Бабочки в животе

      Пятого октября Саша узнаёт, что беременна.       Пятого ноября, согнувшись пополам, стоит выйти со льда и скрыться в подтрибунке, она понимает, что на лёд выйдет в следующий раз нескоро. Не на соревнования, по крайней мере. Иринвладимирна за плечи обхватывает, помогает выпрямиться, в лицо заглядывает ей со смесью тревоги и заботы. Да, если и есть тут кто-то, кто о ней позаботится, это Иринвладимирна в первую очередь, и потом уже Ваня.       Когда-то, когда ей плохо было, когда спина на катке начинала болеть так, что не пошевелиться, он её на руки подхватывал и со льда выносил, коньки ей снимал, до врача доносил сам. Когда-то, до того, как у него сын появился, у неё — крестник, и жизнь без преувеличений разделилась на до и после в момент, когда неуловимо стала ему важнее семья, чем спорт, на который они только рука об руку потратили больше половины жизни.       Восьмого декабря бы начаться финалу гран-при, с которого они снимаются — она не в состоянии катать. Она не уверена, что выйдет на лёд снова в ближайший год, хоть и хотелось бы безумно — ноги отекли, и тошнит почти от всего, и врачи головой качают, и Иринвладимирна в Питер приезжает лично к ней, совсем по-матерински целует её в лоб, смотрит с той же заботой и с сочувствием и с тщательно упрятываемым внутрь — почти не разглядеть — страхом. Чего она боится, Саша не спрашивает. Иринвладимирна приезжает второго декабря, третьего заходит к ней перед отъездом обратно в Москву, отмахивается от поздравлений, и только просит её восстанавливаться. Четвёртого звонит Ваня, спрашивает, как она, и в его голосе она почти слышит Ваню прежнего, который бы заботился о ней, как о самом родном человеке. Пятого дверь в палату открывается, и высокая мужская фигура возникает в проёме, и она уже почти уверена, что это Ваня — это не Ваня.       Пятого декабря Саша давится рыданиями в подушку, на полу — несколько лепестков с цветов, которые она швырнула обратно Владу, когда он попытался диктовать ей условия, когда она его выгнала из своей больничной палаты. Пятого декабря Игорь звонит ей, как чувствует, и через видеосвязь тянет к ней ручки Илья, его сын, и дышать становится немного легче.       Пятого января она Игоря просит быть крёстным её ребёнку, и он соглашается, не раздумывая. Ей советоваться не с кем, и Влад из её жизни ушёл окончательно, и скатертью дорога — она справится. Ей не нужен он, чтобы быть в порядке. Шестого он приезжает к ней вместе с Сончей и с их сыном, уже на маму похожим невероятно, и кажется, она правда справится. С их помощью так уж точно.       Февраль наступает почти неожиданно, и Питер заваливает снегом, и Саше позволяют домой поехать на целых две недели — она на их даче под Питером сидит, наслаждается снегопадом, и теплом от печки, и тем, что рядом родители и Вася, уже понимающая что в семье скоро будет кто-то маленький. Она приезжает пятого — обратно планировалось восемнадцатого, но приходится пятнадцатого. Дочка — уже известно, что будет дочка — пинается, и это не главная проблема из всех, что у неё есть, и Саше кажется, она вечность не стояла на коньках, ей кажется, она забыла уже, как это. Саша знает, ей придётся вернуться, если она хочет добиться того, что поставила себе целью.       Март и апрель проходят-пролетают, и звонки от Вани уже привычные, и ни разу не возникал он на пороге, и она привыкает. Привыкает к тому, что его рядом нет — кто бы мог подумать, что это когда-нибудь произойдёт? Они рука об руку прошли столько лет, чтобы теперь просто потеряться? Не бывать этому, решает она для себя — не до того, как они завоюют те медали, к которым так давно идут. Не бывать этому, решает она для себя — не знает, имеет ли право решать это за него. Май тёплый, май яркий, в мае гулять по территории можно, неловко, по-утиному, живот большой такой, что ступни собственные давно не видно — и схватки настигают её на очередной прогулке, заставляя пополам согнуться. Дочь кладут ей на грудь, когда всё заканчивается, и она маленькая, и беспомощная, и Саша готова простить ей всю ту боль, которую испытала до сих пор. Всю ту боль, без которой эта малышка бы не появилась на свет. Её зовут Есения, у неё длинные для новорождённой светлые — почти белые — волосы и цепкие маленькие пальчики, и Саша плачет, когда впервые убаюкивает дочь сама. Плачет, потому что переполняют её эмоции. Потому что от неё теперь зависит маленький человечек, выросший внутри неё, и она не смеет это доверие и эту необходимость подвести.       Пятое июня — среда, и она опаздывает, по сравнению с остальными. Пятого июня она попадает в объятья Иринвладимирны, едва зайдя в здание, покачивает люльку со спящей в ней Есей по пути к раздевалке, и на выходе уже из неё сталкивается с Ваней. У Вани глаза огромные, и он, кажется, забывает, как говорить — она ему улыбается легко, прежде чем его обойти. Ей надо в зал. В зале люльку она ставит в угол, Есю, в ней сопящую, не разбудил бы и пушечный залп с Петропавловки. Есе всего-то месяц, ровно один сегодня, но надо возвращаться к работе. Надо, если она хочет добиться своей цели. Своей — и Ваниной. Если ему самому на эту цель наплевать ещё не стало.       — Я думал, ты болела.       Голос Вани звучит так, как будто она ему лгала. Не так, как будто он и не спрашивал.       — Я такого не говорила.       — Тебя не было почти весь сезон.       — Как ты мог заметить, у меня была уважительная причина.       Он зубы стискивает, губы поджимает. Недовольно. Сердито.       — Я заметил. Ты мне когда собиралась сообщить, что отсутствовала из-за каприза?       — Тёму ты тоже капризом называешь?       Он дёргается, как от пощёчины. Ей не стыдно.       — Я вернулась, — продолжает она, как будто и не было предыдущей фразы, — потому что всё ещё хочу это чёртово олимпийское золото. Или ты уже успел найти другую партнёршу, с которой к нему идти?       Что с ними сталось? Почему они друг друга ранят вот так, походя, не оглядываясь на эмоции друг друга? Никогда такого не было — не было причины, поясняет Саша сама себе. Просто они отдалились друг от друга давно. Просто сейчас это должно было вспыхнуть — и эта не-ссора между ними либо приблизит их снова, либо выстроит между ними непрошибаемую стену. Третьего не дано.       — Если ты его хочешь, зачем ты вообще уходила?       Саша не отвечает, косится только на Есю. Его это явно не убеждает. Слишком явно.       — Ты думаешь, мы сможем подняться снова на вершину? Нас не было почти сезон. Ты на лёд не выходила с ноября. Думаешь, мы сможем вернуться в форму до сентября? До прокатов?       Ей хочется сказать Ване, чтобы он закрыл рот и работал. Её очередь стискивать зубы и молчать. Нет, молчать не получается.       — Если будем работать, сможем. Если ты не хочешь работать, я тебя не держу. Я вернулась не для того, чтобы с тобой препираться.       — Ты вернулась ради золота, — почти перебивает её Ваня. — И ты так уверена, что ничего такого не случилось и мы сможем его взять.       — Ничего такого не случилось, когда у тебя прямо перед Играми родился сын.       — Я его не рожал, теряя время, рейтинг и спортивную форму.       Саша губы кривит подобием улыбки саркастической. Кажется, он не собирается успокаиваться. Кажется, он настроен на ссору.       — Если мне придётся и тебе доказывать, что это ни на что не повлияло, пусть так, — хмыкает она, наконец. — Только давай это оставлять вне льда? Профессионализм, помнишь?       Кажется, это всё-таки стена, думает Саша вечером, Есю кормя. Кажется, они лишь отдаляются друг от друга. Главное чтобы эта стена не отделила их друг от друга окончательно до Игр.       На календаре пятое июня, и Саша чувствует себя невероятно одинокой. Почти одинокой — есть рядом засыпающая малышка с крошечными кулачками, которая вряд ли когда-либо упрекнёт мать в том, что та родила её, чуть не лишив при этом саму себя слишком многого.