Я отпущу тебя в вечер воскресенья

      Неделя подошла к концу.       Теперь стало действительно легче выживать в больнице. Арсений с Антоном превосходно справлялись с ролями незнакомых, пусть и в морально плане давалось это тяжело.       Каждый раз, мельком замечая друг друга, лица парней резала смущённая улыбка, предвкушающая отбой. Ожидающая момента, когда Антон закончит обход и со спокойной душой останется вдвоём с ним. Обнимая, лёжа в постели, поглаживая по спине и зарываясь тонкими пальцами в густые тёмные волосы.       Арсений же чувствовал себя слегка неуютно; он много думал об Антоне, каждый раз задаваясь вопросом: что этот парень нашёл в нём?       Большинство таких размышлений завершало мысленное «у него синдром спасателя, да и только, а ты уже себе напридумывал», но, тем не менее, Арсений продолжал ждать момента, когда останется с Антоном наедине.              Понедельник       Таблетки, вероятно, начали помогать, поэтому парень сейчас не чувствует никакой тревоги или страха. Сейчас в груди одно лишь равнодушие, разбавленное тяжелой апатией. Такое состояние его не то, чтобы полностью устраивает. Скорее, он не доволен им. Безразличие никогда не было чем-то, что хотел бы ощущать Попов на протяжении стольких дней. Смысла всего этого лечения он не видит. А раз нет смысла, то и желания, соответственно, тоже.       — Я… я и правда чувствую вину… за произошедшее, — Владимир останавливается; неужели, парень решился? — мне кажется, что я мог бы… — тяжело выдохнув, Арсений мотает головой и некоторое время молчит, подбирая слова, — мог бы спасти их… но я испугался… и не смог. Я ничего не смог сделать. Они… мы же тогда собирались уже за стол садиться… мы же столько планировали, а я не смог. Но у меня была возможность. И я ей не воспользовался.       — Ты правда думаешь, что была? — смягчив тон, спрашивает Владимир.       — Да, она точно была.       — Ты был вооружён? — в ответ молчание, — ты был в состоянии справиться с теми, кто выше и сильнее тебя? — снова тишина.       — Возможность была… хотя бы попробовать… уж лучше бы они убили меня вместе с… с м… — слова давались очень тяжело; они драли горло изнутри, подобно наждачной бумаге, — с матерью и Василисой.       — Ты правда думаешь, что твоя мама хотела бы, чтобы ты умер вместе с ними?       — Неважно, этого хотел бы я, — Арсений жалеет, что начал эту тему; сейчас он может закопать себя, — я не хочу убивать себя… я лишь… я лишь хочу всё изменить.       — Арсений, — вбирая больше воздуха, начинает Владимир, — подумай о будущем. Забудь прошлое. Прошлого не существует. Ты живешь здесь и сейчас. Постарайся… хотя бы попробовать… жить.

***

      — Я так устал, — выдыхает Антон, закрывая за собой дверь палаты, — завтра и послезавтра меня не будет, я останусь дома.       Арсений приподнимается и молчит, но просить остаться с ним не собирается. Парню действительно нужен отдых, тем более, если учесть тот факт, что Антон стал меньше спать, каждую ночь оставаясь с Арсением.       — Конечно, отдохни, — улыбается Попов, чувствуя в груди непонятную тоску, — как скоро обход?       — Через пятнадцать минут, — падая на постель, отвечает Антон и берёт Арсения за тыльную сторону ладони, — справишься ведь пару дней без меня?       Арсений успел забыть, что они не на квартире в Питере. Они в психиатрической клинике, и Антон, вообще-то, врач.       — Конечно.       Он врач, а значит… быть может, всё это наигранно для того, чтобы помочь Арсению реабилитироваться?       Арсений хмурится и едва мотает головой, словно отряхиваясь от подобных мыслей.       — У тебя есть образование? — спрашивает Антон через пару минут и внимательно вглядывается в лицо парни напротив. Арсений кивает и улыбается.       — Да, театральное.       — Так ты актёр? — усмехается Шастун, приподнявшись. Арсений смущённо кивает в ответ, а Антон улыбается ещё шире, не находя в себе сил оторваться от голубых глаз пациента.       — У меня просьба к тебе, — вдруг начинает Попов, аккуратно отворачиваясь от медбрата, — я пишу иногда в дневнике… по просьбе Владимира… у меня одни карандаши простые, но точилки нет. Не мог бы ты…       — Хорошо, — ничего не подозревая, кивает Антон, — я принесу, — и, снова улыбнувшись, он повторно падает на кровать, — кстати, — улыбка с лица парня спадает, и Арсений напрягается, — я всё думал… твои родители… они… оба…       — Мать погибла, отец выжил. Его специально оставили в живых, чтобы страдал. Я, так-то, тоже должен был быть убит, — смеётся Арсений, — всё из-за наркоты или… чем он там торговал.       — А где он сейчас? — ошарашенно спрашивает Антон, пытаясь быть как можно более аккуратным.       — Я не знаю.

***

      Апрель       Никогда больше он не сможет жить спокойно. Казалось, теперь, вся его жизнь была пустой. Весь он целиком был опустошён.              До квартиры он добрался нескоро. Все эти муторные поездки в Омск с тупорылыми разбирательствами так сильно тяготили, что сил просто не оставалось. Убийц найти не могли.       Несмотря ни на что, сейчас Арсений был дома; он вошёл в коридор, запер дверь и сразу направился в ванную. Душ, стирка вещей, чистка зубов… всё казалось бессмысленным. Все эти ритуалы Арсений делал как на автомате, не думая. Закончив, он зашёл в свою комнату, осмотрел её, как неродную, и сел на постель.       И теперь, именно в этот момент, он почувствовал себя по-настоящему отвратительно. Всё внутри скручивало, болело, ныло, всё молило о пощаде; и пощаду эту Арсений мог видеть лишь в одном.              Конечно, все эти месяцы он не раз ловил себя на мыслях о самоубийстве; пощадить себя можно было лишь одним путём: избавить себя же от всего. От боли, грызения, страха и паники… поначалу, когда ты лишь первый раз сталкиваешься с подобным желанием, появляется резкое отрицание.       «У тебя не получится, ты не можешь всё оставить, ты не можешь, ты должен жить… а если жить не выходит, обязан существовать!»       Дальше, — гнев.       «Ты просто трус! Ты лишь хочешь сбежать! Ты ничего не добьёшься этим! Возьми себя в руки и живи дальше, придурок!»       Следующее, — торг.       «Ну… может, если бы меня не было, всем было бы проще? Возможно, если бы я исчез, никто и не заметил бы… а если я убью себя, то буду ближе к ним?…»       Депрессия.       «Я точно смог бы убить себя… это ведь так просто?»       И последнее, самое страшное, возможно, — принятие. Ты уже готов к этому поступку, выбирая как именно хочешь уйти из жизни.       В такие моменты ты становишься особенно привередливым. По-крайней мере, так было с Арсением.              Повеситься? Сложно, проблематично и, кажется, больно. Прыгнуть с многоэтажки? Уже лучше, однако это надо найти открытую крышу, и плюсом ко всему, решиться оступиться с краю. Удушиться? Вряд-ли хватит сил сломать себе шею. Застрелиться? Нужно искать оружие, а для него получать лицензию… впрочем, слишком муторно. Утопиться? Более-менее, однако вряд-ли получиться не испытывать предсмертную панику и не пытаться себя спасти.       Вскрыть вены?              Наверное, лишь после «принятия» Арсений почувствовал что-то вроде давящей обязанности покончить с собой. Словно все вокруг ждали от него именно этого.       Словно погибшие мать и Василиса где-то далеко его умоляли, шепча, как они хотят видеть его рядом с собой. Словно и он сам вдруг поверил, что, убив себя, действительно воссоединиться с семьёй.              Привстав, Арсений оглядел комнату, застопорив погасшие голубые глаза на зашторенном окне. Он некоторое время вглядывался в чёрные плотные занавески и пытался найти в себе хотя бы толику желания остаться в этом мире.       Хотя бы крупинку желания жить.       Однако, смысла в этой жизни, смысла в своей жизни, он больше не видел. Он потерял его ещё тогда, когда побежал прятать Василису на втором этаже; ещё тогда, когда просил её быть потише; тогда, когда мельком заметил чёрные глаза, следившие за ним; тогда, когда очнулся и умолял Василису не оставлять его… когда он впервые увидел раздробленные зубы, изуродованное лицо и тело девочки.       Нет, смысла у него больше не осталось.       Этот смысл умер в нём вместе с Василисой. И Арсений был обижен на то, что он не забрал его вместе с собой. Так было бы намного проще.       Казалось бы, отомстить хотели лишь отцу семейства, ведь Арсений изначально тоже должен был быть мёртв, однако цепи этого груза, страдания, тянет именно он. Они душат его, периодически подавая пару секунд в качестве надежды, чтобы он вобрал холодного воздуха в лёгкие, а затем снова сдавливают шею, царапая бледную кожу и зловеще смеясь за спиной.              Арсений закрывает глаза, спускает ноги и едва касается пальцами ледяного пола.       В момент, когда ты твёрдо решаешь себя освободить, чувства осязания словно обостряются. Ты чувствуешь себя по-настоящему живым. Ты можешь касаться чего-либо, ощущать ребристую, острую, бархатную поверхность; можешь ярче чувствовать запахи, идущие с улицы; приторный аромат кофе, резкий запах бензина, мокрого асфальта или душного солнца; ты словно начинаешь лучше видеть, разглядывая суровые лица незнакомых людей, морды костлявых животных и ветвистых деревьев;              Тяжело поднявшись, Арсений, придерживая себя за что попало, проходит на кухню и ставит чайник. Сейчас просто необходимо кофе, поскольку спать совершенно не хочется; даже не так, спать он просто не может. Сон стал главным его врагом и главной потребностью, отчего физически он просто напросто умирал.       В ожидании усевшись на небольшой диванчик перед кухонным столом, взгляд Арсения случайно падает на холодильник. Кажется, он не ел уже несколько дней. Когда он вообще в последний раз клал себе что-то съестное в рот? От мысли об ужине в животе болезненно скрутило, а в голову ударила тошнота.       Тихо замычав, Арсений слегка согнулся и выдохнул.       Нет, есть он точно не будет. По-крайней мере, не сейчас.       Тишина, царившая в квартире, слегка нагнетала. Издали, со двора доносились детские крики, смех, шум проезжающих машин, но и это не помогало. Это лишь било по мозгам, заставляя раз за разом затыкать уши и что-то шептать, лишь бы не слышать больше ничего.       Тишина для Арсения вообще стала чем-то неопределённым. Он в одно и то же время хотел погрузиться в молчание, не слыша больше ни шороха, и чувствовать дребезжащий пол от какой-нибудь бьющей громкой музыки, криков или разговоров.              Чайник засвистел, заставляя резко вскочить с места и выключить его; сердце тревожно забилось и, выдохнув, Арсений заварил себе кофе.       С этого момента у него начинается игра.       Игра, придуманная им самим.       Игра с кофе, энергетиками и сном.                            Кажется, уже несколько дней Арсений совсем не выходил из дома. Он занимал себя книгами, бездумно читая, увлекался писательством, раз за разом переписывая бессмысленные чужие текста, думал и пил много кофе. В день, кажется, он выпивал более десяти кружек, и лишь тогда, когда банка с кофейным порошком опустела, он заставил себя выйти из дома.              Поначалу было страшно. Одевшись, он долго собирался с силами и мыслями, пытаясь успокоиться. Однако, сомнительное умиротворение, которого он почти достиг, прервала негромкая трель от домофона. Арсений, чувствуя панический страх, резко перекрывший дыхание, уставился в коридор и долго не решался покинуть «безопасную» комнату. Его комнату.       И в итоге он всё же не смог перебороть себя; возможно, следующее, что он сделал, было не очень логично, но он вышел на лестничную клетку и резко запер входную дверь, быстро спускаясь по лестнице вниз. Не понятно, на что именно он надеялся.       Неуверенно толкнув тяжелую железную дверь, выводящую из подъезда, он окунулся в прохладный воздух и вперился неверящими глазами в знакомый силуэт. Девушка, уже уходившая со двора, на пару секунд обернулась и тут же замерла. Арсений тоже не двигался; он лишь стоял, рассматривая давнюю подругу, и не мог справиться с мыслью, что она являлась лишь его больной иллюзией, всплывшей из-за адского одиночества.       — Арс? — выдыхает Алёна и, сорвавшись с места, бежит к парню, — боже, это ты! Это действительно ты! — облегчённо смеётся она, порывисто обнимая Арсения, и без того растерянного, отчего парень слегка теряет и равновесие тоже.       Попов, чувствуя тёплое чужое тело, несколько медлит, но в итоге всё-таки поднимает руки и тоже неуверенно обнимает девушку. Кажется, она заплакала.       — Я поверить не могу… — быстро зашептала она, мотая головой, — я уже совсем отчаялась встретить тебя, я столько тебе звонила, Арс, ты бы знал… а потом ещё и эти новости о твоей семье, и факт того, что ты остался жив… — отчаянно тараторила она, не желая выпускать парня из своих объятий, — я ведь и в Омск ездила, но не нашла тебя там… Арс, блять, как я счастлива, что ты здесь…       — Жив… — едва улыбается он и силой отстраняет девушку от себя, — я… в магазин вышел.       Алёна поднимает на Арсения глаза и улыбается; взгляд её тоже сияет. Она, счастливая, кивает и предлагает пройтись вместе с ним до ближайшего супермаркета. Он, естественно, не отказывает ей. Неуверенно двигается вперёд, теперь уже с Алёной, и чувствует себя чуть-чуть спокойнее.       — Я столько читала о произошедшем, — вдруг начинает девушка, сжимая губы, — это всё так ужасно, я даже слов не подберу!       Спокойствие, о котором только-только успел подумать Арсений, стремительно угасает. Он сжимает зубы, отчего на висках появляются гуляющие желваки, и выдыхает, пытаясь не нервничать и не злиться.       — Ты в порядке? Я просто в шоке от всего случившегося! Всё это так страшно, не представляю, как ты всё ещё держишься… Арс, ты очень сильный, ты со всем справишься, ты…       — Ты можешь заткнуться? — резко останавливается Попов, устремляя в девушку взгляд, от которого она теряется и замирает, — Алён, я не хочу выслушивать всё это ещё и от тебя. Никогда больше, блять… просто… просто заткнись.       Алёна заторможено кивает. Она разглядывает Арсения, думая лишь о том, что он никогда не вёл себя так с ней. Никогда он не позволял себе повышать голос или грубить.       А сейчас позволил. Сейчас смог.       — Я лишь… я думала, тебе нужна поддержка… — тихо оправдывается девушка, но парень повторно резко тормозит и, сжимая руки в кулаки, вбирает в лёгкие больше воздуха.       — Нахуй мне не нужна твоя поддержка, — цедит Арсений, злясь, и не может найти слов, чтобы выразить своё негодование, — мне и ты не нужна была! Я вообще никого видеть не хотел! Нахуй ты вообще привязалась? В Омск ездила? Умница, молодец, чего добилась-то? Да нихуя ты не добилась!       Алёна, опешив, слегка отступает от парня и сверлит его неверящими боязливыми глазами. Арсений выглядит так, словно вот-вот попытается ударить её.       — Блять, я всю свою семью потерял, а ты спрашиваешь, в порядке ли я? Нет, Алён, я не в порядке! Блять, я совершенно не в порядке! Я просто хочу сдохнуть и побыстрее, чтобы не видеть тебя, не видеть этого города, этих блядских полицейских, похорон, мне нахуй всё это не нужно! — и, оттолкнув девушку в сторону, Арсений быстро удаляется вдоль улицы, оставляя Алёну позади себя. Та, в свою очередь, в этот раз не решается следовать за ним. Она лишь думает о том, что зайдёт проведать его чуть позже, часа через два, а сейчас пусть он останется в одиночестве.       Видимо, оно ему сейчас действительно необходимо.       Уже позже, добравшись до знакомой «пятёрочки», Арсений затормозил и нервно выдохнул, успокаиваясь. Он спрятал трясущиеся руки в карманы куртки и долго стоял у входа в магазин, пытаясь прийти в себя.       Стыдно перед Алёной не было; жалости она тоже не вызывала. Она лишь разозлила его своим поведением, и одно парень понял точно; фраза «хуже ненависти, лишь безразличие» — действительно работает. И почувствовать впервые за два месяца что-то, помимо жуткой апатии и страха, почувствовать эту злость, сводящую зубы, было невероятно приятно.                            Помимо кофе, Арсений купил бритвенные лезвия.       Он пытался игнорировать эту покупку и не думать о ней, прикасаясь холодными пальцами к небольшой коробочке в своём кармане.       Уже дома он положил её на кухонный стол, заварил себе кофе и в последний раз проверил уведомления. Не понятно для чего; он сам не знал, что хотел увидеть в своих сообщениях, однако последние пару недель всё же проверял телефон каждый час или полтора.       Только когда, включив воду, он сжал лезвия в руках и направился в ванную, пришло осознание того, что именно он делает.       И мысль эта так его обрадовала, что он не мог сдерживать фанатичную улыбку на лице.       До долгожданного спокойствия оставалось так мало. Так ничтожно мало, что счастье, кажется, уже нервно топталось у его двери, вот-вот собираясь влететь и позволить ему отпустить всё на свете.              Арсений набрал тёплой воды, лёг в ванную, не раздеваясь, и долго сверлил глазами уже сырую нераскрытую коробку с лезвиями.       — Ну давай… — шепчет он себе и с видимой злобой рвёт упаковку, — быстрей, ну же… — вытащив пару небольших тонких кусков железа, он сжал их в руках, ощущая, как острые края больно впиваются в кожу.       Чувство это настолько поразило его, что он снова чему-то улыбнулся.       Отпустив лезвия, Арсений выдохнул, задрав голову и медленно подставил одну из железяк к своему предплечью. Касание это подействовало на него очень отрезвляюще, подобно разряду электрического тока. И, слегка надавив, он замер, не двигаясь, в то время как страх, ударивший его в голову только сейчас, заставил вдруг неожиданно прерваться.       Как резать? С какой силой давить? Как много нужно сделать полос на руках, чтобы его всё-таки отпустили и позволили спокойно опустошиться?              Повторно выдохнув, Арсений заметил, как ладони его тряслись в нервной лихорадке. Тёплая вода согревала, однако это не мешало ему мёрзнуть.       — Давай… — шепчет он себе и снова надавливает на кожу, медленно вводя лезвие в предплечье, — сука, — шипит парень, вздрагивая, и отдёргивает руку.       Красный сантиметровый надрез выглядит жалко. Арсений сверлит его взглядом, наблюдая, как на краю отметины медленно собирается крупная капля крови. Это зрелище его лишь разозлило и, отвернувшись, он с силой бьёт свою руку лезвием, чувствуя через пару секунд острую боль и удовлетворение, невесть откуда взявшееся.       Вода нежно обнимает его ноги, волнуется, слегка плескаясь, и успокаивает. Неуверенно опустив глаза на свою работу, Арсений встречает уже более длинный разрез с несколькими, ползущими по предплечью, алыми дорожками. Вид крови выбивает его из колеи. В глазах мелькают образы мёртвых Василисы и матери, и это воспоминание злит его ещё сильнее, отчего в следующее же мгновение Арсений с ещё большим остервенением рубит лезвием руку, раз за разом погружая остриё под кожу и наблюдая, как тёплая вода медленно приобретает красный оттенок.       Ничто больше, кажется, не может его остановить. Арсений продолжает злостно бить по предплечью лезвием, сжатым в трясущихся пальцах, пока вдруг не понимает, что он до неузнаваемости искромсал всю свою руку. Пострадали даже ладони с пальцами.       Но, несмотря ни на что, ни один из этих порезов не был летальным. Они лишь уродовали его предплечье, однако лёгкое головокружение совсем не внушало приближение долгожданного умиротворения.       Переложив лезвие в другую руку, Арсений рассматривает свою бледную кожу, на ещё чистом, нетронутом предплечье. Подставив к нему острый краешек, он давит с такой силой, что лезвие и вовсе скрывается под кожей. Парень медленно, с любованием следит за процессом, ведёт остриём дальше, к запястью, наблюдая, как края разреза медленно расходятся в стороны. Даже боли сейчас он не почувствовал.       Проходит мучительная минута, в которую Арсений рассматривает крупные дорожки красной, или даже бурой, крови, обнимающие его руки. И в момент, когда он облегчённо откидывает голову назад, тяжело выдыхая, он слышит подозрительного рода стук. Кто-то истерично бьёт по дверям, кажется даже, по дверям ванной, и парень пару секунд просто прислушивается, однако вскоре и эта способность угасает. Арсений медленно закрывает глаза и больше не слышит ничего.       Вот оно, долгожданное, тёплое, доброжелательное опустошение, позволяющее ему отпустить.       Позволяющее ему пощадить себя.              Длилось это счастье недолго.       Уже через минуту, хотя казалась она целой вечностью, его кто-то хватает за плечи и громко рыдает. Так, что даже сквозь ледяную призму слышны крики.       Арсений чувствует, как его руки кто-то тянет на себя, сдавливает, кажется, перетягивает; чувствует, как кто-то его берёт за щёки и что-то шепчет в мольбе; чувствует, как этот неизвестный «кто-то» нервно треплет его волосы, убирая их с намокшего лба… но этого «кого-то» он совершенно не видит.       Уже позже он узнает, что это была Алёна. Она вернулась вечером, а дверь оказалась открытой. Не закрыть её перед самоубийством было очень «умно». Впрочем, банальщина, которая теперь сильно его подставила.       Уже позже он возненавидит её за то, что она вызвала скорую, пытаясь спасти его.       Уже позже он поймёт, что сделал что-то не так. Потому что в попытке помочь ему, у неё всё же получилось вернуть его к жизни.       Однако, когда он пытался вернуть близкого человека, когда он умолял Василису не оставлять его, когда он кричал и задыхался рядом с трупом сестры, ничего не вышло.       У Алёны получилось.       А у него нет.       И за это он ненавидел её ещё больше.

      

      — Так что, Арс? — через три или четыре минуты молчания, не выдерживает Антон; Арсений поднимает на него глаза, медленно приходя в себя, — как она спасла-то? Алёна?       — Что? — хмурится Арсений, не понимая, о чём говорит Шастун.       — Ты начал говорить… «а потом Алёна»… что Алёна? — растерявшись, отвечает Антон, стараясь держаться спокойно.       — Точно… она просто, видимо, вызвала скорую. Это очевидно.       Антон кивает в ответ, решая перевести тему. Вспомнив эти эпизоды, Арсений выглядел очень потерянным. Погрузился в себя, молчал, а тут и вовсе забыл, на чём остановился.       Антон опускает глаза на предплечья Арсения, думая о том, какие, должно быть, шрамы у него остались. Длинные рукава пижамы не дают ему их увидеть, и Антон, честно говоря, благодарен ей. Каждый раз, вспоминая, через что прошёл Арсений, Антон готов был сделать всё, чтобы тот больше никогда не почувствовал ничего подобного.              Когда Антон ушёл, и Арсений остался в одиночестве, организм стал самостоятельно укладывать его в сон. Было спокойно, но холодно. Вскоре тело стала бить лёгкая лихорадка. Арсений сомкнул глаза и пытался не думать о плохом, но выходило из рук вон плохо.              — Не оставляй меня одну, Арс.       Жмурясь, Арсений отворачивается и подносит ладонь к лицу, закрывая рот.       — Не оставляй меня одну, Арс.       Василиса лежала на полу. Помутившиеся карие глаза девочки широко распахнуты, руки раскинуты в стороны, как и ноги.       — Не оставляй меня одну, Арс.        Выражение ужаса и страха, застывшее в нём, поражает, подобно резкому удару грома на улице. Арсений смотрит на неё, дыхание его становится всё тише, и он неуверенно тянет дрожавшие пальцы к её ладони.       — Пожалуйста, не оставляй меня одну.                           Вечером следующего дня Антон зашёл ненадолго.       — Точилки, карандаши и ластики, — указывая на стол, говорил он, и Арсений только после этого обращает внимание на принесённое.       — Спасибо… — улыбнулся парень, и Антон готов был отдать всё на свете, лишь бы такая улыбка на его губах появлялась чаще.              Антон не знал, что Арсения не спасёт.       Арсений не знал, что Антон пытается его спасти.       Антон не догадывался, что нужна была Арсению только точилка. Он не знал и о том, что точилка нужна была не для карандашей.              Следующим утром Арсений в одиночестве крутил в холодных пальцах сантиметровое лезвие точилки.       Следующим утром он решился коснуться им своей кожи.       Следующим утром он снова провалился.

***

      Вторник       Арсений и не задумывался, как сильно был зависим от Антона. Его накрыло с головой. Все эти страшные воспоминание не оставляли ни на секунду, и даже антидепрессанты его не спасали. Спасала теперь несчастная точилка, которую, «нахуй ты принёс её, Шастун?», Арсений ненавидел.       Среда       Арсений не спал. Но пытался. Каждые двадцать-тридцать минут он в панике просыпался, задыхаясь, рыдал и видел в глазах мутные образы тех мужчин, разрушивших всю его жизнь. Медсестёр поблизости не было, а сил встать и найти их у него не осталось. Он бы умолял их дать ему успокоительное или снотворное, желательно, в летальной дозе, но просить было не у кого.       Он был один, рассматривая тёмную одиночную палату.       Однако, в ночь он с собой не справился.       В ночь Арсений уснул на столе. Пытаясь сосредоточиться на записной книге, он не набросал ни одной строки, слишком утомившись размышлением над последним разговором с Антоном.       Во сне его ждало то же самое. Отчаянное мычание Василисы, её маленькие слабые руки, испачканные кровью, и остекленевшие янтарные глаза, умоляюще его разглядывающие.       Его — человека, не сделавшего ничего для её спасения. Человека, не постаравшегося спасти и самого себя.              Поэтому, утром Арсения так напугало мягкое касание к плечу.       Вздрогнув, он с громким выдохом «блять», вскочил с места и, широко распахнув глаза, уставился в такого же испугавшегося Антона. Шастун отшагнул от парня, от неожиданности подняв руки в «сдающемся» жесте. Парни встали, просто вглядываясь друг в друга ничего непонимающими глазами, и ждали, когда кто-то из них нарушит импровизированную молчанку.       — Прости, я не хотел пугать, — через некоторое время, сдавшись, выдохнул Антон, а Арсений в этот момент словно отмер, опустив глаза на записную книжку; — ты не слышал, как я звал тебя… и только поэтому я решил… потормошить тебя чуть-чуть, — оправдываясь, заговорил парень, неловко скрепив ладони воедино, — больше не буду. Обещаю.       Арсений заторможено кивнул, понемногу приходя в себя.       — Как ты? — тихо спрашивает Антон, касаясь ладони Арсения. Парень не отвечает. Он лишь помотал головой, после чего порывисто обнял, только пришедшего с улицы, Антона. Парень даже равновесие на пару секунд потерял, но всё равно ответил на объятия, привычно зарываясь в волосы Арсения.              «Не оставляй меня одного, Антон»

***

      — Как ты себя чувствуешь? — стандартный вопрос в начале каждого сеанса с Владимиром.       — Сегодня лучше. Я поспал, поел, поговорил со… знакомыми отсюда… потом я порисовал в дневнике, что-то написал о своём… сейчас я полон сил и готов пойти на улицу, — монологом произнёс Арсений, едва заметно улыбаясь; Антон как-то «по-секрету» сказал, что говорить много не обязательно. Главное, что конкретно ты говоришь и как убедительно.       Здоровый человек не будет наигранно-влюблённо рассуждать о погоде, а потом, улыбаясь, кивать на задаваемые вопросы. Хотя, может и будет. Но не в клинике.       Владимир покивал.       Дальше всё идёт как обычно, но по окончанию сеанса психотерапевт просит Арсения задержаться.       — Я пропишу тебе курс таблеток, ты должен будешь его пить, несмотря ни на что. У нас переполнена клиника, поэтому ты будешь выписан уже на следующей неделе.       Арсений хлопает глазами, не веря в сказанное. Так быстро? Он уже успел привыкнуть к усталости от антидепрессантов, (плевать, что она будет его преследовать и за стенами больницы), к процедурам в клинике и… к ночным посиделкам с Антоном.       — Я буду… на учёте? — постепенно приходя в себя, спрашивает Арсений.       — Да, у тебя будет мой номер, и когда тебе нужна будет помощь, я убедительно тебя прошу: не бойся и звони. Также, мы будет периодически видеться, говорить… если, со временем ты не справишься самостоятельно.       Арсений кивает, уводя глаза в сторону, и думает. А что теперь делать? Жить, как раньше, уже не получится. Жить, как пару месяцев до этого? Изо дня в день тащить на себе груз вины и обиды, мучиться и… в глазах вспыхивает образ Антона.       Жить, как раньше, уже не получится.