Спаси и сохрани

      Микаса не спит, терпеливо дожидается Леви, измеряя шагами комнату. На ней — его рубашка, внаглую взятая из шкафа, от нее пахнет мылом и свежестью, как и от хозяина. Этот запах чистоты, кажется, пропитал каждый уголок комнаты настолько сильно, что тошнота подступает к горлу. Микаса ужасно хочет спать, хочет вернуться, но не может. Отчетливо помнит, как Леви избивал Эрена на суде, как бездумно назначал постоянные дежурства и наказания за малейший проступок, помнит и сжимает кулаки, мечтая отомстить, а потом обессиленно садится на развороченную кровать и прожигает взглядом дверь.       С тех пор, как она стала приходить к нему, Эрен мог дышать свободно и спать по ночам, о большем ей и мечтать не стоит, лишь бы с ее близким человеком все было в порядке. Глупая самопожертвенность, ведь Эрен никогда не узнает об этом, не оценит, лишь разозлится и попытается начистить морду Леви, за что может сильно поплатиться.       Этого нельзя допустить.       Микаса вздрагивает, когда дверь открывается, и в комнату входит Леви. Он молча разувается, вешает на гвоздь куртку и проходит к шкафу. Она слышит, как шелестит одежда, переодевается, и не может пошевелиться, цепляясь пальцами за одеяло. Леви тушит свечу и ложится в кровать, Микасе лишь остается поступить также, она моститься у самого края, повернувшись к нему спиной.       — Через два дня мы вернем Шиганшину, — говорит Леви сухо.       Микаса молчит в ответ, не зная, что сказать, погружается в свои мысли. Этого дня они все так ждали и столько успели пережить, что остается удивиться, как на голове еще не стали проглядываться седые волосы. Она думает о том, сколько еще товарищей погибнет, погибнет ли она? Или Леви?       Нет, такая зараза будет жить долго. Он был силен настолько, что в один миг смог бы перебить целую толпу титанов. Это и поражает и пугает. Им бы восхищаться, как воином, но остается лишь презирать, как человека, задаваясь вопросом, почему она? Что в ней такого особенного, что сильнейший воин человечества возжелал именно тепло ее тела?       — Почему я? — Тихо спрашивает девушка и затаивает дыхание, вопрос сам срывается с губ.       — Мы — одинаковые, — отвечает Леви, и в его голосе она не может разобрать ничего, ни единой эмоции. Ответ вводит в замешательство, ведь они совсем не похожи, у них разные цели, мотивы. Только фамилия… одна на двоих.       Леви прижимает ее к себе, утыкается лицом в затылок и почти моментально засыпает, либо умело делает вид, что спит. Микаса слушает его размеренное дыхание, греется о горячее, как странно, тело и жмется сильнее.

***

      Ее острый клинок касается бледной кожи на шее, Леви шипит, когда первые темно-красные капли, окрашивают заточенное лезвие. Микаса сжимает воротник его мантии так сильно, что костяшки на пальцах белеют. Она убьет его, перережет горло и с удовольствием посмотрит, как он захлебывается кровью, даже, если это будет последним, что ей доведется увидеть в этой жизни. Они встречаются взглядами, ведут негласную борьбу. Леви кривит губы, даже в такой ситуации смотрит высокомерно и даже… снисходительно? Его взгляд так и кричит: «глупая девчонка», будто заранее зная весь написанный сценарий, и когда Микаса уже собирается отнять сыворотку силой, ее резко дергают назад, выворачивают руки. Она визжит, вырывается, но Флок и Ханджи держат крепко, вжимают в черепицу крыши.       Леви отряхивает одежду, медленно, слишком медленно подходит к Эрвину, садится на корточки, пока Эрен умоляет его не делать этого. Микаса ничего не слышит, кроме гула крови в ушах, кажется, она сжала зубы так сильно, что прокусила губу, и теперь металлический привкус отчетливо ощущался на языке.       — Он… мертв, — бесцветным голосом произносит Леви, а Микаса хватается за последнее слово. Мертв.       Ее отпускают, девушка упирается на дрожащие руки, смотрит большими глазами, как блестящая в солнечном свете игла вонзается в тело Армина, и не может издать даже вздоха облегчения, кажется, ее тошнит, но Эрен заботливо обнимает за плечи, шепчет, что Армин жив, что они спасли его, но все, что может Микаса сейчас… лишь прожигать глазами идеально-ровную спину капитана, и задаваться вопросом, почему он медлил, сомневался?       Получится ли у нее когда-нибудь залезть к Леви в голову и узнать, что в ней творится? Вопрос тонет в предсмертных криках Бертольда, в крепкой хватке Эрена на ее плечах, а далее — сплошная белая пелена.