Я вижу т(с)ебя в т(с)ебе

Говорят от любви до ненависти один шаг. Одно неверное движение, одно неверно сказанное слово и вот любые отношения, выстраиваемые так кропотливо и долго, летят ко всем чертям. Даже самые крепкие из них порой трещат по швам и…ломаются. И тут же в воздухе гремят обоюдные проклятия и оскорбления, на глазах наворачиваются слёзы злости и обиды, а в горле появляется ком, не позволяющий извиниться. Переступить через собственную гордость, обсудить всё как подобает взрослым и образованным людям и, возможно, признать свою вину, лишь бы сохранить остатки иллюзорного спокойствия и тепла. Но чувства туманят разум, разрывают на части остатки самообладания. И вот вы уже не похожи на человека. Вы ー комок нервов и негодования. Комок, который желает найти хоть какой-то способ унять этот клокочущий пожар страстей. Иначе душа грозит сгореть дотла, оставив после себя лишь выжженную землю. Уничтоженную и безжизненную. Не способную чувствовать и дарить чувства другим. А потому вы решаете, что уж лучше от яда погибнет чужая душа, чем ваша собственная. И потому вы жалите, бьёте, раните и терзаете. Лишь бы отгородиться от последствий. Лишь бы спрятаться от возможной боли и от слишком серьёзных решений. Лишь бы спастись самому. Не замечая, как едкое вязкое вещество наполняет вас изнутри. Наполняет и травит все остатки человечности и сострадания. Превращает древо жизни в ужасный, уродливый анчар, что с удовольствием пускает по венам свой ядовитый сок. И среди бесконечного, суматошного потока самых разных, несвязанных между собой мыслей проносится одна короткая, но почему-то очень страшная. Пугающая и леденящая остатки потревоженного сознания: а были ли чувства? Существовало ли что-то на самом деле? Есть ли ещё смысл за что-то бороться? От любви до ненависти один шаг. Только вот в другую сторону это вряд ли работает. Почему-то никто не говорит о том, сколько шагов нужно сделать от ненависти до любви. Пять? Десять? Есть ли какие-то указатели, которые не дадут свернуть в сторону смирения или отчаяния? Может быть, карта, в которой на огромном сердце отмечен заветный крестик. Можно ли вообще полюбить того, кого ты презирал и ненавидел? Наверное, чтобы это случилось нужно быть идиотом или сумасшедшим. Ну, или совершенно случайно открыть странного, загадочного мерзавца, терзающего вас беспринципно и беспощадно, с другой стороны. С той самой, которую он по какой-то причине предпочитает оставлять в тени безмолвия. Которой делиться только с самыми близкими. То есть с самим собой. Вопрос лишь в том, есть ли эта сторона, а если есть, то зачем её вообще искать? Кто согласиться тратить свои нервы на, возможно, безосновательные поиски, которые впоследствии приведут к той самой засохшей безжизненной пустыне. К такой же пустыне, что образуется в душе отважного экспедитора. Будет ли эта попытка оправдана или принесёт обоим лишь новые страдания? Укрепит ли она связь между ними или усилит ненависть? Есть ли смысл начинать борьбу за уже потерянного человека? Ни на один из этих вопросов у неё не было ответа. А потому девушка лишь ошарашенно вглядывалась в широкую спину мужчины перед собой и продолжала суетливо шагать. Палермо крепко держал её запястье и с силой тянул заложницу в сторону лестницы. Его пальцы подрагивали от напряжения и с каждой секундой чуть сильнее сдавливали тонкую руку, заставляя чужой пульс бешено колотиться под крепкой ладонью. Он, громко топая, нетерпеливо и чересчур грузно поднимался по ступенькам, не удостаивая внимания ни окружающих его шокированных заложников, ни возмущённую Стокгольм, ни его невольную «спутницу». Казалось, что аргентинец не видел никого. Его открытый бледно-голубой глаз уже приобретал свой обычный цвет, а ранки на щеках уже не выглядели так устрашающе. Но он всё равно не видел. Не потому что ублюдок Гандия повредил его глаза, нет. Потому что не хотел никого видеть. Он словно погрузился в огромный стеклянный пузырь, где было место лишь для него одного. Погрузился и опустил плотный занавес, как бы оповестив тем самым: на сегодня спектакль окончен, кровожадный монстр уходит на заслуженный отдых, расходитесь по домам. И его абсолютно не интересовали последние, оставшиеся в тишине зеваки. В его обязанности не входит даже смотреть на них, а уж тем более говорить с ними. Девушка слегка наклонилась вперёд в попытке догнать уходящего человека. Человека, который не желал разжимать сомкнутые вокруг её запястья пальцы. Она едва заметно прихрамывала, поджимала плечи, скованные неестественной судорогой, и продолжала неотрывно смотреть на Палермо. Тянущая, пульсирующая боль то и дело щекотала её стучащее сердце и простреливала в районе открывшейся раны. Заложница кривила лицо, но продолжала идти, стараясь не отставать и перепрыгивая через массивные ступени. А в голове была удивительная, не свойственная таким напряжённым событиям пустота. Спокойная и отчасти блаженная. Он просто вёл её за собой, а у неё больше не было сил сопротивляться. Знала ли она, что Палермо не совсем тот, за кого себя выдаёт. Ну…можно сказать догадывалась. Видела ли она в нём опасность? Что ж, в какой-то степени да. Хотела ли она лезть в его душу и искать ту самую потаённую «светлую» сторону? Нет уж, увольте. Она не хотела. Не хотела и не собиралась. Всеми силами избегала. Потому что как бы она не любила спорить, как бы не любила выставлять своих собеседников на посмешище и убеждать их в своей правоте, в словах Стокгольм, сказанных совсем недавно, была крупица истины. Палермо похоронил то человеческое, что было в нём. И даже если оно всё ещё существовало где-то там, в самых тёмных уголках его сердца, он не подпускал к этому клочку «человечности» никого. Не подпускал и пытался уничтожить до конца. Лишь бы ничего больше не чувствовать. И всё же сейчас она не могла остановить его. Не могла вырваться, ударить или банально заговорить. Возможно, потому, что не успела собрать раскиданные по банку силы и эмоции после его прошлого «визита». Потому что не успела продумать свою стратегию и придумать парочку остроумных ответов. Потому что просто не успела отдохнуть после последней битвы. А, возможно, она не хотела. Не хотела, потому что глупый неугомонный азарт гнал её вперёд. Гнал и заставлял спорить, пререкаться и принимать чужие правила. Гнал и не позволял остановиться даже перед лицом проблем и возможной смерти. Он как будто пристегнул её руку к руке другого человека невидимой цепью. Завязал тугой узел и заставил их работать вместе, заранее не оповестив о своих замыслах. И теперь каждый шаг Палермо неизбежно порождал и её шаг. А потому она просто шла за ним, отбросив надежды и страх. Почувствовав смиренную готовность ко всему, расползающуюся в её сознании приторно-сахарной дымкой. Видимо она и правда просто устала… За спиной, словно из пелены тумана, то и дело выныривали невнятные, едва различимые голоса. Самые бесстрашные заложники настороженно перешёптывались, ругая лидера грабителей последними словами. Кто-то из них сочувственно вздыхал и качал головой, провожая взглядом абсолютно потерянные тёмно-зелёные глаза. Кто-то продолжал молиться не только за себя, но и за девушку, которая едва волочила ноги, то и дело норовя споткнуться о следующую ступеньку. Кажется все они понимали: она к ним больше не вернётся. Среди всеобщего гула неожиданно чётко прорезался голос Стокгольм. Она что-то недовольно кричала и, кажется, задавала какие-то вопросы. Вопросы, которые не удостаивались ответа. Вопросы, которые интересовали всех, но только не бежавших по лестнице людей. Вопросы, которые должны были стать спасительной затяжкой времени. Окликнув взвинченного и дёрганного мужчину ещё раз, блондинка раздражённо выругалась и сделала несколько шагов в сторону лестницы. Она угрожающе звякнула затвором своего оружия и вскинула его чуть выше, привлекая внимание. Не прекращая отчаянные попытки достучаться до внезапно отключившегося сознания другого человека. ーПалермо, что ты опять творишь?! Тебе мало того шоу, что ты устроил буквально полчаса назад? Оставь её уже в покое! Куда ты её тащишь? Нам нельзя причинять вред заложникам! Ты вообще меня слушаешь?! Аргентинец, сосредоточенно бежавший куда-то в сторону второго этажа, резко остановился, чуть ли не заставив девушку врезаться в него. Он резким движением опустил напряжённые плечи и, откинув голову, медленно перекатил её от одного плеча к другому. Устало выдохнув и на мгновение прикрыв глаза, он едва заметно ухмыльнулся и вальяжным движением вытащил из кобуры пистолет. Покачав им в руке несколько секунд, он также показушно-играючи поднял его вверх и дважды нажал на курок. Услышавшие шум заложники испуганно завозились и мгновенно замолчали, неосознанно прижавшись друг к другу. Когда чёрт возьми он успел зарядить эту штуку?! ーДорогая Стокгольм, ー начал Палермо притворно сладким голосом, ー ты уже сунула свой очаровательный носик во многие дела, которые тебе не предназначались. Из-за этого большое количество наших планов пострадало и мы потеряли драгоценное время, которое можно было потратить на работу. И если ты надеешься потратить моё личное время на свои морализаторские речи, то будь так добра оставь эту затею. Проще говоря не хочешь пострадать, дай мне спокойно завершить то, что я начал. Иначе нам придётся перетаскивать в морозильную камеру не одно тело, а сразу два. Поверь мне, Денвер будет не в восторге от такого приказа. В тишине холла первого этажа послышались приглушённые перепуганные вздохи. Шутливо-серьёзный комментарий Палермо, брошенный казалось бы невзначай, с каким-то особым извращённым удовольствием достроил логическую цепочку в скованных ужасом головах: он не оставит её. Не простит и уж тем более не забудет её «дерзости». И повлиять на это не сможет никто. Моника бросила негодующий взгляд в сторону нечитаемого, практически расслабленного выражения лица. Она хотела сказать что-то ещё. Хотела возразить, взбежать вверх по лестнице и вырвать безвольно висящую руку из цепкой хватки аргентинца. Хотела накричать на него и остановить очередную провокацию, защищая тем самым чужую жизнь. Но заметив немую решимость в бледно-голубых глазах, блондинка лишь сильнее сжала тонкие пальцы на винтовке. О, она знала этот болезненно-агрессивный блеск. Блеск, который разгорался в чужих глазах лишь в те моменты, когда Берроте с особым упоением рассказывал задумчивой банде о плане. Когда описывал технические детали, когда давал невыполнимую задачу, а потом снисходительно называл ответ. Пояснял решения, родившиеся когда-то в той же самой часовне. Блеск, который превращался в едва ощутимое тонкое лезвие в те моменты, когда кто-то из них выражал свои опасения и мысли. Когда кто-то смел сомневаться в совершенстве его идеи. В такие моменты на его губах появлялся игривый, но в то же время предостерегающий оскал. Оскал, вежливо и ненавязчиво просивший заткнуться. Потому что он не терпел возражений. Ненавидел высокомерных выскочек и параноидальных стратегов. По сути в эти редкие моменты абсолютной несдержанности он ненавидел всех. Он выпускал на волю ту часть своей души, которая сжирала любого, кто пытался подойти чуть ближе. Подойти и коснуться своими мерзкими, грязными пальцами его священного детища. Его обожаемого плана. Палермо с особым высокомерием и недовольством наблюдал за тем, как Профессор делал незначительные поправки в его работе. Каждая из них принималась с надлежащим скептицизмом и неизменным колючим комментарием. Неизменной злостью и язвительностью. Он видел в них оскорбления. Осквернения самой его сущности. Потому что не мог признать того, что кто-то другой мог сделать его идею лучше. Ведь этот план был всей его жизнью. Тем не менее он не был настолько глуп, чтобы отвергать разумные комментарии Профессора. Каким бы заносчивым он не был, координатор банды Дали был для него чем-то вроде авторитета. Ну…или чем-то вроде вечно болтающего человека, над которым можно безвозмездно шутить, но который всегда придёт на помощь. Чем-то вроде близкого друга. В такие моменты его глаза горели ровной, безмятежной, глубокой синевой, изредка поблёскивающей клокочущей гордостью. Гордостью, ненавидящей признавать чужую правоту, но желающей довести их общую мечту до абсолютного совершенства. Но порой он, не ставя никого в известность, вносил в план свои собственные корректировки. Такие корректировки, которые принадлежали разряду «неприкасаемых», не подлежащих обсуждению. Корректировки, которые носили имя Мартина Берроте. С которыми приходилось просто мириться. И сейчас этот нездоровый, слегка надменный блеск мог означать только одно: он лично внёс в планы ещё одного человека. Того человека, который должен был быть благодарен ему за честь, так снисходительно оказанную лидером самого крупного ограбления в истории Испании. Человека, который стоял в нескольких сантиметрах от него и неосознанно сжимал и разжимал пальцы в попытке унять пульсирующую боль в напряжённых мышцах. Эта маленькое дополнение не терпело никаких изменений. Не терпело чужих комментариев и возражений. А потому Моника могла лишь провожать две стремительно удаляющиеся фигуры настороженным и взволнованным взглядом. Она как никто другой знала, что Палермо ненавидел, когда приходилось менять свои планы. Но ещё больше он ненавидел тех, кто бесстрашно и нагло влезал в его планы в попытке внести в упорядоченный хаос его головы свой собственный, неукротимый и странный. Она знала, что если бы она попыталась возразить вновь, то одна из пуль его пистолета с сокрушительной скоростью полетела бы в её сторону. И чужая «жертва» была бы напрасной. Ведь её попытка возразить за секунду разрушила бы не менее четырёх судеб. С нарушителями, обычно, у аргентинца был очень короткий разговор. Обычно, но не сейчас. Этой необычной заложнице дважды удавалось отделаться малой кровью. Малой кровью в буквальном смысле. И сейчас Стокгольм, растерянно перепрыгивая глазами с одного заложника на другого, мысленно просила, чтобы ей хватило остроумия и удачи, чтобы выбраться снова.

***

Девушка торопливо и бесшумно шагала за раздражённым мужчиной. Она молча оглядывалась по сторонам, почему-то задерживая туманно-завороженный взгляд на банковских стенах и колоннах. Странно, но раньше она никогда не обращала на них внимание. В те редкие разы, когда ей приходилось подниматься по лестнице в сопровождении миловидной сотрудницы банка, её сознание было занято куда более приземлёнными и насущными проблемами. Сейчас же она с удивлением отмечала качественно подобранную цветовую гамму, сочетание мрамора тёмных тонов с тяжёлыми, но искусно выточенными дверьми. Она не могла точно сказать из какой породы дерева они были сделаны, но почему-то ей казалось, что это было сочетание осины и дуба. Изящества и силы. Элегантности и мощи. Сравнение порой бессмысленное, но такое подходящее. Оторвав взгляд от литых позолоченных ручек, она перевела его на огромные, почти панорамные окна. Из-за прозрачного стекла пробивались яркие, тёплые солнечные лучи, окутывающие собой древнее и пыльное пространство длинного коридора. Они сверкали и кружились в танце с редкими пылинками, превращая безжизненные, опустевшие комнаты в место для маленького, едва заметного праздника жизни. Заложница на несколько секунд прикрыла глаза, кажется окончательно смиряясь со своим положением и подставляя болезненно-бледное лицо весёлым и игривым солнечным зайчикам. Они перескакивали со слипшихся ресниц на тёмные круги под глазами, прыгали по слегка впалым щекам и невесомо касались острого подбородка. А ещё приятно и уютно согревали. Расслабляли напряжённые мышцы лица, разглаживали складку между бровей и едва ощутимо скользили по коже. Девушка не знала, когда в следующий раз увидит солнце. Не знала сможет ли почувствовать его тепло ещё хоть раз. А потому она лишь неосознанно тянулась в сторону окон, желая поймать ещё хотя бы один миг такого мимолётного покоя. Куда Палермо её вёл? Что он хотел ей сказать и что собирался сделать? Ответом на вопросы служили лишь упругие мышцы спины, то и дело перекатывающиеся под красным комбинезоном. Решил ли он всё-таки убить её? Не понарошку, надменно и показушно, как это было во время предыдущих попыток, а по-настоящему, быстро и хладнокровно. Может быть, он собирался морить её голодом до смерти и наблюдать за тем как остатки здравого смысла медленно покидают её угасающие глаза. А, может, просто хотел запереть где-то в подвале, подальше от остальных заложников, чтобы окончательно запугать их и уничтожить все несуществующие намёки на возможный бунт. Девушка устало выдохнула и запрокинула голову, вглядываясь в причудливые узоры на потолке. Что ж… если он и правда решил покончить с этой «враждой» таким образом, не соблюдая отведённые временные рамки, то так тому и быть. В конце концов, они не обсуждали никаких правил и уж тем более не составляли никакого регламента. Справедливости ради они вообще ничего не обсуждали. Остановить эту бессмысленную «бойню» имел право любой из них. Остановить любым доступным для него способом. Палермо выбрал путь насилия. Не самый лучший, но и не самый худший из всех возможных вариантов. И, скорее всего, самый действенный. Проверенный миллионами. И несмотря на откровенную неприязнь к высокомерному аргентинцу, в глубине души она уважала его выбор. Возможно, она бы сама поступила точно также. Какой смысл мотать себе нервы лишний раз, когда можно заткнуть раздражитель один нажатием на спусковой крючок? Нужно будет только попросить его сделать это быстро. Без лишних пафосных речей и прочей ненужной мишуры. Чётко и без сожалений. Из меланхоличных и философских раздумий её вырвал едва различимый скрип тяжёлой двери, ведущей в одну из многочисленных уборных. Придержав массивную створку, Палермо рывком затащил девушку в комнату и протолкнул её чуть дальше, в свою очередь поворачиваясь к ней спиной. Он что-то хмыкнул себе под нос и начал возиться с дверным замком, чуть ссутулив широкие плечи. Девушка, стоявшая к аргентинцу боком, лишь несколько секунд наблюдала за тем, как мужчина сосредоточенно разбирался с доисторическим механизмом, а после медленно повернула голову в другую сторону. Напротив массивной тёмно-коричневой двери располагалось очередное широченное окно. Оно пропускало в небольшую комнату потоки яркого дневного света, скользящего по пастельным мраморным раковинам и узеньким туалетным кабинкам. Такая проектировка явно позволяла банковским служащим экономить на электроэнергии. Рассматривая очередное мутное, заляпанное чьими-то пальцами стекло, заложница неосознанно свела брови к переносице и прикусила нижнюю губу. Что если она сейчас возьмёт и выпрыгнет отсюда? Вероятность того, что она выживет крайне мала, но зато это дезориентирует грабителей и позволит полиции реализовать план по захвату банка. Получается, что она, скорее всего, принесёт в жертву свою жизнь ради спасения сотни других, трясущихся сейчас от страха и неизвестности. Что ж, звучит…очень браво и невероятно глупо. Бессмысленная игра в героя не иначе. А что если она просто нападёт со спины на ничего не подозревающего аргентинца, отберёт у него оружие, вырубит и заставит остальных членов банды Дали выпустить её и заложников? Ну, или хотя бы только её. Спасение собственной шкуры без каких-либо попыток помочь остальным. В подобных обстоятельствах это звучит куда более разумно. Они откроют двери, она выбросит пистолет и побежит навстречу изнывающей толпе. Застрелят ли её до того, как она доберётся до первой медицинской бригады или используют то время, которое полиция потратит на допрос, чтобы продумать свой очередной ход? Это был правильный, а оттого практически неразрешимый вопрос. В этой идее ей не нравился лишь один пункт: придётся работать и общаться с полицией. За те несколько дней, что они провели в качестве заложников, да и за всю свою непродолжительную жизнь она усвоила несколько серьёзных уроков. И один из них напоминал ей, что в полиции порой работают не меньшие ублюдки. И сама мысль о сотрудничестве с ними вызывала лёгкий приступ тошноты и табун мерзких, колющих кожу мурашек. Нет, так не пойдёт. А что если… ーДаже не думай выкинуть одну из своих штучек, ー наконец заговорил Палермо. В звенящей тишине комнаты раздался леденящий душу характерный щелчок. Пути назад не было. Девушка поджала губы в надменной усмешке и вальяжно скрестила руки на груди. Уверенность медленно расползалась по её трепещущему телу. Холодный и беспристрастный тон аргентинца почему-то больше не пугал её, а осознание скорого конца и неожиданно простая готовность к нему лишь усиливали в ней ощущения смелости и спокойствия. Что ж, давай проведём последнюю игру, а потом один из нас станцует на могиле проигравшего. ーИ в мыслях не было, ー с едва скрываемым сарказмом парировала она. Мужчина коротко рассмеялся и, размяв затёкшую шею, медленно повернулся лицом к заложнице. Он упёр руки в бока и, отставив правую ногу в сторону, перенёс центр тяжести назад. Вскинув подбородок, он уставился на серьёзное, непроницаемое лицо напротив из-под опущенных ресниц. Палермо едва заметно ухмылялся, неспешно покачивая головой. В его глазах плескалось опасное озорство и едва заметное предостережение. Он не собирался нападать. По крайней мере сейчас. Сейчас он лишь прощупывал свой путь и подбирался чуть ближе. Искал самые уязвимые точки и готовил неожиданный, а потому очень болезненный и точный удар. Он только выходил на охоту и ждал, когда же его жертва потеряет бдительность. Проблемой было лишь то, что в настороженный холодный бледно-голубой глаз смотрели не менее сосредоточенные тёмно-зелёные. Ведь признание того факта, что ты ー жертва, в их случае приравнивалось к поражению. Окончательному и бесповоротному. К тому поражению, которого не допускал ни один из них. ーК чему весь этот цирк? ー вновь нарушила напряжённую тишину девушка. ー Неужели мы не могли решить все наши вопросы там, внизу? ーВ общем холле слишком много лишних ушей, тебе так не кажется? ー с противной широкой улыбкой поинтересовался Палермо. ーА ваши вопросы подразумевают полную конфиденциальность? Аргентинец едва слышно хмыкнул и, переступив с ноги на ногу, скопировал позу собеседницы, скрестив руки на груди и откинув голову. ーОни и так повлияли на слишком большое количество наших дел. ー ответил он, неотрывно наблюдая за серьёзным лицом напротив, ー Хотя, наверное, стоит сказать им спасибо: без их чрезмерной паники и эгоизма мы бы сейчас не стояли здесь. ーНе уверена, что с моей стороны будет благоразумно благодарить их. Всё-таки не без их участия я дважды чуть не лишилась жизни. ーТы до сих пор злишься на меня за это? Брось, ты же понимаешь, это всего лишь издержки профессии. Кто-то же должен был схватить парочку пуль. Кто-то из заложников, разумеется. Твоя кандидатура была чересчур привлекательной. ー И всё же пока что я получила от вас в подарок только одну пулю. И что-то мне подсказывает, что вторая не заставит себя долго ждать. Девушка склонила голову к левому плечу в выжидательном жесте. Её губы были слегка поджаты, а ноздри то и дело дёргались от чрезмерного напряжения. Где-то в висках едва ощутимо стучала пульсирующая боль. Да уж, очередная мигрень была сейчас очень кстати… ーОстроумно, но слабовато. Ты явно можешь лучше. ー скучающим тоном отозвался Палермо. В его глазах плясали дьявольские искорки удовольствия и превосходства. ー И кстати, я не собирался стрелять в тебя. ーДа что вы? ー произнесла девушка, приподнимая брови в притворном удивлении. ー Ничего себе! Я уж думала, что вы притащили меня в туалет, потому что кровь с плитки отмывается куда проще. Да и труп до морозилки тащить легче со второго этажа, нежели с первого. Так вы мне ещё и напоследок прогуляться дали, размять косточки перед тем, как в последний путь отправиться. В общем, одни преимущества от нашей небольшой физкультминутки. ー она неожиданно замолчала, остановив поток язвительных комментариев. Выражение её лица вновь приобрело серьёзную холодность. ー С чего бы такое великодушие? Палермо самодовольно оскалился, обнажая ряд белоснежных зубов. ーЧто ж, какой бы надоедливой ты не была, твоя смерть принесёт мне не меньше проблем. Поэтому я вынужден терпеть и искать другие способы повлиять на тебя. Ведь ты понимаешь, что прилюдное унижение лидера грабителей не может просто так сойти тебе с рук. ーЯ никогда не ставила себе цель унизить вас или кого-то из вашей команды. Возможно, это не слишком очевидно, но у меня всё ещё есть мозги. Как и понимание того, что лишнее и необоснованное бахвальство может стать приговором не только для меня, но и для других людей. ーМозги у тебя и правда есть. Возможно, даже больше, чем у доброй половины присутствующих здесь. Больше, чем у некоторых грабителей. Но вот чего у тебя точно нет, так это понимания, когда стоит держать свой очаровательный рот на замке и молчать о своих гениальных догадках. ーЭто была не прихоть, а необходимость, ー просто ответила девушка. ー Если бы ваши планы не угрожали жизням людей, я, может быть, не стала бы вмешиваться. Но вы собирались выстрелить в Стокгольм просто за то, что она не дала мне умереть от потери крови. ーПотеря крови должна была стать для тебя уроком. Напоминанием о том, что не стоит лезть в дела вышестоящих. Хотя, судя по всему, даже возможная смерть тебя не напугала. Тебя больше взволновал тот факт, что навредить могут Стокгольм. Почему? Девушка недовольно поджала губы. Желваки неестественно часто заходили, а недобрый взгляд из-под нависших бровей послал по коже другого человека непроизвольные, но такие ощутимые мурашки. Вряд ли Палермо рассчитывал на то, что среди заложников окажется человек равный грабителям. Такой же сильный и стойкий. Такой же надломленный и суровый. Такой же, как он сам. ー Может быть, она привлекает тебя как женщина? ー язвительно оскалившись, спросил аргентинец. ー Поэтому ты такая взвинченная. Постоянно козыряешь перед ней остроумием и храбростью. Ведёшь себя как подросток во время полового созревания. Вынужден тебя огорчить: Стокгольм замужем. ー мужчина поднял руку и указал на безымянный палец. ーТак что вряд ли её интересует кто-то её же пола. Кто-то вроде тебя. Палермо ухмыльнулся, глядя в бушующие чёрной злобой и негодованием тёмно-зелёные глаза. Он на секунду опустил веки, упиваясь чужим недовольством, ощущая, как чужая ненависть разливается по телу. Как эта вязкая жидкость медленно ползёт по его венам, достигая того места, где должно быть сердце. Да, разумеется, оно там было. Только вот оно ничего не чувствовало. Ничего кроме пустоты и отвращения. К людям, к обстоятельствам, к стоящей перед ним девушке и к самому себе. Оно было своего рода насосом. Механической помпой, поддерживающей его жизнедеятельность и качающей мутную, прогнившую от собственного яда кровь. И сейчас эта помпа с тяжёлым скрежетом перемалывала чужой негатив, отправляя неестественное тепло во все затёкшие конечности. У весёлых и добрых людей ладони очень часто бывают холодными. А вот пальцы злобных одиночек всегда оставляют ожоги. ー Можете не сомневаться, что Стокгольм интересует меня исключительно как человек, ー медленно и чересчур тихо прошипела девушка. Её глаза блестели недобрыми огоньками. ー Хотя для меня очень странным кажется тот факт, что вы допустили до ограбления людей, состоящих в отношениях. Она на мгновение замолчала, но заметив быстро промелькнувшее в чужом взгляде замешательство, продолжила: ー Муж и жена, находящиеся в ссоре, вместе следят за заложниками. Мужчина, занимающийся добычей, томно вздыхает по гордой и сильной девушке. Лицо которой расслабляется и светлеет лишь от одного появления огромного, грозного, лысого, бородатого толстяка. Который в свою очередь бросает неоднозначные взгляды в сторону бушующего лидера. А что же делает лидер? С каждым словом лицо Палермо становилось серьёзнее и задумчивее. Веселье медленно уплывало из его глаз, а лёгкие, озорные, бледно-голубые огоньки превращались в тяжёлые ледяные кристаллы. Расслабленность покидала его фигуру, оставляя место лишь напряжению и собранности. Он был готов. Был готов нанести удар в любую минуту. Наброситься на осмелевшую заложницу и стереть с её лица мимолётное выражение превосходства. Но он продолжал стоять и слушать. Пытался понять, как далеко она готова зайти. Теперь настала её очередь едва заметно победно ухмыляться. Ведь пока Палермо крутил хвостом перед её носом, пока пытался задеть её самолюбие и окутать всё вокруг дымкой пафоса, она искала. Искала незащищённые участки его сознания, болезненные точки, на которые можно было надавить. Искала слабые места. И сейчас, неотрывно глядя в потемневшие глаза, она понимала, что нашла то заветное и неприкосновенное, что так тщательно скрывалось. То, что могло причинить боль. Боль за боль. Это были его условия. Условия, негласно установленные несколько дней назад. И внезапный, точный удар говорил лишь о том, что она эти условия принимала. Ведь она тоже умела наслаждаться чужими страданиями. ーДумали, что я ничего не слышу? ー спросила девушка, скорчив надменную гримасу. ー Что ничего не замечаю? Другие, может быть, не замечают. Или заставляют себя поверить, что не видят. Потому что слишком сильно трясутся за свои жизни. Я же вижу чуть больше и, как вы справедливо заметили, понимаю чуть больше. И уж поверьте: если бы я хотела начать бунт или окончательно подорвать уважение заложников к вам, я бы с удовольствием применила ту информацию, которая читается на ваших лицах. Которую вы не произносите, но которая слишком очевидна, слишком заметна. Чтобы достать вас я в первую очередь ударила бы по этому толстяку. Как его там зовут? Хельсинки? Уловив отблески едва ощутимой агрессии в чужих глазах, девушка крепче сжала пальцы на локтях. Она понимала, что балансировала на грани. На границе между прохладной вежливостью и язвительным весельем. Она, словно лишённый чувства страха эквилибрист, шагала по тонкой ниточке терпения аргентинца. Одно неверное движение, один неосторожный шаг и канат порвётся. Порвётся и отправит её в пучину неукротимой ярости и злости, которая поглотит всё её существование. Которая утянет на самое дно, вырвет из её души остатки света и надежды. Которая заставит почувствовать боль, что будет в десятки раз сильнее, чем вся предыдущая. Но пути назад уже не было. Отступать было слишком поздно. А потому она лишь гордо вздёрнула подбородок и сделала несколько шагов навстречу аргентинцу. ーТак что, да, вы всё правильно поняли, сеньор Палермо, ー продолжила она тихим и заискивающим голосом. — Я могла бы представлять угрозу как для всей операции, так и для вас лично. Могла бы быть опасной. Потому что вы не в состоянии меня контролировать. Однако я не сделала ничего, чтобы заслужить ваше недоверие. Я не агитировала заложников восстать против вас и выгрызть свободу зубами. Я не манипулировала чувствами Стокгольм и Денвера. Я старалась быть милой и незаметной. Не лезть в ваши дела и не мешать вам спокойно делать свою работу, если можно так выразиться. И всё же… Девушка вновь замолчала и остановилась в нескольких метрах от мужчины, скрестив руки на груди. ーВы дважды стреляли в меня. Прилюдно потешались надо мной и пытались торговаться. А сейчас утащили меня в другую часть банка на глазах у сотни заложников. Просто потому, что я заговорила с вами. Смогла ответить. Потому что моё поведение не поддаётся никакому объяснению. И сейчас вы понимаете, что не знаете обо мне ничего. Не знаете откуда ждать угрозы и нужно ли её ждать. Не знаете, на что я способна. Знакомо, не так ли? ー она на мгновение растянула губы в вызывающем агрессивном оскале. ー И если вы настолько сильно боитесь меня и моих действий, тогда просто застрелите меня. Не на публику, без лишних слов и долгих прощаний. Просто спустите курок и покончите с этим. В воздухе вновь повисла удушающая, тяжёлая тишина. Палермо едва слышно хмыкнул и поджал губы в задумчивом жесте, молча и внимательно вглядываясь в чужие глаза. Глаза, которые метали в сторону тёмно-синих омутов ярко-зелёные молнии. Глаза, полные решимости и принятия. Он не видел в них ни капли жалости или страха. Ни капли сомнений. Она не боялась его. Она была уверена, что знает его следующий шаг. Шаг, который по всей видимости предполагал убийство. И она была готова сделать его. Была готова рискнуть остатками благоразумия и проиграть. Проиграть феерично и бесповоротно, лишь бы показать ему насколько он предсказуем и жалок. Она сделала решающий и, возможно, последний ход. И теперь она вызывающе наблюдала за ним из-под полуприкрытых век, ожидая полного, неотвратимого погружения в неизвестность. Неожиданно мужчина запрокинул голову и расхохотался. Скрипучий звук его глухого смеха отражался от стен небольшой комнатки и неприятно царапал уставшее сознание. Его плечи то и дело дёргались в судорожных попытках сдержать только ему понятный порыв веселья. Вот только смех этот был отнюдь не добрый. Он был зловещий. Пугающий своей неожиданностью и силой, кажущийся неуместным в такой напряжённой ситуации. Отталкивающий своей холодностью и…безжизненностью. Это был протяжный, леденящий душу звук, полный надменности и превосходства. Звук, который стёр выражение уверенности с лица девушки. ーПо-моему я уже упоминал сегодня, что ты не умеешь вовремя останавливаться.ー произнёс он, наконец уняв приступ жуткого хохота. ー Как много лишних слов, как много лишней помпезности. Неужели ты думала, что я не догадаюсь? Не пойму, что убив тебя, я сделаю тебе же лучше, пойду у тебя на поводу и окончательно подорву свой авторитет. ーНе думала, что авторитет в вашем случае играет главную роль, ー скривив губы в усмешке, парировала заложница. ーСколько тебе лет? Двадцать пять? Двадцать восемь? Хотя…это не особо важно. Важно лишь то, что за все эти годы ты не научилась врать. Ты всё прекрасно знала. И решила сделать из меня идиота на потеху всем присутствующим. Ты знала, что такие выходки придутся по душе банде Дали. Ты решила, что можешь меня уничтожить. ーВ ваших словах слишком много решений, принятых за меня. Вы никогда не стояли на первом месте. Там были Стокгольм, Денвер, Найроби и даже сотня заложников, но не вы. Мне всё равно, что вы там себе напридумывали. По-настоящему меня интересует только покой и возможность вернуться к обычной, скучной жизни. К той, где мне не простреливают ногу за попытку помочь. ーЯ бы с удовольствием предоставил тебе такую возможность, если бы чуть раньше ты не начала мне дерзить. ーНу раз вы не хотите меня убивать, тогда отпустите, как и обещали, ー пожав плечами, произнесла девушка. ーНе-е-ет, дорогая. Поверь, пока здесь, в этом банке, командую я, никто не будет делать так, как ты хочешь. ーХотите сказать, что вы не держите своего слова? Неожиданно Палермо дёрнулся и в два огромных шага сократил оставшееся между ними расстояние. Его ладонь грубо опустилась на бледную шею, а лицо остановилось в опасной близости от лица девушки. Единственный открытый глаз пылал оскорблённой яростью и почти физически ощутимым отвращением. ーСвоё слово я держу. И первое, что я сказал тебе, так это то, что я ненавижу, когда кто-то лезет в мои дела. Нарушает мои планы. И когда кто-то пытается отобрать то, что принадлежит мне. С этими словами аргентинец противно и злобно улыбнулся и, стрельнув напоследок взглядом, полным превосходства, примкнул к плотно сжатым губам, вовлекая девушку в агрессивный поцелуй. Заложница распахнула глаза в немом неудержимом удивлении. В её голове только что взорвались несколько сотен С-4, тех самых, что были прикреплены к каркасу Национального банка. Только сейчас их ударная волна грозилась уничтожить её изнутри. Сжечь все органы, разорвать на части все чувства и оставить после себя лишь бессмысленную пустоту. Пустоту, за которой не скрывались человечность и чёрная дыра, пожирающая чужие души. Пустоту, не таившую в себе загадку и теплоту. Пустоту, которую без особых проблем можно назвать словом «вакуум». Вы когда-нибудь видели последствия ядерного взрыва? Безлюдные зловещие улицы, выжженная, абсолютно чёрная, пожухлая трава, серые, почерневшие здания и их обломки, выбитые напрочь стёкла. Где-то вдалеке слышится едва различимый, но такой бессмысленный вой сирен, а где-то в закоулке догорают остатки мусора. Абсолютно удручающая картина. Своей неестественной тишиной и пустотой она вызывает лишь тоску и волнение за пострадавших. А ещё уничтожает надежду на то, что всё это ーнереальность. Что сейчас из-за угла появится режиссёр и грубо, немного хаотично спросит, что вы забыли на его съёмочной площадке. И так же торопливо выпроводит вас за её пределы. Из-за углов начинают появляться актёры, оператор вместе с камерой плавно спускается вниз на какой-то причудливой машине. Режиссёры звука и света поправляют оборудование, а гримёры добавляют задумчивым лицам немного пыли. Среди полумёртвых декораций вновь начинает разливаться жизнь и окрашивает серые здания своей яркой и немного суетливой краской. Но потом забавная картинка исчезает, оставляя после себя горькое и пьяняще-тёплое ощущение. И перед глазами вновь голые бетонные плиты и погибшие растения. Тишина давит на барабанные перепонки своей тяжестью и токсичностью, а завывающий ветер спутывает остаток мыслей. И ты медленно сходишь с ума… И сейчас она чувствовала примерно то же самое. Словно кто-то заставил её проглотить огромную водородную бомбу, которая, к несчастью, разорвалась прямо внутри неё. Парализуя мышцы, стирая с лица надменность и спокойствие, лишая возможности соображать. Эта бомба стала шагом в неизвестность. Тем шагом, который неожиданно завёл её в самую глубь ужасающего, непроходимого леса. И сейчас она стремительно утопала в омерзительном болоте, к которому с таким «трепетом» привёл её аргентинец. В болоте собственных противоречивых чувств и невозможных бледно-голубых глаз, что смотрели на неё из-под подрагивающих ресниц. Немного оправившись от первоначального шока и нахмурив брови, девушка лишь плотнее сжала губы. Непонятный ком нервозности и страха подступил к горлу, а липкое негодование и отвращение сковали её голову чугунным терновым обручем. Тонкие, острые шипы впивались в кожу и как будто окрашивали её лицо яркой, тёплой кровью. Но это лишь маленькая капелька пота скатилась по бледно-зелёному лицу. Лихорадочный жар окутал всё её тело, заставляя напряжённые мышцы неприятно болеть и превращая их в расплавленный токсичный свинец. Он плескался где-то внизу живота. Отравляя её сознание, уничтожая жалкие попытки прийти в себя. Силы стремительно ускользали сквозь пальцы. Мерзкая слабость обжигающими лучами расползалась по всему организму. Сколько это уже продолжается? Почему это происходит? Неожиданный игриво-агрессивный укус за нижнюю губу посылает в мозг импульс полный истерики и тревоги. На мгновение картинка становится чересчур яркой и чёткой. Чужое расслабленное лицо врезается в память, выжигая образ мужчины на сетчатке шокированных глаз. Что это за помутнение? Почему она всё ещё продолжает стоять? Почему ничего не предпринимает?! Собрав остатки размазанной по стене воли в кулак, девушка медленно подняла потяжелевшие руки и резким движением оттолкнула от себя Палермо. Она отшатнулась в сторону и выставила вперёд правую руку, левой потирая покрасневшую то ли от смущения, то ли от сильной хватки шею. Глоток живительного воздуха на секунду отрезвляет, и мощный, неконтролируемый поток мыслей прорывается сквозь хлипкую плотину внезапности. Что это было? Зачем он это сделал? Что чёрт возьми вообще здесь происходит?! Скорее почувствовав похолодевшей кожей едва слышимый шорох, она перевела оцепеневший от ужаса и непонимания взгляд на мужчину напротив. Он, кажется, не думал отпускать её или отстраняться дальше, чем на пару сантиметров. Его отрывистое глубокое дыхание обдавало её щеки горячим, почти обжигающим воздухом, а широкая ладонь немного жёстко, но в то же время чересчур трепетно сжимала правое плечо. Другая рука уже покоилась в опасной близости от яремной вены. Большой палец с коротко подстриженным ногтем несильно, но ощутимо давил на трахею. В помутневших бледно-голубых глазах бушевал ураган из ядерной смеси желания и гнева. ーЧто тебе нужно? ー загнанно дыша, спросила она. ーТы, ー неожиданно просто ответил Палермо и, не дожидаясь ответа, вновь впился в приоткрытые губы. Стоило ему коснуться своими губами истерзанных зубами пухлых губ девушки, как весь былой трепет испарился из его движений. Хватка на шее стала грубее и властнее и казалось, что если бы он надавил чуть сильнее, девушка бы потеряла сознание от нехватки кислорода. Ему нравилось чувство власти. Он чувствовал, как закатывались глаза под плотно сжатыми веками. Как тело само стремилось нависнуть над человеком перед ним, как ладонь непроизвольно сжималась на чужой шее. И лишь мысль о том, что от него зависит, сделает ли заложница следующий вдох или нет, опьяняла и заставляла колени подрагивать от тягучего возбуждения. Он наконец-то добрался. Дорвался до этой неприступной стены. До той стены, которую несколько раз пытался преодолеть, пуская в ход мирные и дипломатические переговоры. И которую с таким дьявольским удовольствием сейчас покорял и насильственно завоёвывал. Мужчина плавно переместил ладонь с плеча на затылок и сжал загривок, запуская по спине табун болезненных мурашек. Не отрываясь от покрасневших и опухших губ, он резким и торопливым рывком развернул девушку и уверенно, агрессивно оттеснил её назад, к двери, ударяя спиной о мраморную стену. От соприкосновения с холодной каменной плитой по затылку пронеслась тянущая боль. Цветные круги замелькали перед глазами, картинка начала медленно мутнеть и расползаться на отдельные, замыленные куски. Казалось, ещё секунда, и она свалиться на пол. Не грациозно и элегантно, а стремительно и грузно. Упадёт, скатится по стене, развалиться на холодном мраморе, словно тряпичная кукла-марионетка с оборванными ниточками. Словно мешок, оболочка человека, который ещё несколько часов назад стрелял гордыми взглядами в сторону других заложников и молился на возможность обрести покой. Чувства которого медленно, но жадно пожирал огромный зверь с бледно-голубыми мерцающими глазами Судорожно втянув носом воздух, девушка вновь попыталась толкнуть аргентинца, наступить ему на ногу, оторвать, отлепить его от себя. Но Палермо лишь сильнее вжал её в стену, фиксируя запястья над её головой. Почувствовав очередной укус и едва ощутимый металлический привкус, она неожиданно тихо простонала и обмякла в чужих руках. Последние силы покинули её тело с очередным уставшим вздохом. Где-то на задворках сознания очень отстраненно и мимолётно пронеслась мысль о том, что мужчина вновь прокусил её губу. Грудь то и дело вздымалась, выпуская в воздух истеричные и жалобные всхлипы. Она не плакала. Не могла позволить себе заплакать после стольких лет борьбы. Но отвратительное жжение в глазах, словно кислота, растворяло последние надежды на позитивный исход. Возможность отстоять свои границы с каждой секундой становилась всё меньше и меньше. Желание сопротивляться медленно, но стремительно меркло в тёмно-зелёных глазах, оставляя в них лишь пустые, безжизненные угольки. Это была часть игры. Часть ужасной, изощрённой игры. И оттого её сердце должно было сильнее сжиматься от несправедливости и боли. Должно было, но не сжималось. Не ныло и не трепетало. Вместо этого оно лишь медленно выстукивало ритм гордого и одинокого смирения. Что-то очень тихо, но очень отчётливо оборвалось внутри неё. Ломалось с противным и пугающим треском. Это была не самая ужасная вещь, случившаяся с ней за всю жизнь. Она подождёт. Потерпит, пока у аргентинца наконец-то кончится запал. А потом просто уйдёт. Спустится по лестнице, кивнёт недоумевающей и обеспокоенной Стокгольм и сядет на своё привычное место. И потом, возможно, удавиться своим же комбинезоном, лишь бы больше не слышать оглушающий стук сердца. Уже всё равно. Единственное, что печалит её в эту бесконечно долгую минуту ー это понимание, что она не сможет увидеть растерянность и искреннее удивление на лице Палермо в тот час, когда он найдёт её тело. Увидеть и насладиться. Ведь она не собирается тушеваться и смущённо отводить глаза до конца ограбления. На войне нет места слабости и трусости. А это станет своеобразной результативной ничьёй. Которая не принесёт нужных очков никому из них. Не чувствуя должно сопротивления слишком долго, Палермо едва слышно зарычал и толкнул заложницу в сторону раковин. Он развернул безвольное тело девушки спиной к себе и прижался сзади, навалившись на неё всем телом. Он не хотел забирать победу так быстро, не-е-е-т. Он жаждал насладиться своим триумфом. Хотел проследить как уверенность и надменность сменятся в чужих горделивых глазах на ужас и совершенно безумный страх. Да, может быть, Палермо не мог повлиять на неё. Не мог прочитать её мысли, влезть в её голову или предугадать её действия. Она не боялась его угроз, не велась на оскорбления и лживые обещания. А ещё она привлекала к себе слишком много лишнего внимания. Его внимания. Она была сильнее других. Сильнее, умнее, изворотливее и непонятнее. И потому он не мог запугать её или договориться. Но зато он мог подчинить её себе. Подчинить не с помощью слов, но с помощью грубой силы и насилия. Подчинить своей желаниям и законам, сделать из неё податливую марионетку, которая не посмеет лишний раз ставить под сомнения его решения. Для собственного удовлетворения и…спокойствия. Он желал увидеть, как она будет жаться к стене, лишь бы не пересекаться с ним взглядами, как будет шарахаться от любого, даже самого безобидного шороха. Он собирался сломать её. Растоптать её волю и веру в лучшее, размазать её насмешливую улыбку, полную превосходства. Вырвать из её груди сердце и сожрать его, как подобает истинному Вендиго. Чтобы заткнуть навсегда. Чтобы заставить её страдать. Чтобы заставить почувствовать ту же отвратительную боль и тоску, что он чувствует всю свою сознательную жизнь. Длинные пальцы аргентинца нащупали собачку и лёгким, требовательным движением потянули её вниз, расстегивая ярко-красный комбинезон. Доведя маленький железный замочек до низа живота, мужчина на мгновение отстранился и резко и нетерпеливо потянул за плотную ткань, высвобождая чужие напряжённые руки из рукавов. Он стянул комбинезон до талии и зацепился пальцами за край чёрной футболки, немного оголив крепкую спину. Вдруг он почувствовал, как девушка болезненно зарычала и инстинктивно потянулась вперёд, ударив Палермо ладонью по рукам. Она не пыталась вырваться. Не пыталась сопротивляться. Она лишь напоминала о том, что она всё ещё ему не принадлежит. И пусть у неё уже не было сил, она не позволит ему смотреть. Смотреть на десятки уродливых узоров, что скрывались под тёмной тканью. Палермо едва заметно хмыкнул, но убрал руку с футболки, почувствовав, как безвольная фигура обмякла под ним. Конечно же, он догадывался. Догадывался, что её жизнь была похожа на кошмар наяву. Ведь он видел задумчивую, чрезмерно осознанную отстранённость в чужих глазах. Видел истинное бесстрашие и абсолютное, даже немного тоскливое спокойствие. Видел и понимал, что этот человек уже давно надломлен. Что он уже был подвержен испытаниям судьбы. Уже надломлен и истерзан кем-то другим. И где-то в глубине души то человеческое, что было задушено и, казалось бы, истреблено им самим, тихо, но настойчиво взывало к его совести. Кричало и скулило, просило остановиться, подумать и простить. Простить весь мир, коллег, девушку и самого себя. Но измученный зверь лишь злобно скалился и хохотал. Вытирал слёзы обиды, горечи и ярости. Вопрошал, где были добро и надежда, когда их хозяин загибался от голода в аргентинских трущобах? Где они были, когда мать колотила его всем, что попадалось ей под руку, и плевалась в его сторону самыми ядовитыми словами? Когда богатенькие студенты устраивали ему бойкот и игнорировали само его существования из-за того, что он ー «латинос». Когда он хотел залечить остатки своего уничтоженного сердца любовью и спастись от этих леденящих душу мук… Палермо агрессивно тряхнул головой и грубо расставил ноги девушки чуть шире, буквально положив её на холодную мраморную поверхность. Его не волнует, что с ней было раньше. Он был из тех людей, кто ненавидел возвращаться в прошлое. Уж слишком болезненным оно было. А потому его интересовало только то, что происходило здесь и сейчас. И сейчас он хотел лишь одного: сломать её окончательно. И плевать он хотел на прошлые травмы и проблемы. Если она по-настоящему хотела уберечь свою искалеченную психику, она бы не начинала эту игру, не принимала бы его правила. Ведь она была умным человеком. Она видела, кто скрывается за личиной игривого и надменного латиноамериканца. И она понимала, что лишний неосторожный шаг в его сторону мог привести к ужасным последствиям. А потому сейчас он ломал. Ломал, рвал на мелкие кусочки, топтал, разбрасывал и уничтожал. Ломал яростно и неистово. Агрессивно и самозабвенно. Без сожалений и мук совести. Уничтожал остатки её самообладания, выжигал дотла все чувства, желая запечатлеть свой самодовольный портрет на подкорке чужого сознания. Он испепелял её душу холодными бледно-голубыми лучами и вырезал на медленно и болезненно трепыхающемся сердце свои инициалы. Ломал до самого конца. Ведёт ли он себя как монстр? О да. Тот самый монстр, которого ей не удастся укротить. С которым она не сможет совладать. Который станет единственным в мире монстром, который смог её подавить. Откинув голову назад и прикрыв глаза, аргентинец уставился на судорожно подрагивающее тело перед собой. Он поджал губы и невесомыми, чересчур аккуратными движениями очертил сначала плечи, потом тонкую талию и плоский живот, остановив ладони на бёдрах. Задумавшись лишь на секунду, он сжал их с такой силой, что на следующий день точно проявятся аккуратные синяки. Сжал до побелевших костяшек и подушечек пальцев. Сжал до тихого болезненного всхлипа. «Он же тебя сейчас изнасилует! Останови его! Оттолкни, укуси, ударь, сделай хоть что-нибудь!» ー истерично вопило взвинченное сознание. Девушка, лежащая горевшим лицом на холодном мраморе, издала едва слышный смешок. Были бы у неё силы, она бы с удовольствием посмеялась. Загнанно, задушено и очень пугающе. Изнасилует? Что ж, посмотрим, как у него это получится. Слегка поправив своё положение, девушка подложила ладони под щёку и безразлично зевнула. Весь этот фарс должен скоро закончиться. Ему скоро надоест издеваться над своей новой игрушкой и он выкинет её к остальным, таким же использованным и потрёпанным. Устраивая весь этот цирк, аргентинец тешил своё эго, вновь пытался доказать ей, кто в банке главный. И она была готова принять на себя роль принимающей и трясущейся жертвы. Жертвы, которая «усвоит урок грозного сеньора-начальника» и получит свой заслуженный поощрительный приз ー отдых, такой тихий и такой желанный. Собирался ли он переходить черту словесных и тактильных унижений? Умоляю вас, господа, он же не настолько глуп. Насколько бы отчаянным и отмороженным он ни был, даже у его безумства и хаоса были границы. Границы этики и своеобразного благоразумия. Границы, которые в любой момент могли нажать на такой нужный стоп-рычаг. И сейчас ей нужно лишь немного потерпеть и подождать, пока капризный ребёнок закончит со своей истерикой. Закончит и вновь нацепит на себя маску беспринципного лидера, которому неожиданным и самым чудесным образом станет плевать на последнего заложника. Но почувствовав настойчивые движения за своей спиной и уловив едва слышимые шуршания, девушка распахнула глаза и резким рывком вернула себе вертикальное положение. Она негодующе выдохнула и, развернувшись, толкнула Палермо ногой в район солнечного сплетения. ーНе смей. ー прошипела она, стерев со своих губ остатки слюны. Её глаза горели неподдельной, животной яростью, а кулаки сжимались и разжимались в такт её дыханию. Огонь злости вновь разгорался в её груди, посылая дурманящий адреналин во все части тела. Всё. Хватит. Игра зашла слишком далеко. Аргентинец поднял брови в притворном удивлении и слегка приоткрыл рот. Он смерил воинственную позу девушки снисходительным взглядом и хитро ухмыльнулся. Проснулся-таки затерянный герой. Он долго его ждал. Надеялся и верил, что он соизволит прийти. Покажется из пучины безразличия и гнева и вскинет вверх свой сверкающий меч. Тот самый отчаянный парнишка, что так слепо полагался на высшие силы. Тот самый, что жил доблестью, отвагой и честью. Искал понимания и не гнушался тщеславия. Тот самый, который надеялся, что ему всё сойдёт с рук. И которого было приятнее и проще всего раздавить. Один резкий прыжок и вот он снова прижал обескураженную заложницу к мраморной стене. Мгновение и он уже усадил её на гладкую холодную столешницу. Подался вперёд, не сводя хищный охотничий взгляд со своей напуганной и загнанной в ловушку добычи, и остановился в сантиметре от плотно сжатых губ. Остановился и растянул губы в чеширской блаженной улыбке. О да, он видел его. Видел осознание в её глазах. Осознание, которое больно било по голове и чётко давало понять: ей больше не сбежать. ーПопробуй заставить меня, ー прошептал мужчина и провёл горячим языком по ушной раковине. По спине девушки пробежался неприятный холодок. Пальцы сковало судорогой, а весь воздух за секунду испарился из лёгких. Липкий страх вновь обмотал свои щупальца вокруг её сжавшегося сердца. Он собирался идти до конца. Он не собирался останавливаться. Он хотел её уничтожить. Тем временем Палермо медленно, но в то же время требовательно оттянул ворот чёрной футболки, оголяя часть мышцы между шеей и плечом. Плотная ткань закряхтела, словно накрахмаленный воротничок рубашки, и, потеряв былую форму, безвольно повисла в районе предплечья, любовно придерживаемая тонкими пальцами. Мужчина на несколько секунд заворожено засмотрелся на открытый участок тела, переводя взгляд с пульсирующей вены на разрисованную бледными рубцами слегка загорелую кожу. Будь они немного в других обстоятельствах можно было бы предположить, что он… любовался. Внезапно аргентинец, не отрывая безумно поблёскивавших глаз от чужого плеча, широко улыбнулся и подался вперёд. Девушка успела заметить лишь блеск его белоснежных зубов в мягких лучах солнца, как вдруг острая, пронзающая боль ударила по её позвоночнику, взрывая миллионы искорок в глазах. Она запрокинула голову и судорожно замычала сквозь сомкнутые губы, цепляясь за крепкие плечи Палермо. Кончики пальцев побелели от напряжения, а внизу живота так некстати свернулся тяжёлый жгут непроизвольного жара и едва сдерживаемой тошноты. И ей показалось, что она услышала, как в тишине комнаты затрещала лопнувшая кожа. Спустя несколько томительных секунд (а, может быть, через минуту ровно. Она больше не ощущала течение времени) мужчина отстранился и самодовольно облизнул губы, немного отклонившись назад, чтобы получше разглядеть результат своей работы. На левом плече, чуть выше ключицы красовался огромный бордовый укус. Укус, вокруг которого синими и фиолетовыми кругами начинали расцветать синяки. Укус, из которого тонкими яркими струйками стекала горячая кровь. Маленькие ручейки задевали лямку бюстгальтера и неспешно, но юрко катились по груди девушки, смешиваясь с выступившими капельками пота. Они слишком ярко контрастировали с побелевшей от стресса кожей и выглядели как что-то инородное. Что-то неправильное и греховное. Что-то, что только что осквернили. Ухмыльнувшись своим мыслям и воспользовавшись очередным замешательством, Палермо вновь наклонился к плечу девушки, на это раз кусая чуть ниже. Чуть ближе к напряженной шее. Кусая и посылая электрические разряды по позвоночнику. Высвобождая очередную кровавую дорожку, скрывающуюся где-то под плотной футболкой. Сталкивая несуразные обрывки мыслей друг с другом и окончательно отбирая волю. Заложница вновь скривила лицо от ноющей боли, обжигающей её тело. Хотя…возможно, всё дело было в крови. Голова кружилась от переизбытка стресса и боли, дышать становилось всё труднее, а из горла вырывались только тихие, сдержанные полухрипы-полустоны. Перед глазами то и дело сгущалась темнота и только пульсирующие жаром виски не давали ей окончательно отключиться. Сделав несколько глубоких вдохов и сильнее сжав плечи аргентинца, она снова попыталась оттолкнуть его от себя. Оторвать этого вампира-кровопийцу от своего горла, лишить его живительного «нектара» и такого желанного превосходства. Но вместо этого она лишь почувствовала, как вслед за зубами Палермо тянется её кожа. Наконец, ощутив как по подбородку стекает алая тёплая струйка, аргентинец оторвался от нервно вздымающейся шеи и лёгким элегантным движением стёр инородную жидкость со своего лица. Грязные, тёмные разводы теперь украшали линию его массивной челюсти. Он был похож на касатку. Касатку, которая только что загрызла белого медведя и разнесла его останки по всему бледно-голубому океану. Растерзала на куски и окропила девственно-белый мех отвратительной свернувшейся кровью. Похабно улыбнувшись, мужчина поиграл бровями, а затем мазнул по пухлым искусанным губам звонким, влажным поцелуем. Громко и вальяжно. Пошло и горячо. Неимоверно властно. Девушка нахмурилась, борясь с желанием отступить и закатить глаза. Сквозь плотно прикрытые веки она чувствовала, как нос Палермо то и дело сталкивался с её собственным. Как смуглые пальцы мягко и самозабвенно водили по подсохшим кровавым пятнам, выводя лишь ему одному известные узоры. Как трепетно и…нежно он обращался с ней. С трудом открыв неподдающиеся глаза, она наткнулась на сытый и расслабленный, пылающий самодовольством взгляд аргентинца. У него во рту всё ещё был вкус её крови. И он наслаждался тем, как плавилось от его прикосновений чужое тело. Как оно добровольно отдавало ему контроль. Внезапно потерянные в сладкой мучительной пытке зрачки сузились до размера гранатовой косточки. Они неестественно потемнели, превращая поблёскивающие тёмно-зелёные глаза во что-то животное, хищное. В голове с шумом и грохотом зашуршали шестерёнки. Они, кряхтя и кашляя, скрипя и хрустя, перемалывали липкую истому, залившую собой весь мыслительный механизм. Отдельные обрывки слов и фраз заметались по черепной коробке, ударяясь о чугунный обруч и оставляя на нём трещины. Вот так просто? Она позволит себе сдаться после нескольких агрессивных и тягучих поцелуев? Просто так отступит и отдаст контроль другому человеку? «Наконец-то пришла в себя? ー с притворной вежливостью поинтересовался внутренний голос. ー Жаловаться, конечно, не на что, но если сейчас ты не соберёшься и ничего не сделаешь, он победит. У тебя и так ничего не осталось. И так уже всё отобрали. И ты позволишь какому-то грабителю забрать остатки? Ты же знаешь, что можно сделать. Как поступить, чтобы освободиться. Знала с самого начала. Так почему бы не попытаться удивить его вновь, м?» Девушка медленно выпрямила спину и мягко опустила ладони на плечи Палермо, слегка разминая их и ухмыляясь в поцелуй. Заметив резкую перемену в её поведении, аргентинец нахмурился и лишь сильнее навалился на сидящее на столешнице тело. Но вдруг вместо податливости и смирения он почувствовал, как чужой корпус ненавязчиво, но настойчиво наклонился чуть вперёд, желая получить свою порцию внимания. Отвоевать назад жестоко отобранную территорию. Вновь побороться за упущенное превосходство и напомнить аргентинцу, что в его изощрённую игру должны играть двое. Неожиданный агрессивный и сильный укус заставил его болезненно зашипеть и отстраниться в попытке унять пульсирующую боль. Он сделал шаг назад. Он вновь был удивлён, вновь отступил. Вновь подобрался так близко к желанной победе, которая, вильнув хвостом,выскользнула из его цепких рук. И он снова дал слабину. Слабину, которая на долю секунды показалась на его лице. Которая дала ей последний сигнал к действию. ーПосмотри на меня. Палермо, мать твою, посмотри на меня! ー прокричала девушка, дёрганными движениями пытаясь высвободить свои руки. Она сцепила ноги за его спиной, притянув как можно ближе к себе, и схватила его лицо своими ледяными ладонями. Резким рывком она сорвала повязку со второго глаза аргентинца, заставив его чуть осмысленнее и болезненнее щуриться, и уставилась на помутневшие бледно-голубые кристаллы. ーСкажи мне, что хочешь этого, ー выпалила девушка, судорожно постукивая пальцами по чужому лицу. Если это не сработает, то можно смело заказывать заупокойную молитву. Палермо на секунду остановился. Его хватка стала чуть менее крепкой, а тяжёлые вздохи затерялись в тишине комнаты. Или же в звенящей тревожной пустоте её мыслей. ーА разве это не очевидно? ー немного нетерпеливо наконец ответил он и вновь потянулся к чужим губам в попытке сорвать очередной грубый поцелуй. Поцелуй, на который он вновь не получил бы ответа. Но это было такой мелочью по сравнению с дурманящим привкусом победы, отзывающимся на его языке металлическими нотками чужой крови. ーНет, подожди, я хочу, чтобы ты сказал это. Сказал вслух. Полностью. Давай, скажи. Скажи, да, я хочу заняться сексом с девушкой-заложницей в туалете Национального банка Испании. Я хочу этого, потому что она привлекает меня, а не потому, что я не могу понять свои собственные опасения и мысли. Аргентинец ничего не ответил. Он лишь внимательно изучал глазами настороженное и решительное лицо девушки напротив. Один из самых юрких лучей вечернего солнца ворвался в комнату и напоследок осветил собой грозный, но неожиданно величественный стан задумчивого мужчины. С каждым мгновением его взгляд становился всё более и более осознанным. Его руки медленно спускались вниз по чужой спине, вызывая этим незамысловатым движением табун лёгких, щекочущих мурашек. Блёклая, мутная дымка испарялась из чужих встревоженно бегающих глаз, оставляя после себя лишь голые холодные айсберги. Вдруг губы Палермо сжались в тонкую кривую линию и едва заметно задрожали. Ноздри его большого носа раздулись, светлые брови сложились в маленький, хлипкий домик, а на лбу появились морщины. Но не от злости и недовольства, а от усталости, растерянности и…тоски? Мужчина резким дёрганным движением опустил плечи и вновь резко притянул к себе девушку. Но не для того, чтобы покалечить или подразнить. Нет…для того, чтобы…обнять? Обнять и спрятать в этом неожиданном, полном отчаянности жесте собственные эмоции. Осторожно положив тяжёлую голову на плечо заложницы, Палермо закрыл заболевшие от яркого света и непонятного стресса глаза и очень судорожно и громко выругался. Его плечи подёргивались в лёгких судорогах, а тело неожиданно стало в несколько раз тяжелее. В затуманенном негой и желанием обладать сознании медленно появлялись первые робкие мысли. Господь всемогущий, что он опять натворил? Как далеко он собирался зайти? Почему его голова так внезапно отключилась? Что ему теперь делать? Последний солнечный блик вновь осветил две неестественно скрюченные фигуры. Одну ー настороженную и застывшую, вторую ー сгорбленную и подавленную. Воздух, искрившийся желанием и напряжением, постепенно остывал и опускался на лёгкие тяжёлой сажей. В тишине прогремел первый несдержанный болезненный всхлип…