал это с помощью слов и язвительных шуток, то охранник использовал менее миролюбивые способы. Он жаждал крови и был готов пожертвовать несколькими каплями своей, чтобы после полностью обескровить свою жертву. Выпить красную жидкость, смакуя её, как дорогое вино, и стать последним воспоминанием человека перед смертью. Жуткое желание…       И всё же жертв нужно выбирать тщательно и аккуратно. Даже нежно в какой-то степени. Это…как выбор любовницы. Ведь время, проведённое с перепуганным человеком, должно доставлять удовольствие. Ненормальное, садистское удовольствие. И, стоит сказать, что Палермо не был такой жертвой. Он, скорее, был охотником. Охотником, который выискивал собственную добычу. И если жертва не могла противостоять обидчику, то охотник мог. Он без особого сострадания мог вогнать в грудь бездушного вампира огромный тупой кол, лишь бы продлить «сладкие» мучения своего соперника. Поэтому злить охотника было нежелательно. Нежелательно и привлекать к себе лишнее внимание. Особенно путём оскорблений. Что, собственно, и было проигнорировано Гандией. Ну что тут скажешь? Решение тянет на пять баллов по всемирно признанной шкале идиотизма.       Наконец Палермо остановился в паре десятков сантиметров от Сесара. Он обвёл начальника службы охраны пренебрежительным взглядом из-под полуприкрытых век, наполненным откровенным отвращением, а затем язвительно улыбнулся и спокойно спросил:       ーТы что-то хотел мне сказать, дорогой?       ーЯ тебе не «дорогой» ー огрызнулся Гандия. Он дёрнулся вперёд в попытке атаковать, но лишь едва слышно погремел наручниками.       ー А если ты в добавок ко всему ещё и глухой, то я повторю. Мне тошно и противно смотреть на то, как шайка каких-то отбросов пытается строить из себя хозяев жизни.       Аргентинец ничего не ответил и лишь коротко усмехнулся. Неожиданно он вздёрнул нос и, прикрыв глаза, медленно покрутил головой из стороны в сторону, старательно принюхиваясь.       ー Как ты мог заметить, я не очень хорошо вижу. Поэтому я стараюсь развивать другие чувства. И сейчас я чувствую, что отсюда исходит какой-то негатив, ーнеспешно, словно читая мантру, произнёс Палермо. Его веки были всё также опущены и его откровенное насмехательство выдавал лишь едва заметный трепет длинных ресниц. ー Чувствую какое-то неуважение. Поверь, мы должны быть терпимее друг к другу. Ведь сейчас мы одна семья.       Услышав эти слова, девушка, всё ещё наблюдавшая за происходящим из-за спины Палермо, нервно и едва слышно хохотнула. Да уж, кому как не аргентинцу читать лекции о спокойствии и терпимости…       ーА мне плевать, ー также агрессивно и вальяжно отозвался Гандия. ー Я не собираюсь подчиняться недалёкому идиоту, цыганке и продавщице арбузов и, разумеется, тупому латиносу.       Ошибка. Очередная ошибка и неосторожность. Очередная попытка надавить на больное, кажется, задела что-то слишком личное. Она задела происхождение. И каким бы тяжёлым не было детство Палермо, он любил «родные» аргентинские трущобы. Он гордился тем, что был рождён южноамериканцем, что появился на свет в стране, чей гимн гордо звучал: «En Unión y Libertad»(Союз и свобода). И несмотря на то, что, порой, это национальное обещание не выполнялось, он любил Аргентину. За всё, что она ему дала. За жизнь, за опыт, за то, что он сумел стать тем, кем являлся сейчас. Возможно, это была не лучшая версия Мартина Берроте, но для него она была единственно правильной. А потому сейчас на лице Палермо медленно расплывалась недобрая улыбка.       ーИзвини, но мне кажется, что я тебя не расслышал, ー с поддельными наивностью и раскаянием произнёс он. ー Ты не мог бы повторить?       ーЯ сказал, что не собираюсь уважать и слушать какого-то сукина сына, кривого латиноса и гнойного мерзкого пидора, ー медленно, словно смакуя каждое ругательство, выплюнул Гандия.       На секунду в банке повисла тишина. Заложники и грабители переглядывались каждый со своими товарищами. Кажется, в здании не было ни одного человека, не понимавшего, что сейчас может случится катастрофа. Катастрофа, которая впоследствии унесёт парочку жизней.       Палермо, однако, продолжал молчать и самодовольно ухмыляться.       ーКривой латинос… ー наконец произнёс он, словно пробуя эти слова на вкус. Мужчина лёгким изящным движением подкинул вверх трость и любовно посмотрел на круглый набалдашник. ー Кривой и латинос… ー вновь повторил он.       Аргентинец слегка покачал тростью в воздухе. Девушка, стоявшая за его спиной, отчётливо видела, как под плотной тканью красного комбинезона перекатывались напряжённые мышцы. Она чувствовала, как он ухмылялся жестокой, но в тоже время оскорблённой улыбкой. Она слышала, как сладко и медленно он говорил. И все эти факты в своей совокупности приводили лишь к одному исходу:       ー Да, я латинос, всё верно. Но немецкой школы. Берлинской. ー неожиданно быстро протараторил Палермо и, замахнувшись тростью, опустил её вниз со стремительным угрожающим свистом.       Звенящий звук заставил нескольких заложников вскрикнуть. Моника, кажется пришедшая в себя, попыталась успокоить настороженных, напуганных людей. Найроби свела брови к переносице и посмотрела в не менее напряжённые глаза Денвера, который нервным движением провёл ладонью по лицу. Девушка, неосознанно сделавшая шаг вперёд, ошарашенно выдохнула и прикрыла глаза. Мужчина не попал. Он ударил по столу, к которому был пристёгнут охранник. Он промахнулся. Переглянувшись с темноволосым парнем, заложница скопировал нервное движение рукой и едва ощутимо сжала пальцами нижнюю губу. Может, это и хорошо, что он промахнулся? Если бы он попал, то уже не смог бы остановиться.       Но расслабляться было слишком рано. Ведь если кто-то надеялся, что аргентинец успокоится и отступит после первого удара, то они не знали, с кем имеют дело.       –Обожаю пиньяты, — с каким-то бешеным и фанатичным выражением лица произнёс Палермо. Он замахнулся вновь и, слегка изменив траекторию, с силой опустил своё импровизированное оружие вниз. Попадая по лицу Гандии. Оставляя на нём широкий кровоподтёк…       Он продолжал махать тростью и беспорядочно бить охранника по всему телу. Его глаза от напряжения и злости в буквальном смысле налились кровью, окрасив ею бледно-голубую радужку. Не оставив ни на намёка на этот нежный и холодный цвет.       Капилляры полопались, зрачок неестественно расширился. В этих глазах не было ничего человеческого. Только всепоглощающая чёрная дыра, впитывающая страдания людей вокруг. В них пылали бешенство и ярость, желавшие как можно быстрее отомстить обидчику и стереть его с лица земли, оставив в память о нём лишь горстку пепла. Это был уже не Мартин. Это был даже не Палермо. Это был агрессивный, доведённый до крайней степени отчаяния человек. Человек, который всеми силами пытался удержать свой авторитет. Человек, который не хотел показывать людям то, что чувствовал на самом деле. Который боялся этого.       Все звуки смешались в единую звенящую какофонию. Плач и истерические всхлипы заложников отражались от стен и раздражали барабанные перепонки, разрывая их на части. Слова и жесты Моники, которая правда пыталась оградить людей от надвигающегося смертельного вихря. Она говорила с надрывом, бросая на окружающих уверенные и успокаивающие взгляды. Вот только её тонкие изящные руки продолжали изредка подрагивать, выдавая её собственное беспокойство и готовность к самому худшему исходу.       Палермо же кричал что-то нечленораздельное, постоянно срываясь на ругательства и проклятья. Он истерично и хаотично размахивал руками, шатаясь сильнее после каждого нанесённого удара. Замах, тяжёлое дыхание, удар и боль. Боль, с которой разбивались последние частички самообладания и человечности.       Казалось, ещё несколько секунд и неизбежно случиться один из возможных исходов: либо аргентинец до смерти забьёт неугодного ему человека, либо он свалиться на пол без сил и в ход пойдут кулаки и коротко стриженные ногти. О да, он готов стереть эту мерзкую нахальную улыбку любыми способами. Даже если в процессе придётся привести соперника к настоящей безудержной агонии. В конце концов, именно по его вине Палермо сейчас не может нормально видеть. Око за око. Жизнь за жизнь, сука.       Но вот во всём этом водовороте страха и ненависти, которые были настолько реальны, что сдавливали лёгкие чугунными тисками, послышался едва различимый крик Найроби. Она что-то говорила Денверу в приказном тоне, а парнишка рассеянно кивал и бросал в сторону разгорячившегося товарища настороженные и тревожные взгляды. Видимо, у девушки, вышедшей из оцепенения, всё-таки появился какой-то план. Который нужно срочно воплотить в жизнь. Иначе будет поздно…       Наконец, Денвер решительно сжал губы и рванулся к продолжавшему бушевать аргентинцу. Он резко обхватил его поперёк груди и, прикладывая огромные усилия, попытался оттащить его от полуживого охранника. Он чертыхался, просил мужчину успокоиться и быть чуточку благоразумнее. Говорил, что Гандия не заслужил таких усилий и страданий. Но Палермо сопротивлялся. Он продолжал кричать и не слушал беспорядочно тараторившего парнишку. Не-е-ет, он ещё с ним не закончил. И какому-то тупому Денверу его не остановить…       Неожиданно его взгляд стал более осмысленным. Он что, только что назвал Денвера тупым? Он не сказал это вслух, разумеется, но…он же так подумал, верно? Он повёл себя так же, как и тот человек, которого он так жаждал истребить. Целью всей этой показной экзекуции было показать, что никто не смеет так общаться с его людьми. Никто не может оскорблять их. Кроме него. Но даже у него были границы допустимого, того, что он никогда не высказывал вслух. И никогда не высказал бы. Или всё-таки сказал бы?       Что же это значит? Он не лучше этого Гандии? Ведь в глубине души он был согласен, что Денвер не отличался особым умом. Но разве это было правильно? Можно ли сойтись во мнениях с человеком, которого ты избивал пару минут назад? Можно ли стать с ним друзьями? Можно ли иметь с ним одинаковые взгляды на жизнь?       Палермо едва заметно нахмурился и тряхнул головой. Нет, они с ним совсем не похожи. Они совершенно разные и это очевидно. Он может позволить себе колкую остроту, за которой бы не скрывалось ничего злобного и агрессивного. Слова ради слов. Чтобы развеять скуку. Но в словах мужчины перед ним было откровенное и слишком явное желание навредить. Сделать больно физически и морально. Аргентинец ー манипулировал, Гандия ー уничтожал.       Агрессивно выпустив воздух из раздувшихся ноздрей, мужчина с отвращением поджал губы и попытался вывернуться из чужих «объятий». Он не слышал ничего вокруг себя и лишь отдалённо осознавал, что Гандия продолжал что-то кричать ему вслед. Что-то по типу «Давай, бей!» или «Ну же, убей меня!». А он кричал что-то в ответ. На мышцы резко навалилась сильная усталость. Он очень хотел уйти. Просто уйти оттуда. Убежать, скрыться, выпустить пар так, чтобы он не обжёг кого-нибудь ещё. Но, кажется, у его коллег было другое мнение на этот счёт.       Найроби и Денвер продолжали тащить его в сторону комнаты связи. Одному Богу известно, что они собирались там найти или сделать. Проводив их сдержанным растерянным взглядом, девушка тревожно вздохнула и подумала:       «Лишь бы никто из них не наделал глупостей…»       ーЧто это за херня сейчас была, мужик! ー рассерженно крикнул Денвер, толкая Палермо в грудь. Аргентинец ничего не ответил, лишь грузно приземлился на кресло и растянул губы в кривоватой ухмылке. ー Он ненормальный! Он совершенно неуправляемый!       Последние слова он адресовал уже Найроби. И по лицу девушки казалось, что она была абсолютно согласна со своим другом.       ーСвоей дебильной выходкой ты опустил нас до уровня Талибана! ー злобно закричала она прямо в лицо мужчине. ー Что ты пытался этим доказать? Свой авторитет? Избивая парня, который связан, и приставляя незаряженный пистолет к груди уже и так искалеченной тобой девушки? Никто кроме подонков этого не делает!       ーДавай, развяжи его и пусти меня к нему! Я одной левой ему бока наломаю! ー взвился раздражённый Палермо.       ーИ этого психа Профессор над нами поставил?! Его самого лечить надо, он больной на всю голову! ー выплюнул Денвер и отвернулся.       ーНет-нет-нет, послушай меня, Палермо, здесь действуют чёткий план и строгие правила, которые установил Профессор. Он здесь командует. И если ты думаешь, что я закрою глаза на то, что ты систематически издеваешься над заложниками, поверь мне, это не так. Я доложу Профессору о том, что ты чуть не убил уже двоих!       ーИ где же ваш обожаемый Профессор, а? ー с издёвкой спросил Палермо. Он вальяжно развалился на кресле и закинул одну ногу на подлокотник. ーПочему-то он всегда в стороне. Почему-то его никогда нет рядом! ー Он вскочил со своего места и выхватил у Денвера трость. ー Пусть поднимет руку тот, у кого символ власти! Вот он ー у меня! А посему командую здесь я. Я здесь командую!       Мужчина замолчал и, тяжело дыша, медленно переводил окровавленный набалдашник с одного члена банды на другого. Грабители настороженно наблюдали за ним, Найроби выставила вперёд руку в защитном и успокаивающем жесте. Им не нужна ещё одна война. И не нужен очередной конфликт. Им жизненно необходимо, чтобы аргентинец успокоился.       ーЯ кое-что объясню тебе по поводу законов, которые тут действуют ー медленно произнёс Палермо, не сводя бушующий взгляд с лица девушки напротив. ー Если хоть какой-то ублюдок откроет рот, чтобы оскорбить кого-то из членов банды, если хоть кто-то попытается дискредитировать моих людей и подтолкнуть их к необдуманным действиям, я ему башку оторву. К тебе это тоже относится, чертовка.       Денвер неосознанно поджал губы и бросил виновато-напряжённый взгляд на Найроби. Непонятно откуда взявшийся Хельсинки едва заметно кивнул и уставился в пол. Им не нравился Палермо. Они его не выносили. За его эгоизм, заносчивость и ощущение собственного превосходства. Они всей душой не переносили его методы. В их головах всё ещё стояли картинки отчаянно-решительного лица девушки-смертника и окровавленного лица Гандии. Но парировать было нечем. К огромному сожалению всех присутствующих аргентинец был прав. Они должны отстаивать права друг друга. Должны защищать членов банды, как самих себя. Потому что Профессор был снаружи. Он может сбежать в любой момент, если что-то вдруг пойдёт не так. А они были внутри. Варились в этом чёртовом адском котле вместе с бомбой замедленного действия в лице Гандии. То, что этот урод откажется выходить, Профессор тоже не просчитал.       ーИ ты, дорогая, можешь открыть рот лишь для того, чтобы сказать мне спасибо, ー продолжал Палермо. На его лице вновь начала расцветать надменная, самодовольная улыбка. ー Например, за то, что я за тебя вступился.       Найроби, молчавшая всё это время, лишь гордо вскинула подбородок и презрительно фыркнула. Из всех присутствующих только она не повелась на очередную пафосную речь. Это была просто шелуха, обёртка…прикрывавшая его манию величия и его страх.       ーКто сказал, что мне нужно, чтобы такой подонок, как ты, меня защищал? Я в состоянии постоять за себя самостоятельно. Я тоже могу наброситься на беззащитную девушку и довести её до ночных судорог, могу ударить тебя прикладом и заявить, что я ー крутой командир. Защищал меня? Да чёрта с два ты думал обо мне в тот момент, когда избивал Гандию. Ты тешил своё уязвлённое самолюбие, защищал себя, чтобы не упасть в грязь лицом в чужих глазах. Интересно, в чьих глазах ты боялся показаться ничтожеством? В глазах заложников? Моих? Денвера? Той загнанной в угол девушки? Или в своих собственных?       Девушка скрестила руки на груди и выжидающе уставилась на Палермо. Сейчас он может сделать, что угодно. Может заставить Хельсинки связать её и поместить к бунтовщикам, может ударить, наорать или вышвырнуть из банка. Но она знала, что он этого не сделает. Что он не сможет. Потому что в глубине его прогнившей чёрной душонки плескалось болезненное осознание того, что она права. Что она попала в цель практически по всем пунктам. Что в минуту слабости и беспорядка, смогла заметить маленькую частицу того, что он тщательно пытался скрыть за маской надменности и язвительности.       Решив, что разговор окончен, Найроби ещё раз обвела молчаливого аргентинца сочувствующе-презрительным взглядом из-под ресниц и, развернувшись на пятках, направилась к выходу.       ーТебе так нравиться загонять себя в ловушку, а, Найроби? ー неожиданно спросил Палермо. ー Или ты хочешь поиграть в мамочку?       Подошедшая к двери девушка резко остановилась и медленно повернулась, оставаясь вполоборота к внезапно заговорившему аргентинцу.       ーО чём ты чёрт возьми говоришь? ー чуть тише, чем раньше, настороженно произнесла она.       ーЯ о том эмоциональном грузе, который ты волочишь с самого первого дня нашей встречи. И который пополняешь нелепым беспокойством о жизни незнакомых тебе людей.       Он замолчал на несколько секунд, довольствуясь тем, как переменилось лицо Найроби. На его лице расплывалась паскудная, злобная улыбка. Он вновь возвращался к себе прежнему, вновь получал удовольствие от разглагольствований. И от того, что его слова ранят так же сильно, как и пули.       ーСкажи, дорогая, как ты относишься к Хельсинки, а? Правда думаешь, что он увидит в тебе что-то большее, чем подругу? Уж извини, но пока он может предложить тебе лишь роль подруги педика. Что я могу сделать?! Разве я виноват, что он в меня влюбился?! ー Палермо развёл руки в сторону в издевательском и притворно извиняющимся жесте. Его глаза горели самодовольством и жестокостью. ー Если бы у нас было чуть больше времени, я бы с удовольствием разъяснил тебе разницу между такими ипостасями любви, как любящий и любимый. Но сейчас скажу лишь вкратце. Любящий ー немного романтик. Он бессознательно бросается в пучину сладостных страстей, отдаёт всего себя без остатка. А любимый ー довольствуется и поклонением. Я не говорю, что быть любящим плохо, не толкуй меня превратно! Но чем это чревато? Жуткими муками твоего сердечка. Задумайся, зачем тебе это, а? Зачем ты гонишься за невозможной любовью?       Найроби молча поджала подрагивающие губы. На её лице отразилась жуткая гримаса боли и отчаяния. Боли, разрывавшей её сердце на мелкие кусочки, втаптывавшей его остатки в грязь. Но она лишь чуть судорожнее выдохнула. Она не позволит себе плакать. Не здесь и не сейчас. Не перед ним…       ーЭто чёртов закон любви, Найроби, ー закончил свою тираду Палермо. ー Сожалею, но это так.       ーВ этой твоей истории есть только один неудачник. ー с едва заметным надрывом произнесла девушка. Она развернулась и двинулась медленными шагами в сторону аргентинца ー Ты сам. Вся твоя речь о любви ー чушь. А почему знаешь? Ты не осмеливаешься правду признать.       ーЕдинственная правда ー это реальность. ー с лёгким пренебрежением парировал Палермо. ー Я тебе объясню. Внимание: ты любишь толстого, толстый любит меня, а я не люблю никого. Поэтому ты меня ненавидишь.       Палермо замолчал, кажется, довольный произнесёнными словами. Довольный той властью, которая совершенно неожиданно появилась в его руках. Той болью, которую видел в чужих глазах. В глазах Хельсинки, в глазах Найроби. А до этого в глазах Моники и в глазах девушки-заложницы. Он хотел её видел, хотел чувствовать её. Ведь в какой-то степени чужая боль заглушала собственную.       ーНикого не любишь, да? Не сомневаюсь…дорогой, ー дрожащим от усталости и отчаяния голосом произнесла Найроби. ー Тут требуется не только член, но и яйца. Для любви требуется мужество. Вот у меня оно есть. И я без страха и сомнений могу сказать Хельсинки, что люблю его и… что хотела бы создать с ним семью.       Она замолчала на несколько секунд, переведя взгляд, полный тоски и принятия, на Хельсинки. Огромный серб смотрел на неё с молчаливым извинением в глазах. Он просил перед ней прощения за то, что не мог ответить на её чувства. Что не мог подарить счастья, которого она заслуживает.       ーВидишь? Это ー отвага. Я чувствую и говорю. Это то, что ты делать не умеешь. Потому что сколько? Лет десять ты уже влюблён в Берлина. И так ни разу и не посмел открыть рот… Ты лишь молча боготворил его, следовал за ним повсюду, как собачонка… И ничего…       Улыбка начала медленно сползать с губ Палермо. Бледно-голубые глаза потемнели и потускнели. В них плескались задумчивость и…боль? Да, та самая душевная боль, которую он так стремился скрыть. Он вжал голову в плечи и уставился в глаза напротив исподлобья. Словно ядовитая змея, готовящаяся к атаке. На лице появилось выражение задумчивости и угрюмости. Он едва заметно кивал головой то ли в попытке предостеречь, то ли в немой мольбе прекратить всё это.       ーА сейчас…это уже невозможно, ー гробовым голосом продолжала девушка. На глазах медленно и беззвучно наворачивались слёзы. ー Он мёртв. А ты опустошён. И ты знаешь почему…ведь эту неудачу не исправить. И остаётся прикрываться своими дебильными речами, эксцентричными выходками и бессмысленным бахвальством. Строить из себя не пойми кого, трясти своими причиндалами и доказывать всем вокруг свой авторитет. Ради чего? Чтобы сбежать от боли? От самого себя?       Найроби судорожно вздохнула и едва слышно шмыгнула носом. Она вглядывалась в почерневшее лицо напротив, а израненная душа сдержанно ликовала. Не только он имеет право причинять людям боль. Это возвращается бумерангом. Боль за боль…       ーА эта девушка? ー вновь заговорила Найроби. ー В глубине души я понимаю твою ненависть к Сесару, но что она тебе сделала, а? Не подчинилась твоим приказам? Не стала бояться и открыто заговорила с тобой? Увидела то, что видеть недозволенно никому? Может быть, была слишком яркой личностью, затмевавшей собой твою? А, может…ты увидел в ней то, что способно лишить тебя рассудка, а? Увидел человека, который превосходит тебя по умственным и эмоциональным способностям. Который лучше ладит с твоей командой. Который может тебя уничтожить.       Последние слова Найроби произнесла с особым пренебрежением. Она буквально бросила едва заметную правду ему в лицо и ожидала его следующего шага. Что он сделает? Не удостоит своим «царским» ответом? Наорёт? Влепит пощёчину? Что бы он не предпринял, оба знали: в словах девушки была крупица горькой, не признаваемой правды.       Наконец Палермо прочистил горло и, медленно опустив трость, сделал несколько неспешных шагов в сторону выхода. У самой двери он остановился и бросил едва различимое «Возвращайтесь к работе» вышел из комнаты, оставив напряжённых коллег тоскливо и равнодушно переглядываться.       Как только мужчина вышел в коридор, он агрессивно сжал челюсти и ускорил шаг. Его сердце трепетало от негодования и нестерпимой боли, глаза загнанно бегали и блестели неукротимой яростью. Найроби зашла слишком далеко. Все они зашли слишком далеко. Переступили ярко-красную черту, предупреждающую об опасности. И сейчас аргентинец спешил туда, где всё началось. К человеку, из-за которого всё началось…