Спаси и сохрани

      День и ночь смешиваются в один непрекращающийся кошмар. Время в заточении идет иначе, оно останавливается и выворачивает наружу все то, что было глубоко запрятано в душу. Микаса, чтобы не думать, находит спасение во сне — в долгом и бесконечном сне. Она изредка перебрасывается фразами с Эреном, лишь бы убедиться, что он в порядке, и снова погружается в незабытие. Желудок уже позабыл, что такое еда, и теперь его выворачивало от одного лишь запаха чего-нибудь съедобного. Микаса похудела и побледнела, однако, ее в последнюю очередь волновало собственное состояние.       Картина того ужасного дня не хотела отпускать, при любом удобном случае врываясь в сознание. Запах крови… она до сих пор отчетливо помнила его, даже острее, чем запах сгоревшей плоти. В тот день они потеряли всех… неумелых новобранцев, опытных бойцов, сослуживцев, близких людей… она едва не потеряла Армина, Леви потерял Эрвина.       Микаса жмурится, кусает подушку. Нельзя думать об этом коротышке, нельзя вспоминать его пустой взгляд и бесцветный голос.       — Эрвин мертв.       Кем был для него командующий? Она знала, что они близки. Были ли они, как Эрен и Армин? Что чувствовал Леви в тот момент, когда глаза друга превратились в две стекляшки? Способен ли Леви вообще что-то чувствовать? Способен, еще как способен. И пускай человеческие качества он прячет где-то внутри, пускай его забота и действия со стороны кажутся тираническими замашками, только сейчас… всего один раз Микаса его поймет, поймёт, что капитан не тот человек, который в открытую покажет свои чувства. Он наорет, даст пинка и загоняет на тренировке до полусмерти только с одной целью — чтобы они выжили на поле боя. Не больше, не меньше.       Она закрывает глаза и снова проваливается в сон.       Их, наконец, отпускают. На солнечном свете режет глаза после недели проведенной в темнице, даже свежий воздух дерет лёгкие. Микаса принимает душ, почти час стоит под слабыми едва теплыми струями, смывая с себя пот и мысли о том дне. Впереди еще большая неизвестность, и давиться переживаниями сейчас совсем не лучшая идея.       Она не знает, почему идет к нему в комнату по уже вызубренному наизусть коридору. Ее тело двигается автоматически, а может ей просто хочется убедиться, что хоть что-то в ее жизни осталось неизменным? Она глупо цепляется за прошлое, боясь шагнуть навстречу будущего.       Микаса заходит в его комнату без стука, но дверь открывает нерешительно, замирает. Леви сидит за столом и заполняет бумаги, перед ним стоит чашка чая, рядом — догорающая свеча, отбрасывающая пляшущие тени на безэмоциональное лицо.       — Чего тебе, Аккерман? — Сухо спрашивает он, даже не отрывая взгляда от бумаг.       Микаса молчит, выламывая себе пальцы за спиной. Действительно, зачем она здесь? Видимо, их уговор подошел к концу, но облегчения отчего-то не чувствуется.       — Иди к себе, — устало говорит Леви, будто замечая ее смятение.       — Есть, — тихо отвечает ему в ответ, отдает честь и уходит, громко хлопнув дверью.       Микаса почти бежит по коридору, в попытке унять ошалевшее сердце. Она залетает к себе в комнату, где уже давно спит Саша, скидывает одежду и залезает с головой под одеяло, чтобы провести эту ночь без сна.