Я вижу т(с)ебя в т(с)ебе

      Он бежал уже очень давно. Бежал постоянно. От дружбы, общения и друзей. От боли, от эмоций и от самого себя.       Сейчас же он бежал по коридорам банка в сторону лестницы. Бежал, чтобы унять быстро стучащее сердце. Чтобы спрятать в стремительном побеге едва заметные слёзы, выступившие на глазах.       Их не было так давно. Так давно, что ему казалось, что они закончились. Иссякли, высохли, оставив после себя лишь болезненную пустоту и абсолютное безразличие. Но сейчас эти солёные кристаллики неприятно обжигали травмированные капилляры и застилали всё вокруг непроглядной мутной пеленой. Почему-то казалось, что если он сейчас заплачет, то слёзы непременно перемешаются с кровью из лопнувших сосудов. И он заплачет кровавыми слезами, словно Дева Мария. И в этих блёклых грязных капельках отразятся все страдания. Те, которыми он терзал других людей. Те, которые мучают его каждый день. И те, которые лежат на нём тяжёлым грузом. Грузом его подлостей и ошибок.       Найроби…эта женщина была куда умнее некоторых членов банды. Откровенно говоря, она была умнее многих людей. Но не умнее него, это же очевидно. Очевидно ведь?       И всё же она смогла увидеть чуть больше, чем видели другие. В отчаянном прыжке она смогла дотянуться до плохо прикрытых волокон его души. Смогла коснуться, взволновать их и, возможно, надорвать. Перед своим падением в бездну надменности и злости, она смогла внести беспорядок в и без того развороченное сердце Берроте. Она смогла вывернуть наизнанку его чувства и вынести их на всеобщее обозрение. Сотворила ещё больший хаос и надорвала такой иллюзорный и хрупкий внутренний покой. Смогла показать насколько он бывает жалок и беспомощен…       Разумеется, этот отчаянный шаг закончился своеобразным перемирием. Она вновь его подчинённый, он вновь лидер и командир. Но оба знали, что эта история стала первым настоящим поражением Палермо в национальном банке Испании. И принял он его от рук женщины. Снова…       «Мерзкая, противная сука, ー стремительно проносилось в голове аргентинца. Каждая новая мысль разрезала сознание на части, уничтожая последние ростки логики и здравого смысла. Они обжигали, заставляя искажённое злобой лицо краснеть, и в то же время рождали шквал мурашек, превращая длинные пальцы в заледенелые, ломкие сосульки. ー Как она посмела так со мной разговаривать?! Кто вообще дал ей такое право?! Что она себе позволяет? И как…как мать вашу она узнала про Берлина. Как она вообще посмела упомянуть его имя в этом разговоре! Как посмела говорить о том, чего заведомо не знает?!».       Как посмела ткнуть Мартина носом в то, чего он старательно избегал?       Он судорожно выругался, задев дверной косяк, и, потерев плечо, на мгновение остановился. Десять лет… срок отнюдь не маленький…       Да, она была права, он десять лет был рядом с ним, с мужчиной, которого обожал и боготворил. Был с ним и довольствовался дружбой, ведь продолжал быть частью его жизни. Продолжал жить с этим…с этим чёртовым произведением искусства по имени Андрес де Фонойоса.       Аргентинец истерично усмехнулся и провёл широкой ладонью по непослушным волосам. Даже сейчас он не может. Не может оскорбить или унизить его даже в собственных мыслях. Не может отказаться от мыслей о нём. От всех воспоминаний, что так бережно хранятся на задворках сознания. От мечтаний о несуществующем «счастливом» совместном будущем. От ощущений, накрывающих его с головой, вызывающих такие реалистичные, но такие болезненные галлюцинации. От мыслей об их последней встрече там, в монастыре. И от того поцелуя…       Может быть, Найроби и была в чём-то права. В чём-то, но точно не во всём. Не-е-ет, этого просто не могло быть. Никто не мог знать о нём больше, чем он сам и никто не мог понимать его лучше, чем он сам понимал себя. Конечно же, никто не мог…И он, разумеется, понимал, что ждал слишком долго. Что эти десять лет он мог провести с мужчиной своей мечты не как друг, но как возлюбленный и партнёр. Он мог хотя бы попытаться сделать шаг к своему желанию чуть раньше.       Но вот с чем он был решительно не согласен так это с тем, что он был трусом. О-о-о, здесь, дорогая, милая Найроби, ты допустила просчёт. Небольшой, совсем крошечный. Такой же крошечный, как митохондрия в голове Андреса. Митохондрия, которая окончательно испепелила сердце Мартина. Ну...те отростки, которые были его видоизменённой моделью.       Он помнил ту тихую, немного дождливую ночь. Помнил, как взглянул на Фонойосу и не смог отвести от него взгляда. Или просто не захотел. Продолжал смотреть, разглядывать, наслаждаться и запоминать. Как будто чувствовал, что совсем скоро должно случиться что-то неприятное…что-то трагическое и необратимое. Его чутьё порой подводило его. Кто знал, что он будет умолять его ошибиться вновь?       Он помнил боль и смятение, разгоравшиеся в душе, от каждого слова Андреса. Помнил, как тот сказал, что идёт на ужин с Татьяной и не собирается даже думать о своём друге. Что чувствует особую связь между ними. Что считает их родственными душами и что…любит его? О да-а-а, эту часть речи испанца он запомнил особенно хорошо. Это было слишком. Слишком для его влюблённого сознания и трепещущего сердца. Слишком неожиданно и слишком идеально. А потом появились девяносто девять процентов. Эти чёртовы проценты, которые оставляли бедного Мартина на перепутье. Которые, с одной стороны, дарили невероятно нежную надежду, а, с другой, останавливали в шаге от такой желанной и манящей цели.       Что ему оставалось делать? Принять, смириться и продолжить повсюду следовать за любимым человеком? Ну уж нет. Он и так терпел и ждал слишком долго. И разве можно было молчать теперь, после всего, что вывалил на него Андрес? Рискнуть и начать действовать? Что ж, это было…опрометчиво, опасно и глупо. Могло привести к не самым лучшим последствиям, среди которых пара сломанных ребёр и брезгливое отвращение в родных тёмных глазах. Но разве тот, кто не рискует, пьёт шампанское после своего триумфа? Мартин не любил шампанское. Предпочитал вино или виски. А ещё не отказывал себе в удовольствии порой сцеловывать выпитый алкоголь с чужих губ.       Целоваться с Андресом было…приятно. Да, определённо, это был один из лучших поцелуев в жизни Берроте. Стоило коснуться тонких губ своего «друга», накрыть их своими, как по телу побежала яркая волна возбуждения и наслаждения. Он ждал слишком долго. Слишком долго был послушным ручным щенком. За верность и преданность рано или поздно приходится платить. И Мартин, будучи достаточно жадным и ненасытным существом, собирался спросить с Фонойосы до последнего цента.       Но было во всей этой идеальной картинке из его снов одно маленькое недоразумение. Один маленький недостаток, не дававший с головой окунуться в пучину страсти и блаженства. Андрес не отвечал ему. Он просто стоял, вытянув руки по швам и прикрыв глаза, напоминая собой одну из тех дурацких скульптур, которые они видели в музеях. Будто бы принимая жест Мартина как что-то само собой разумеющееся, что-то обыденное. Словно такое когда-то должно было произойти, ведь Фонойоса знал, догадывался о влечении друга. Знал и принимал его чувства как очередное искреннее преподношение и подтверждение его собственного великолепия. Как очередной акт поклонения. Который он, как великолепный обожаемый идол, мог снисходительно проигнорировать. Мог великодушно перетерпеть, а потом вновь осадить взбунтовавшегося против божественных сил смертного и напомнить ему его место. То самое место, которое было подле Андреса, за его спиной, но ни в коем случае не рядом с ним. Не слишком далеко, чтобы видеть, но и не слишком близко, чтобы касаться.       Возможно, неожиданный прилив смелости оборвался бы после мысли о бездействии Фонойосы. Но ведь это же Мартин. Мартин, который вырвался из аргентинских трущоб, который получил образование, несмотря на душащую бедность и который был просто прозорливее многих людей. Тех самых людей, которые жили в любви и обожании, у которых априори были все возможности. Которых не было у Мартина. И которые пришлось заслужить. Порой он шёл по головам, чтобы достичь своей цели. Упрямо долбился в ту стену, от которой воротили нос другие. Не боялся замарать руки. И он не был бы собой, если бы сдался так просто.       Его сознание уже заволокло сладостным туманом из собственных мыслей и едва уловимого запаха одеколона другого мужчины. Пальцы уже покалывало от неимоверного желания, ладони уже потели от понимания собственного бесстрашия, а в животе всё скручивалось в тугой узел, заставлявший подрагивать колени. Он не мог больше терпеть. Не теперь. Он уже рванулся в пропасть и сейчас лишь от него зависело: продолжит ли он свой путь ко дну или спасётся в самый последний момент. А потому он решился на последний, полный игривости и скрытого отчаяния шаг:       ーТы что трус? ー спросил он, пытаясь заглянуть под трепещущие прикрытые веки. ー Где твоё влечение, а?       Секунда, беззвучный щелчок, склейка, новый кадр и вот он почувствовал тупую боль в затылке и горячие агрессивные губы на своих губах. Андрес прижал его к стене. Андрес держал его за шею. Андрес целовал его…       Все мысли смешались в одну кучу и взорвались ярко-красным фейерверком. Эмоции сменялись с бешеной скоростью и скакали от безудержного шока до почти девичьего восторга. Андрес сейчас рядом с ним. Он жмётся к нему своим телом, гладит шершавыми кончиками пальцев гладковыбритые щёки и целует. Целует со страстью, желанием и вожделением. Так, как не целовал ни одну из своих жён. Мартин знает: он был на свадьбах и всё видел своими глазами. Но в то мгновение думать о ком-то другом, кроме стоявшего перед ним мужчины, было как-то…кощунственно? А потому он в немой благодарности и безудержном счастье цеплялся за Фонойосу до побелевших костяшек. Он продолжал отвечать тому на поцелуй, боролся за доминирование и едва сдерживал рвущиеся наружу стоны. Рот Андреса был горяч, сам испанец был агрессивен и напряжён. И всё благодаря Берроте. Он был таким из-за него. Таким нетерпеливым и жадным. И это…опьяняло… Это было так хорошо, казалось таким правильным…таким приятным…       А потом… Андрес неожиданно остановился. Он отстранился, нежно взял лицо друга в свои руки и размазал едва заметные капельки большим пальцем. Когда он успел заплакать? От чего…       ーЯ бы всё отдал, чтобы почувствовать то же, что и ты, но… ー Фонойоса едва слышно усмехнулся. Напуганный Мартин лишь крепче притянул к себе чужое лицо и вновь попытался поцеловать, получив на свой жест печальный взгляд тёмно-карих глаз. Нет-нет-нет. Только не это. Прошу не говори! Молчи, не надо…ー Это невозможно.       В тишине часовни послышался громкий неприятный звук. Звук расколовшегося на части сердца Мартина.       Горячие слёзы обжигали пылающие щёки, на которых несколько секунд назад лежали руки любимого человека. Нежно-голубые глаза, наполненные отчаянием и горечью, потускнели, чёрный зрачок расширился до таких размеров, что Берроте невольно стал похож на наркомана. Которому только что объявили, что он отправится на принудительное лечение.       Тугое мерзкое чувство разливалось в груди. Хотелось сорвать с себя одежду, расцарапать в миг побледневшую кожу, лишь бы избавиться от этой тянущей боли. Вырвать из-под рёбер этот отвратительный комок, именуемый сердце, лишь бы не чувствовать расползавшуюся по телу тоску. Лишь бы не чувствовать ничего…       Надежда, вспыхнувшая ярким весёлым огоньком в его душе, была жестоко растоптана. Бережно принята из боязливых рук и рассмотрена оценивающим взглядом, а потом безжалостно изуродована и умерщвлена. Бесповоротно уничтожена.       ーЯ люблю тебя, Мартин. ー слова, звучавшие как издёвка. Как напоминание о том, что он не смог. Не добился, не завоевал, не очаровал. Не заслужил. Потому что был недостоин…ーНо мой брат прав, нам нужно расстаться. Вот и всё.       Вот и кончилась сказка Берроте, которую он так нежно хранил и лелеял. Она кончилась, не подарив их совместной истории такого желанного хэппи-энда. Они не в Диснеевском мультике в конце концов.       Остатки безнадёжной оптимистичной веры разбивались о стены монастыря и исчезали так же стремительно, как и шаги покинувшего его Андреса. Отражались от стен и возвращались в гудящую голову напоминанием: теперь он не вернётся. Он оставил тебя навсегда. Теперь ты сам по себе. Один. Навсегда. Как было всегда. Это твоя судьба. Другого ты не заслужил.       Смотря вслед уходящему Андресу, он вдруг впервые захотел побежать. Побежать за мужчиной, схватить его за запястье, обнять со спины и целовать в затылок. Шептать бессвязные признания, умолять не оставлять его, требовать объяснений. А потом просто разрыдаться, прижимаясь к чужому загривку и вдыхая такой терпкий, но такой пьянящий аромат. Чувствовать как бьётся чужое сердце, потому что собственное ощущалось как пустота. Но…кто он был такой, чтобы нарушать приказ Фонойосы? Как бы он посмел даже допустить мысль о том, что имеет право нарушать его планы? Как он мог поверить в то, что стал для него единственным, желанным.       Андрес ушёл. Ушёл стремительно и бесповоротно. Навсегда. Нацепил на голову пижонскую широкополую шляпу, кривовато усмехнулся, чрезмерно пафосно попрощался и просто ушёл. И тогда у Мартина случился срыв…       Он швырял на пол все вещи без разбора, сминал и рвал на куски чертежи и планы, бил бутылки, посуду, всё подряд и кричал…Кричал в отчаянии и безысходности. Кричал, словно раненый зверь, взывающий к справедливости и освобождению. Кричал в попытке унять боль, разрывавшую на части. Хотя бы ненадолго задержать то стремительное, абсолютно безнадёжное падение…       Апатия сменялась приступами неконтролируемой агрессии, непрекращаемые попойки смешались с попытками забыться в беспорядочных связях, а самоуничижительные мысли перерастали в одну-единственную мысль о самоубийстве. Это были торг, отрицание, гнев и депрессия в одном лице. Его бросало от постоянных проклятий, летевших в сторону разбившего ему сердце мужчины, до бессвязных извинений и жалких просьб простить его. Простить и позволить вернуться. Просто позволить быть рядом. Бросало из пьяной горячки в мертвецки холодные приступы паники и горечи.       Воспоминания помогали ему подниматься, а потом били в грудь без особых сожалений. И он продолжал падать…       Так продолжалось несколько месяцев. А может и лет. Мартин не особо считал.       А потом банда Дали вторглась в Монетный двор. В котором Андрес погиб. И наступила болезненная, тупая пустота…       На месте сердца, такого странного, но всё же любившего, образовалась пустыня. Засохшая и безжизненная, в моменты гнева, ярости и сильной боли она выпускала из своих уродливых трещин чёрную дыру. Дыру, высасывающую жизненные силы из других людей.       А ещё она выпускала монстра. Злобного и беспринципного. Жестокого и отчаявшегося. Никого не жалеющего и жаждущего чужой боли, чтобы залатать свои раны.       И вот тогда он впервые побежал…       Так что Найроби всё же ошибалась. Он не был трусом. По крайней мере не в каждом моменте своей жизни. Он был тем самым монстром. Монстром, который родился из страданий и несбывшейся надежды. Который пытался защитить своего хозяина любыми возможными способами. Который иногда брал верх над Мартином и его чувствами.       И сейчас этот причудливый ужасный зверь метался в запертой клетке, царапал длинными когтями железные прутья и завывал разрывающим душу рёвом. Просился на волю. Чтобы отомстить. Чтобы разорвать их всех на кусочки. Чтобы стереть улыбки превосходства с чужих лиц. С одного-единственного, такого надоедливого и нечитаемого лица. С лица, которое вздумало, что сможет безнаказанно играть с ним и портить все его планы. Сейчас он лишь дожидался того, когда откроется клетка, и безэмоциональный хозяин отдаст новый приказ. И только от аргентинца зависело: попытается ли он удержать рушащийся мир или растопчет его до конца, захватив с собой при этом парочку чужих миров. Так сказать, за компанию.       И сейчас Палермо спускался по лестнице лишь с одной целью: решить всё раз и навсегда…Ну…или хотя бы попытаться…

***

      На плечо всё ещё стоявшей посреди зала заложницы в уже привычном жесте опустилась маленькая изящная рука. Но на этот раз она не стала дёргаться или раздражённо скидывать её. Это было бы лишним. Ведь она точно знала, кто решил подойти к ней в минуту такого желанного, но такого хрупкого спокойствия. Спокойствия со странным тревожным послевкусием.       Медленно обернувшись, она наткнулась на слегка взволнованный, но уже более сдержанный взгляд медово-ореховых глаз. Моника, до этого успокаивавшая заложников, осторожно подошла к неподвижной раненой девушке и теперь внимательно вглядывалась в её настороженное лицо.       Она не знала, как начать разговор и нужно ли вообще сейчас что-то говорить. Что вообще можно сказать человеку, который пятнадцать минут назад был уверен в том, что его пристрелят на потеху толпе? Может быть, стоит просто помочь ей сесть и дать время прийти в себя? Подумать о том, что произошло, проанализировать ситуацию и собственное поведение. Понять, зачем она продолжает лезть в дела грабителей и, наконец, решить для себя, что для неё важнее: дурацкая игра или собственная жизнь.       Но, заметив едва различимую отрешённость на чужом лице, Моника переступила с ноги на ногу, решительно кивая. Есть вещи, о которых им нужно поговорить. И сделать это нужно сейчас. Уж лучше она попытается растормошить этого человека сейчас, чем позволит ему вновь опуститься в пучину собственных мыслей. В неизведанную пучину, которая была так же опасна для окружающих, как и периодические эпатажные выступления Палермо. И от того, и от другого можно было ждать чего угодно. И эта неизвестность настораживала…       ーКак ты? ー мягко спросила она, заглядывая в беспокойные тёмно-зелёные глаза.       Девушка на мгновение отвела взгляд, прикусив губу и задумавшись. Действительно, как она? Что с ней вообще твориться? Что происходит в душе? Что за внезапный приступ героизма это был и зачем она опять решилась заговорить с Палермо? Почему она чувствовала его переживания? С чего вдруг сопереживала ему?       Эти вопросы, словно зажёванная проигрывателем кассета, невнятно и тихо крутились в её голове. Повторялись раз за разом и нервировали уставший мозг. Пугали его своей неизвестностью и настойчивостью. И это было… странно. Да, откровенно говоря, это было очень необычно. Ведь последние лет десять она жила в гармонии со своей головой. Она убедила господина, отвечавшего за логику и чувства, что угроз на ближайшую жизнь не предвидится. Что она не самый приятный и не самый обычный хозяин. Не самый адекватный, скажем так. Что будут приступы и срывы, нескончаемая паника и полное, почти пугающее безразличие. Убедила и заключила с ним сделку. Он – держит мысли в порядке и никогда не отказывается от логики, она – не позволяет им умереть. Достаточно выгодный обмен, не так ли?       Но сейчас на авансцену вновь врывались чувства. Отталкивали в сторону объективность и рассудительность и разводили такой ужасный, но такой привычный хаос. Тот самый хаос, от которого она отказалась много лет назад. Который прятала и подавляла. И по которому порой скучала.       ーВсё в порядке, ー наконец ответила она, натянуто улыбнувшись. Уверенность и заносчивость разом исчезли с её лица, оставляя лишь усталость и тяжеловатое облегчение. Плечи тяжело опустились, и девушка сгорбилась, будто бы сжавшись под напором эмоций. Максимально энергозатратные дни. Даже слишком.       Моника растянула губы в ответной, куда более искренней улыбке и немного сжала чужое плечо. Она забирала часть смятения и тоски этим простым жестом, делилась своими силами и переживаниями. Говорила о том, что ей тоже очень тяжело, и обещала, что всё ещё будет хорошо. Вот так, без слов, просто коснувшись напряжённого тела другого человека. Просто стоя рядом и смотря в пустые, выдохшиеся, понимающие глаза напротив. Просто чувствуя отголоски тех же эмоций, что бурлили в душе самой блондинки.       Ей очень многое хотелось сказать. Многое спросить и многое обсудить. Увидеть хотя бы часть того, что скрывалось за маской гордости и бесстрашия. Услышать расшифровку непонятных символов и иероглифов чужой души из уст самого шифровальщика. Понять хотя бы на секунду для чего была возведена оборонительная стена из сарказма и отрешённости. И отчего эта стена казалась ей такой знакомой. Понять и, возможно, попытаться помочь. Но сейчас эти вопросы были бы неуместны. Они были бы неправильны и звучали бы как насмешка над чужой судьбой. Как напоминание о болезненных событиях, давно ушедших и совсем недавних, как попытка воспользоваться человеческой слабостью.       Хотя…вряд ли этот человек вообще воспринимал слово «слабость» по отношению к себе. Ведь слабость была той самой погрешностью в идеальных расчётах. Лишней деталью в прекрасно отлаженном механизме. Из-за неё всё слишком часто шло наперекосяк. А потому человек, стоящий перед ней, отвергал само это понятие. Отрицал его наличие в собственной жизни и кривился от осознания того, что другие не могут поступить также.       Но здравый смысл, если его всё-таки можно считать таковым, порой напоминал ему, что он ー не механизм. Давал ощутимую пощёчину и чуть ли не кричал в лицо, что он не робот без чувств и не демон во плоти, нет!…Он просто человек. Человек, который когда-то слишком сильно обжёгся. Обжёгся и решил, что легче превратить всё живое в себе в уродливый айсберг, чем попытаться справиться с ужасающим огнём. Так было проще. Так будет проще.       И всё-таки Моника чувствовала, что даже в вечных льдах чужого сердца были трещины. Сквозь них наружу, к свету, рвались лучи сострадания и понимания. Лучи добра.       Те самые лучи, которые не позволили молча сидеть, когда страдали другие. Которые не позволили выдать Гастамбиде на растерзание Палермо. И которые заставили встать на её защиту. Покрытые пафосной мишурой героизма и славы, они скрывали за собой искреннее желание помочь и погрузить всех вокруг в уютное, почти идиллическое спокойствие. Они просто ждали своего часа, чтобы, наконец проснуться от вечного сна. А, может быть, эти лучи никогда и не засыпали.       Поэтому сейчас, глядя в такие спокойные глаза напротив, Моника благодарно улыбнулась и, слегка склонив голову вбок, тихо произнесла:       ーХотела сказать тебе спасибо.       Девушка, кажется пребывавшая в глубоком посттравматическом трансе, перевела на неё потерянный, недоумевающий взгляд. Она обвела вопросительным взглядом расслабленное, светящееся признательностью лицо блондинки и непонимающе свела брови к переносице.       ーЗа что? ー слегка качнув головой, спросила она.       ーТы заступилась за меня перед Палермо, ー просто ответила Гастамбиде. ーБыла готова схватить пулю и умереть, защищая при этом незнакомого человека. Да ты же мне жизнь спасла!       Последние слова девушки отразились на лице заложницы ещё большим смятением. Она слегка отклонилась назад, как будто не веря в то, что только что услышала. Как будто бы не могла поверить в то, что её благодарят.       Скользнув едва заметным изучающим взглядом по блондинке, она неожиданно вскинула плечи в нервном жесте и отвела глаза…в смущении?       ーНе думаю, что в этой ситуации благодарность уместна, ー неестественно тихо промямлила она. Казалось, искренние слова Моники припечатали её к земле куда сильнее, чем несколько попыток покуситься на её жизнь. ー Вы помогли мне гораздо раньше. По сути, так же, как и я рискнули жизнью ради незнакомца. Если бы не вы, не думаю, что я смогла бы нормально соображать, а уж тем более нормально ходить. Так что примите это как своего рода благодарность. Жизнь за жизнь.       ーИ всё же, ー с лёгкой настойчивостью в голосе произнесла блондинка, ー мою помощь вряд ли можно сравнить с твоей. Риск, разумеется, был, но он не соизмерим с риском умереть от пущенной в сердце пули.       Заложница вновь устремила настороженный взгляд на чрезмерно серьёзное для такого разговора лицо кудрявой девушки. Разумеется, ей было приятно. Приятно, что её благодарили, приятно, что относились с таким вниманием и трепетом. Глупо это скрывать. Но задумчивый, слишком взволнованный вид её собеседницы заставил только что расслабившиеся серые клеточки нервно и тревожно метаться по черепной коробке. Что она имеет в виду? К чему говорит это? Что хочет спросить?       Недосказанность витала в воздухе и нависала над головами обеих девушек. Она, острая и тонкая, словно сабля, раскачивалась из стороны в сторону отсчитывая секунды. Словно длинный тяжёлый маятник старинных часов, она опускалась всё ниже и грозилась упасть, если долгожданный, слегка тревожный вопрос наконец не сорвётся с чьих-то губ.       ーПочему ты это сделала? ー спросила Моника. Конечно…у неё была храбрость, чтобы задать его. Чтобы попытаться разобраться во всём происходящем. В отличие от девушки, стоявшей напротив. ー Почему не сказала ему, что это я тебе помогла? Почему не дала выстрелить в меня?       Недовольно поджав губы, собеседница скривила лицо и инстинктивно подалась назад. Казалось, что этот вопрос был для неё чем-то вроде отвратительно приготовленного блюда. Хотелось высунуть язык и вытереть его влажным полотенцем, лишь бы не чувствовать больше этот противный вкус. Хотелось извиниться перед своими вкусовыми рецепторами за то, что им приходится лечить своих травмированных товарищей. И желательно накричать на человека, который приготовил это «гастрономическое чудо».       Как она должна ей ответить? Что должна сказать? Что ей просто стало страшно за девушку? Что она не хотела, чтобы ей навредили? Что подсознательно надеялась, что на этот раз всё действительно закончится?       Заложница нервно поправила выбившиеся пряди волос и остановила ладонь на затылке, слегка сжав его тонкими пальцами. Соврать Стокгольм, значит соврать самой себе. И несмотря на то, что она была странным человеком, она привыкла быть предельно честной хотя бы со своим сознанием. Это была часть сделки. Но сказать сейчас правду означало бы признать свою слабость. Показать ту человечность, о которой до недавнего времени ходили только слухи. Показать и признать, что ей нужна помощь. Нужен кто-то, кто поможет усмирить её демонов. Была ли гарантия, что блондинка не расскажет Палермо? Да, никто из банды особенно не жаловал своего лидера, но что если Стокгольм увидит в ней реальную угрозу? Как она может быть уверена в том, что её откровения через несколько часов не превратятся в достояние общественности? Как она может довериться сейчас, после стольких лет подозрений и страхов?       Но взглянув в полные решимости и готовности слушать медово-ореховые глаза, она внезапно рассеянно улыбнулась. Улыбнулась и запрокинула голову назад, почувствовав такое странное и забытое чувство жжения в глазах. Кажется она ещё не плакала после Берлина, а теперь какой-то глупый вопрос заставляет её быстро-быстро моргать. Моргать, чтобы не раскрыть слишком многого.       Она так долго считала себя изгоем. Так долго пряталась в тени и скрывалась по канализациям и подвалам. Так долго, что порой забывала каково это — быть человеком, которого не бояться. Которого не шугаются и не обсуждают за спиной. За которого по-настоящему переживают и которого по-настоящему пытаются понять. И, может быть, она была не готова раскрыть всего. Но она могла хотя бы попытаться. Хотя бы попытаться приоткрыть завесу этой тайны. Той тайны, что терзала её душу столько лет.       ーЯ просто не хотела, чтобы вы пострадали из-за меня, ー наконец произнесла девушка, напряжённо вздохнув и опустив голову. Она словно стала в несколько раз тяжелее и теперь покоилась на её левом плече, напоминая боулинговый шар, готовый вот-вот скатиться с дорожки. ー Знаю, что помочь мне было вашим самостоятельным решением, но я просто не смогла. У вас есть семья, есть люди, к которым вам нужно вернуться. Которые зависят от вас. И ваша смерть разрушила бы сразу несколько жизней. Я не могу брать на себя такую ответственность. Больше не могу брать на себя ответственность за чью-то жизнь кроме собственной. Больше нет. Мне было больно думать о том, что из-за моей «неусидчивости» вы можете умереть. Я бы…я бы не смогла перенести это. Только не ещё один кошмар, который преследовал бы меня до конца жизни. Не факт, что я бы дождалась его появления и, возможно, моя жизнь закончилась бы здесь, и тогда ваша жертва была бы напрасной.       Она замолчала на несколько секунд и, встретившись глазами с потемневшим взглядом Стокгольм, горько усмехнулась, обнажив при этом ряд белоснежных зубов. Моника едва заметно нахмурилась. Нет, это была не усмешка. Это был оскал…болезненный и уставший.       ーПростите… ーнегромко продолжила девушка. Она уже более спокойно, но всё же судорожно выдохнула, подперев ладонями поясницу и размяв затёкшую шею. ー Звучит чересчур пессимистично от человека, который уже дважды за несколько дней избежал смерти. Просто этого всего так много… Эмоций, чувств, переживаний, ну, думаю, вы понимаете о чём я. Слишком много для той жизни, которую я старалась вести последние лет семь.       Неожиданно девушка выпрямилась и едва заметно поиграла желваками. Она непонимающе уставилась на носок своего ботинка и напряжённо задвигала бровями. В голове ярко-красными, кричащими огнями внезапно всплыло предупреждение. Оно вспыхнуло в пустоте тоски и потрясения огромными буквами: опасность!Подступ к личным границам! Засекреченные файлы под угрозой! Пожалуйста, перезапустите компьютер и предпримите попытку отразить кибератаку!       Заложница, медленно помассировав пальцами пульсировавшие глаза, сжала губы в тонкую линию и шумно выдохнула через нос. Нет. Пора остановиться. Это чересчур близко… оставался последний рубеж, последний предохранитель… Предохранитель, спасший тяжёлые ворота неприступной крепости от неизбежного падения.       Она не может. Не сейчас, не в ближайшее время, и, возможно, никогда. Просто не может впустить кого-то в свою душу. Это место слишком тёмное и неизведанное. Порой она сама боится туда спускаться. Боится увидеть, что всё стало хуже.       Она дала слабину. Позволила постороннему человеку подобраться слишком близко. Позволила отдать контроль кому-то другому. Это непростительная оплошность…       Уловив резкое изменение в интонации и поведении собеседницы, Моника вопросительно заглянула в прикрытые глаза напротив. Она попыталась прочесть на её лице хотя бы одну эмоцию, увидеть хотя бы одну подсказку. Но вместо этого перед ней вновь было пустое, безжизненное белое полотно. Перед ней вновь захлопнули двери.       Осознание медленно расползалось в её душе, одновременно порождая лёгкую досаду и облегчение. Значит ещё не время.       ーТы всё ещё мне не доверяешь? ー понимающе спросила она.       ーНе доверяю, ー после недолгой паузы подтвердила девушка, кивая в довершение своих слов, ー ни вам, ни кому-то из ваших коллег, никому из людей.       ーПочему?       ーВ наше время доверие ー непозволительная роскошь, ー равнодушно пожала плечами девушка. ー И к тому же непозволительная слабость.       ーНеужели ты не доверяешь никому?       ーПочему же? Я доверяю себе и этого вполне достаточно.       ーА что насчёт Палермо? ー неожиданно спросила Моника.       Девушка замолчала и перевела настороженный предостерегающий взгляд на грабителя. Она медленно откинула голову назад и, отставив в сторону левую ногу, чуть перенесла центр тяжести. Губы скривились в надменной, вызывающей улыбке.       ーА что Палермо? ー практически отзеркалила вопрос заложница. ー Разве он должен попадать в категорию исключений?       ーА разве это не так?       Стокгольм скрестила руки на груди и выжидающе уставилась на девушку. Она едва заметно улыбнулась, заметив, как превосходство медленно покидало глаза её собеседницы, а поза становилась всё более зажатой и напряжённой.       Конечно же, Моника заметила. Она ведь не была слепой. Она видела, как у них менялось поведение. Менялось в присутствие друг друга. Как Палермо важничал и разбрасывался пафосными фразами, лишь бы подтвердить свой авторитет. Хотя минуту назад его интересовала лишь плавка золота. Как пылали гневом и озорством тёмно-зелёные глаза заложницы. Хотя до этого её веки едва ли открывались дольше чем на несколько секунд, одаривая собеседников тусклым равнодушным взглядом из под ресниц. Видела, как они ведут своеобразную борьбу, даже порой не осознавая этого. Как стараются удивить друг друга каждым новым шагом. И как в их глазах пылает вызов, желание ответить на ход соперника ещё острее, ещё точнее, ещё лучше.       А ещё она видела как нехотя аргентинец направлял на неё пистолет во второй раз. Как был в шаге от того, чтобы раскрыть свой блеф раньше времени. Как недоумевающе и что это? Озабоченно? Да, несомненно. Озабоченно наблюдал за тем, как она подходит к нему, преодолевая боль. Видела немое, едва различимое… извинение?       Она видела, как девушка смиренно смотрела на дуло пистолета. Будто бы вверяя свою жизнь в руки другого человека. Возможно ли это? Ответа у Моники не было. Видела, как заложница пыталась остановить его от похода к Сесару. И как разговаривала с ним перед этим без слов. Видела, но не до конца понимала, что между ними происходило. Было ли у неё иное отношение к лидеру грабителей? Разумеется. Какое? Одному лишь Богу известно.       ーПалермо, ー наконец протянула девушка, перекатывая чужое прозвище на языке. Она прикрыла глаза, а её губы дёрнулись в едва заметной улыбке ー Нужно ли мне напоминать, что он уже дважды пытался убить меня?       Она приподняла веки и бросила сверкающий весёлыми огоньками взгляд на всё ещё серьёзную Стокгольм. О, разумеется, она поняла, что затеяла блондинка. Поняла, что та хотела подобраться ближе к её сознанию, решить ещё один квест на пути к секретам чужой души. Что она не могла так просто остановиться перед внезапно захлопнувшейся лазейкой. Пыталась сделать ещё один шаг навстречу к пониманию.       Девушка мысленно ухмыльнулась. Кажется, уже второй человек в этом банке предложил ей сыграть. Но эта игра была куда интересней. Никто не настраивал, никто не заставлял принимать вызов. Лишь предлагал и подталкивал, как будто заигрывая.       И в этот раз ставкой была не какая-то там жизнь, не-е-ет. Она была выше. Ставкой была душа. Открытая нараспашку, выставляющая на обозрение все тайны и переживания, все страхи и надежды. И если Моника действительно надеялась, что её доброта сможет подкупить чужую отрешённость, то у заложницы для неё были не самые приятные новости. Ну, что ж, давайте сыграем, сеньорита Стокгольм…       ー Я не могу ничего про него сказать, ー неожиданно просто ответила она. Заметив недоумевающий взгляд собеседницы, девушка усмехнулась и продолжила. ー Ничего нового по крайней мере точно. Он гениальный эгоманьяк, законченный ублюдок и просто невыносимая королева драмы. Это вы и без меня знали. Но…ー она на мгновение замолчала, задумчиво поджав губы. ー если хотите услышать моё мнение по поводу его необычного желания избавиться от меня, то я скажу вам, что не вижу в этом угрозы для своей жизни.       Тонкие изящные брови Моники изумлённо и ошарашенно взметнулись вверх. Да, она хотела знать, что девушка думает о Палермо. Хотела услышать хотя бы одну из тех чётких и метких характеристик, что наверняка плескались в голове другого человека. Того человека, который столкнулся лицом к лицу с посланником ада. Человека незаслуженно страдавшего от рук аргентинца. Страдавшего от его безумных идей и сумасшедших игр.       Но вместо потока обвинительных ругательств, вместо обличительных комментариев и простых человеческих оскорблений она услышала лишь снисходительное, почти небрежное спокойствие. Спокойствие с привкусом мечтательности и принятия.       – Понимаю, что это звучит довольно глупо, – произнесла девушка, заметив явное замешательство собеседницы. – Особенно если учитывать последние события. Но почему-то мне казалось, что он не убьёт меня. Не сможет или не захочет, это уже другой вопрос. Но что-то подсказывало мне, что он просто хотел подчеркнуть свой статус. Просто хотел, чтобы его боялись все. Ему хватает того, что авторитетом у своей банды он не пользуется, а тут ещё я со своими гневно-язвительными комментариями. Вполне объяснимо, что он вышел из себя.       ー На ограблении нужно сохранять хладнокровие и трезвость рассудка.       ー О да, и поэтому Денвер стреляет по жилетам заложников, Токио открыто конфликтует со всеми вокруг, а вы, моя дорогая, помогаете потенциальным бунтовщикам, отклоняясь от глупого, но всё же прямого приказа.       Моника на мгновение замолчала. Она обвела неверящим взглядом фигуру заложницы и остановилась на слегка надменном лице, которое всем своим видом выражало ожидание следующего аргумента. Она что… покрывала Палермо?       ーНе думаю, что кто-то из нас вообще может говорить о хладнокровии и рассудительности, ー слегка пожав плечами, равнодушно произнесла девушка.       ーУ нас…ー начала было Моника и запнулась, заметив изучающий, блестящий опасными огоньками взгляд тёмно-зелёных глаз. О, этот взгляд был слишком знакомым. ーУ нас были причины так поступить.       ーВот как? То есть по вашему у Палермо этих причин не было?       ーМожет и были. Но в его причинах не было ничего человеческого. Было лишь эгоистичное желание доказать свою правоту и выставить напоказ свой авторитет.       ーСправедливо, ー кивнула девушка, скрещивая руки на груди и немного отклоняясь назад. ー Но давайте предположим хотя бы на несколько секунд, что в его поведении тоже было что-то человеческое. Но оно было настолько маленьким и хорошо скрываемым, что вы за всё время вашего знакомства не смогли отличить его от бахвальства и показушной надменности.       Моника перевела на неё непонимающий взгляд и, слегка повернув голову вправо, предостерегающе сурово свела брови к переносице. Она не любила, когда над ней так шутили. Она не любила, когда с ней играли.       – К чему ты ведёшь?       – К тому, дорогая Стокгольм, что вы видите человека в любом из присутствующих, но только не в вашем лидере. Вы с первых дней смогли понять, что от него невозможно получить сострадания, доброты и хотя бы крошечной объективности. Но…вы уверены, что смотрели достаточно глубоко? Или остановились там, где он того захотел? Что если он сам хотел, чтобы вы не видели в нём достойного человека?       Опешив от такого неожиданного заявления, Моника едва различимо переступила с ноги на ногу. Она ведь и правда не пыталась заглянуть чуть глубже. Не пыталась понять причину или, может быть, понять самого Палермо. С одной стороны, это было одним из правил банды. Никаких имён и фамилий, никакой личной информации, никаких воспоминаний о прошлом.       Но, с другой, её действительно отталкивала личность аргентинца. Его эпатаж и неуместные пошлые шутки, его бессмысленные глупые речи и теории и нездоровое пристрастие к танцам. А ещё его холодность, надменность и вседозволенность. Как будто бы он был королём этого мира. Как будто бы мог иногда спорить с Профессором и открыто критиковать не только его правила, но и его стиль жизни. Как будто мог откровенно игнорировать приказы и мог безнаказанно флиртовать со всеми подряд. Он словно не боялся задеть, обидеть и разбить. Порой складывалось ощущение, что он наоборот желал этого. Желал, чтобы от него все отвернулись.       –Но… почему? – непонимающе пробормотала она. – Почему он так поступает?       Девушка напротив лишь едва слышно хмыкнула и улыбнулась. Только вот её глаза больше не смеялись и не веселились. Они были тёмными. Потускневшими и чрезвычайно серьёзными.       – Потому что он не хотел, чтобы кто-то лез к нему в душу, это очевидно.       Поймав на себе непонимающий и взволнованный взгляд Моники, заложница сделала несколько шагов вперёд и положила руки ей на плечи.       – О, даже не пытайтесь, – наигранно предостерегающе продолжила она, заглядывая в беспокойные медово-ореховые глаза. – Не пытайтесь анализировать его действия и свои поступки по отношению к нему. Поверьте, ему это не понравится. А если он узнает, что я снова приложила к этому руку, он точно меня пристрелит.       Она на секунду замолчала и задумчиво пожевала уголок нижней губы.       ー Он устроил шоу, потому что хотел вернуть авторитет, ー наконец продолжила девушка. ー Потому что для него это важно. Пока я не могу назвать вам истинную причину. Но могу с уверенностью сказать, что для него не менее важны вы и сохранность ваших жизней. Он хочет, чтобы все вышли отсюда живыми. А потому он не стал бы в вас стрелять. Не потому что он трус, а потому что чертовски умён. И потому что был уверен, что вы поверите в ту правду, которую он для вас создаёт.       Блондинка беспокойно свела брови к переносице и поджала губы. Что ж…в этих словах определённо был смысл. Но если это было правдой, то почему никто из них не смог этого понять? Почему никто не смог заглянуть чуть глубже или шагнуть чуть дальше? И почему девушка, знавшая Палермо чуть больше суток могла сказать о нём больше, чем любой из них?       ー Ты правда думаешь, что он такой? – растерянно спросила Моника – Что он может быть таким же человеком, как и все мы?       ーА вы? ー слегка улыбнувшись, спросила заложница. ー Что думаете вы? Пока что лидером по спасению заблудших душ здесь остаётесь именно вы.       Моника перевела непонимающий взгляд на спокойно-безразличные тёмно-зелёные глаза.       ーЭто ведь вы увидели во мне человека, ー спокойно пожала плечами девушка. ー Заглянули туда, куда обычно бояться смотреть все люди. Вы помогаете, покрываете, разговариваете. Невольно защищаете от других заложников и грабителей, пытаетесь узнать обо мне чуть больше. Почему вы меня не боитесь? Зачем пытаетесь помочь?       Блондинка задумчиво отвела глаза в сторону, остановившись на каком-то замысловатом узоре на стене. Почему она помогала? Что ж…у неё не было чёткого ответа на этот вопрос. Подсознательная тревога за этого безбашенного человека заставляла её каждый раз оказываться неподалёку. Заставляла чуть внимательнее следить за её эмоциями и слушать её немногочисленные слова. Она не могла понять. Не могла понять, почему она лезет на рожон, почему постоянно оказывается в центре не самых приятных событий. Она словно притягивала их, а после решала сложнейшие головоломки. Решала, чтобы выйти из партии с минимальными потерями.       Но даже гениальным стратегам и бесстрастным игрокам иногда нужна поддержка. И Моника была уверена, что в глубине души, там, где скрыты самые большие сомнения, стоял сосуд, который нуждался в очередной дозе искренней помощи. Искреннего дружелюбия и искреннего понимания.       ーПотому что вижу, что тебе самой это нужно, ー наконец ответила она. ー Но ты отрицаешь это, как и тот факт, что для тебя всё происходящее не более чем ставка. Что ты ведёшь какую-то только тебе известную игру. Даже сейчас ты продолжаешь делать какие-то ходы, каждое твоё слово будто бы заготовленная реплика. Чисто математический анализ. Но вот только ты почему-то начисто забываешь, что жизнь ー это не игра. И победить везде невозможно.       ーЗависит от того, насколько опытный игрок, ー с ухмылкой фыркнула девушка.       ーОпыт не поможет справиться с падением. И не поможет избежать поражения.       ーА вот тут вы ошибаетесь. Чем чаще человек попадает в состояние азартной игры, тем более мастеровитым он становится. Разумеется, если у него есть хоть какое-то логическое мышление.       ーИ как долго ты находилась в этом состоянии?       ーДольше, чем вы думаете. Я ведь даже сейчас в нём нахожусь. И вы тоже.       Моника на секунду замолчала, переведя негодующий и возмущённый взгляд на самодовольную собеседницу.       ーТы думаешь я сейчас играю с тобой? ー воинственно вскинув подбородок, спросила Моника.       ーКак и все вокруг. Это же очевидно.       ーИ ты только что убеждала меня в том, что доверяешь себе? Очнись же, наконец, и пойми, что твой разум уже давно ополчился против тебя, сделал параноиком. Что ты видишь агрессию и опасность там, где её нет. Что ты ищешь подвох в каждом встречном, а если не находишь, то пытаешься спровоцировать его лишь бы подтвердить свою правоту!       Девушка изогнула бровь, как бы насмехаясь, но всё же давая блондинке возможность закончить её тираду. В её глазах плескались ликование и самонадеянность, а поза была уж слишком вальяжной. Она смеётся над ней. Она не верит правду, не видит её. Отказывается видеть.       Неожиданно Моника замолчала и уставилась в глаза напротив. Она вновь стучалась в захлопнувшейся ворота, пыталась прожечь себе путь. Стучалась и не осознавала, что пока она искренне пыталась помочь, к её рукам привязали едва заметные ниточки. И сейчас самодовольный кукловод небрежным движением уведёт её оттуда и оставит там, где таким бесполезным и безликим марионеткам самое место. То самое место, которое он выбрал сам. Это была часть игры. Очередной ход под названием «оттолкни и посмотри, что будет дальше». Победа будет одержана лишь в том случае, если блондинка раздражённо вывалит на неё всё, что думает, нервозно заставит вернуться на своё место и не подойдёт до конца ограбления. Ну или до того момента, пока ей снова не понадобиться глоток доброты и сострадания. Живительный глоток, который она делала с особой жадностью и за который никогда не говорила спасибо. Потому что отказывалась признавать, что она нуждается в такой мелочи, как человеческое участие.       – Ты права, – медленно произнесла она. – Доверять людям сложно, если когда-то ты эту веру потерял. Здесь сам себе ты вряд ли поможешь. Поможет только человек. Который напомнит каково это, чувствовать, уверенность и настоящее спокойствие. Чувствовать, что за спиной есть кто-то, кто всегда прикроет. И ты это знаешь. Потому-то и отталкиваешь всех от себя. Ты просто боишься.       ーВот как? – с поддельным безразличием удивилась заложница. Её тонкие пальцы, расслабленно лежавшие на локтях, неосознанно напряглись и начали нервно отбивать едва уловимый ритм. – И почему же вы так решили?       ーПотому что, ты не хочешь рисковать снова. Не видишь смысла наступать на те же грабли снова и снова. И как бы ты не распиналась о чувствах других людей, ты не сможешь отрицать, что сама чувствуешь что-то подобное. Что тоже можешь чувствовать страх.       Девушка, неторопившаяся отвечать, лишь раздражённо сжимала и разжимала напряжённые пальцы. В её глазах плескались недовольство и…тревога? Она действительно иногда боялась. Боялась себя, своих действий и мыслей, своего прошлого, которое всплывало в голове уродливыми шрамами, своего будущего, потому что на его месте была лишь пугающая чернота. А сейчас боялась следующих слов Стокгольм. Боялась, что они могли оказаться правдой.       ーТы сама превратила свою жизнь в одну большую ставку, ー не дождавшись возражений, продолжила Моника. ー Потому что в какой-то момент она просто потеряла всю свою ценность. И порой сама мысль о том, что тебе не нужна твоя жизнь пугает тебя. А потому подсознательно ты ищешь того, кто смог бы понять тебя.       ーС чего вы взяли, что я ищу кого-то, ー теперь настала очередь заложницы воинственно кривить губы. Её защитная система постепенно давала сбой. ーИ что ищу именно среди вас?       ー Как ты сама сказала, наше общество нравится тебе куда больше, чем общество заложников. И что некоторые люди среди грабителей тебе куда ближе, чем кажется.       Моника многозначительно подняла брови. Она чувствовала, что была права. Чувствовала, как трещит по швам чужая уверенность. Как в голове проносятся сотни ругательств и попытки вернуться обратно на игровое поле. Туда, где она чувствует себя хозяином положения. Туда, где она наперёд знает все шаги своих противников. Туда, где есть возможность спрятаться от реальности.       Но сейчас эта пресловутая реальность ворвалась в закрытый мирок её сознания. Она рушила бережно возведённые постройки и схемы, насмехалась над планами и напоминала, что контролировать всё и всех невозможно. Напоминала это необычным, не вписывающимся в сценарий, поведением Моники.       ーЯ знаю о чём вы думаете, ー медленно произнесла девушка. Она не может так просто капитулировать. Она должна попытаться. Попытаться вернуть себе преимущество, превосходство. ー И я прошу, не стоит. Не стоит нас сравнивать. Это чревато ужасными последствиями.       Моника испытующе взглянула на заложницу. О, она была в замешательстве, это очевидно. Она не понимала. Не понимала, почему блондинка не стала реагировать на её колкости. Почему не отвернулась и не оставила её в покое? Почему продолжала разрушать её иллюзии? И почему не разрушила непроходимую стену другого человека? Человека, который нуждался в этом больше, чем кто либо из них. Который медленно стремился к полному разрушению самого себя.       Устремив задумчивый взгляд на Монику, она едва слышно хмыкнула. Нет, Палермо бы такого не допустил. Не допустил бы жалости к себе. Ведь кто-то летит в пропасть слишком громко и драматично, а кто-то предпочитает скрывать своё падение от людей вокруг. Но есть среди всех отчаявшихся и обречённых те, кто убеждает других, что они уже упали. Безвозвратно и больно. Упали и не планировали подниматься.       ーЯ и не собиралась, ー снисходительно ответила блондинка. ー Вы ведь абсолютно не похожи. В тебе есть человечность. Где-то глубоко она точно есть. А он уже потерян. И если в нём было что-то человеческое, он давным-давно всё это похоронил.       Девушка рассеянно и снисходительно улыбнулась. Ну конечно. Отобрать, а потом вернуть утраченную уверенность, попасть в круг доверия и дискредитировать соперника ещё сильнее. Это было несомненно приятно. Приятно и ожидаемо. Так почему же после этих слов её сердце пропустило тревожный удар? Почему оно заставляло мысли путаться, а грудные мышцы спазмировать от тянущей, сдавливающей боли? Почему было так неприятно слышать слова Моники? Слова о том, что даже у такого светлого человека, как эта добродушная блондинка, не было желания лезть на огороженную южноамериканскую территорию. Территорию, на которой остались лишь выжженная земля и когда-то уничтоженная надежда. Которая лишилась последнего луча света.       ーВы уверены, что мы с ним так уж сильно не похожи? – спокойно спросила она.       ーНесмотря на недоверие, ты спасла меня, ー медленно произнесла Стокгольм. ー Ценой собственной жизни ты собиралась спасти неизвестного тебе человека, грабителя, который держит тебя здесь против твоей воли. Не уверена, что будь он в твоей ситуации, он поступил бы так же.       ーНе думаю, что мы можем предполагать, как бы он поступил. Ведь пока ещё не было ни одной ситуации, угрожающей жизни членов банды. К тому же вспомните, как он набросился на Гандию. Думаете он защищал только свою честь? Я в этом не уверена.       ーМожет быть ты и права. Но при этом Палермо совершенно не заботится о жизни заложников. Об этом говорит даже твоя простреленная нога. А ты, хоть и не стремишься этого показывать, с прохладным уважением относишься к каждому. Не только к заложникам, но и к потенциальным национальным преступникам.       ーВ ваших словах есть несколько несостыковок. Да, я априори с уважением отношусь к любому, но это не значит, что это уважение останется навсегда. Стоит человеку разочаровать меня или лишний раз открыть рот, я потеряю к нему всякий интерес. Возможно, даже смогу подставить его, не получив каких-либо угрызений совести. Что касается вас…ー девушка на мгновение замолчала, переминаясь с ноги на ногу. ー я уже говорила, что вы не просто грабитель. Да и все вы не просто грабители. Ведь под масками Дали, под вашей и под его, скрываются люди, которых что-то толкнуло на такой отчаянный шаг, как захват национального банка Испании. Вы ー человек. В вас намного больше человеческого, чем в некоторых заложниках. Слышали бы вы какие среди них разговоры ходят. Даже у меня волосы дыбом встают.       ーИ всё же попросить успокоительное для таких же заложников, как и ты, и добровольно встать на пути пули, это немного разные вещи. В обеих ситуациях незнакомые люди, а поведение слишком разное, тебе так не кажется?       ーПросто этот мир и так прогнил насквозь, ー неожиданно слишком серьёзно произнесла девушка. ー Не хватало ещё разбрасываться жизнями таких людей, как вы.       Блондинка перевела удивлённый взгляд на заложницу. Что это было? Очередная попытка сбить настрой Гастамбиде неожиданным заявлением? Попытка спрятаться за громким заявлением и судорожно придумать достойный ответ? Ошарашить и вновь возвести стену безразличия и надменности?       Моника внимательно вгляделась в серьёзные тёмно-зелёные глаза напротив. Всё казалось таким же, как и всегда: полуприкрытые веки, едва живые глаза, мутная окантовка вокруг радужки и абсолютно неподвижные, скучающие зрачки. Холодный и расчётливый взгляд из-под едва заметно трепещущих ресниц, сканирующий и изучающий, ищущий слабые места. Не терпящий возражений и лишней болтовни. Но было во всей этой пугающей картине что-то непонятное. Что-то не совсем уловимое, но при этом слишком явное и заметное. Что-то человеческое.       ーНо если в мире остаются такие люди, как ты и я, значит ещё не всё потеряно, верно? ー неуверенно спросила Моника.       ーНа каждого хорошего человека найдётся такой лжец, как я, и такой же сумасшедший, как Палермо, ー устало выдохнув, произнесла девушка.       ーА ты считаешь себя лжецом?       Девушка на секунду замолчала и задумчиво провела пальцами по губам. На её лице читались отрешённость и лёгкая тоска. Она как будто бы была где-то за пределами банка. Как будто бы вспоминала сколько раз за последние годы ей приходилось врать, сколько раз скрывать истину от, казалось бы, близких и проверенных временем людей. Сколько раз уезжать, не сказав ни слова, не объяснив причину и не попрощавшись. А потом лишь присылать открытки на некоторые праздники с короткими поздравлениями и просьбами не искать. Кто-то из бывших друзей злился, кто-то спрашивал, что же случилось. Но каждый из них получал лишь короткое расплывчатое объяснение об изменившихся обстоятельствах и о том, как ей жаль оставлять их.       Справедливости ради так и было. Ей правда было тяжело обрывать все связи и каждый раз начинать жизнь заново. Но это казалось правильным. Правильным для неё и безопасным для них. Потому что они бы вряд ли поняли. Вряд ли приняли бы её после стольких месяцев лжи. А потому она оставляла после себя лишь тонкий, едва заметный шлейф воспоминаний и регулярные небольшие подарки на дни рождения. Она ведь помнила каждый из них.       ーВ какой-то степени да ー ответила она. ー Вы ведь ничего не знаете обо мне. Не знаете, кто я. И не понимаете, зачем мне это всё. Я могу сказать вам всё, что угодно и вы поверите мне, потому что у вас нет другого выбора. А потому я могу манипулировать вашим сознанием, создавая ту картинку, которая была бы выгодна мне.       ーОднако ты этого не сделала, ー скорее уточнила, чем спросила Гастамбиде.       Девушка поджала губы и едва слышно хмыкнула, вновь хлопая дверью перед чужим носом. Вновь закрываясь ото всех.       Она не хотела об этом говорить. Не хотела подтверждать чужие слова. Потому что уже сделала то, чего не делала многие годы. Оставалось надеяться на то, что молодая чуткая блондинка заметит то, что замечала уже несколько раз. То, на что окружающим было по большому счёту плевать, и то, что бережно хранилось в потайных комнатах чужого сердца.       И Моника заметила. Заметила небольшой след, оставленный будто намеренно, но при этом скрываемый от большинства глаз. След либо уводящий в самые глухие и дремучие дебри, либо ведущий к источнику правды. Той правды, к которой так яростно и самозабвенно стремилась блондинка.       Ей всё ещё не доверяли, это было, пожалуй, очевидно. Но ей давали обещание. Обещание подумать над искренним предложением, над собственными проблемами и над всей ситуацией в целом. Подумать и решить: закрыться навсегда или попытаться снова. А потому сейчас у ног девушки лежала частичка чужой души. Уродливая и маленькая, но таящая в себе слишком много человеческих страхов и надежд. Тех самых, которые многие считали погибшими.       ーЗдесь ты права, я действительно не понимаю тебя, ー Моника замолчала, заметив едва заметную горькую усмешку на чужих губах. ー Но как я вижу это не то, что мне нужно. Вижу, что на эту территорию мне путь заказан. Как и девяноста девяти процентам присутствующих здесь. И вижу, что, возможно мне стоит прекратить пытаться. Но…ー она улыбнулась, поймав на себе заинтересованный и непонимающий взгляд. ー Я точно знаю, что ты намного лучше, чем кажешься на первый взгляд. Ты не говоришь об этом, отрицаешь, но я чувствую это. Не так, как ты чувствуешь чужие эмоции, нет, это явно что-то другое. Но я верю, что то светлое, что когда-то было в твоей душе, никуда не делось. Оно всё там же. И, возможно, оно ещё сможет помочь не одному человеку.       Заложница опустила взгляд в пол и неторопливо покачала головой. На её губах играла уставшая, но благодарная улыбка. Ведь в её словах наконец-то смогли найти то, что она неосознанно скрывала. То, что было стыдно и страшно показать.       – Вот почему вы слишком хороши для нас и для этого мира, сеньорита Стокгольм, ー произнесла она, подняв голову. Её тёмно-зелёные глаза светились неясным, но таким мягким и добрым светом.       Моника наконец-то тепло и расслабленно улыбнулась. Да, это вряд ли было тем, что она ожидала от этого разговора. Она не очень надеялась на чужую открытость и понимание. Она вряд ли смогла успокоить заложницу, показать, что никто из них не собирается вести против неё смертельную игру. Вряд ли смогла понять всю суть её сознания и стать для неё чем-то ближе, чем обычным безэмоциональным надзирателем.       Но она точно видела на чужом лице спокойную решительность и едва заметный намёк на открытость. Она точно слышала, как подрагивал чужой голос после очередной колкости, сказанной в её адрес. И она точно рассмотрела тот незримый кусочек правды, который так старательно скрывался его хозяином. Это кусочек не был жестом доброй воли или попыткой сбить с толку, запутывая следы и заводя в дремучий лес опасности и злобы. Это был шаг. Небольшой и робкий, но всё-таки осознанный и такой желанный. Шаг навстречу грабителю, шаг навстречу девушке в красном комбинезоне и маске Дали. Тот самый, который одновременно пугал своей неизвестностью и манил возможными открытиями. Шаг в бездну…       Возможно, она делала такие шаги раньше. И, возможно, они никогда не оправдывали себя. А потому теперь она смотрела, просчитывала и ждала. Испытывала, присматривалась и продолжала ждать. Молилась и убеждала своё сознание, что у другого человека не хватит смелости и терпения, чтобы подобраться слишком близко. Что он разозлиться раньше времени и уйдёт, освобождая её от необходимости вновь соскребать остатки доверия к людям со стенок своего разрушенного сердца.       Но эта настойчивая блондинка почему-то не ушла. Почему-то осталась даже после нескольких пафосно-правдивых тирад и откровенных насмешек. Почему-то не отказалась от попыток понять и даже по-своему поддержать и защитить.       Может быть, она просто была очень добрым человеком, а, может, просто поняла, что кто-то из них должен был сделать первый шаг. Этот пугающий, несущий угрозу и разрушение, шаг. И этим кем-то должна была стать она. Потому что ей давали возможность. Снисходительно позволяли и подсознательно надеялись, что кудрявая блондинка окажется ещё смелее. Ещё настырнее и ещё догадливее.       И Моника сделала этот шаг. Сложно ли было? Да, определённо. Очень сложно и страшно. Страшно, что это шаг станет частью чьей-то злобной и гнусной игры. Чего ей это стоило? Что ж, она явно потеряла пару десятков нервных клеток и окончательно запуталась. Жалела ли она о своём решении? О нет, ни в коем случае.       Ведь глядя сейчас в посветлевшие глаза, лишившиеся мутной пелены усталости и напряжения, она наконец-то поверила. Поверила в то, что все её старания и мучения не напрасны. Что чужой дисциплинированный разум, кричащий об опасности и не доверяющий никому кроме себя, наконец-то устроит себе выходной. Отдохнёт и уступит место чувствам, что так самозабвенно стремятся наружу. Что он наконец-то позволит ей быть счастливой. Ну… или позволит хотя бы попытаться снова поверить в это счастье. Моника улыбнулась чуть шире и провела ладонью по слегка ссутуленному плечу в ободряющем жесте. Это был непростой разговор. Разговор, который был нужен им обеим. Чтобы немного разогнать завесу неопределённости и непонимания, чтобы получить ответы хотя бы на некоторые вопросы. И чтобы почувствовать, что они находятся на одной стороне.       Блондинка хотела сказать что-то ещё, подбодрить и проводить девушку до её места. Всё-таки они уже давно стояли посередине зала и уже начинали привлекать ненужное внимание. Но испуганные вздохи и неожиданное копошение заложников заставили её неосознанно напрячься. Забегав глазами по перекошенным от усталости и страха лицам, она обернулась в сторону лестницы и застыла в мерзком томительном ожидании. Ведь по ступенькам стремительно спускалась знакомая фигура, будоражившая сознания всех вокруг. Фигура, которую сейчас хотелось видеть меньше всего. Фигура Палермо…       В голове мгновенно замелькали тысячи мыслей. Расслабленное лицо исказила гримаса недовольства и тревоги. Почему он снова появился так не вовремя? Почему снова ворвался в тихое, чуть ли не идиллическое течение чужих жизней, принося с собой хаос и разрушение? Что опять взбрело в его гениально-сумасшедшую голову?       Моника напряжённо наблюдала за тем, как взъерошенный мужчина спускался вниз. Его губы были недовольно поджаты, челюсти плотно сжаты, а ноздри то и дело раздувались от негодования и злости. Желваки ходили ходуном, кадык нервно дёргался, а единственный открытый глаз сверкал и переливался в искусственных лучах света. Что ж, видимо, разговор «по душам» с Найроби прошёл не очень хорошо. Просто отвратительно. И сейчас непредсказуемый беспорядок в лице Палермо собирался утащить с собой в бездну ещё парочку судеб: одну уставшую и надломленную и одну трагическую, но оттого не менее романтическую.       Кудрявая девушка развернулась в сторону лидера грабителей и воинственно вскинула подбородок. Нет, она не могла позволить ему так просто распоряжаться чужими жизнями. Сломать то хрупкое доверие, что выстраивалось между ней и молчаливой заложницей. Не могла позволить вершить её собственную судьбу.       Подтянув автомат поближе к себе, Моника подалась вперёд в попытке остановить Палермо и заговорить с ним. Высказать всё своё недовольство его самодурством, глупыми приказами и детскими капризами. Но аргентинец пробежал мимо, не бросив в её сторону даже снисходительного взгляда. Вместо этого он подлетел к ошарашенной заложнице и, схватив её за запястье, раздражённо и едва слышно буркнул:       ーПойдём-ка прогуляемся, красотка…