Изумруд

Память иногда существует отдельно от желаний и усилий воли, цепко удерживая совершенно бесполезные образы, не приносящие ничего, кроме бессильного разочарования. Сейчас это всё больше не имеет значения. Приятная грёза перед самым пробуждением, не более. Костёр и инквизитор с постной рожей, готовящийся огласить приговор – вот что реально и осязаемо. Говорят, что прежде, чем умереть, можно увидеть, как перед глазами проносится вся жизнь. Должно быть, это сейчас происходит и с ним; рано или поздно это должно было случиться. Но почему он в первую очередь вспомнил о розах? Ураганный ветер, завывающий на огромном пустыре, мешал разобрать слова, но необходимости в этом не было: Дейран и так знал, что скажет инквизитор – и даже узнал его, пусть не сразу: тот самый, что проводил допрос много лет назад. Эмеральд подтверждает опасения. Она делает шаг в сторону, кивает инквизитору Летру и скрещивает руки на груди. Лицо у неё становится непроницаемым; черты его, словно вытесанные неумелым скульптором из холодного камня, выражают неподдельное равнодушие. Слабо фосфоресцирующие глаза без зрачков смотрят прямо на Дейрана. – Ну, чего ты ждёшь? Или ты думал, что я вечно буду за тебя заступаться? Она подтверждает страхи, казавшиеся забытыми; говорит те слова, которые Дейран заслужил. Насколько он успел узнать Эмеральд – она никогда не считала нужным скрывать, что думает об окружающих, не имела привычки врать – даже в мелочах, и никогда не трудилась подбирать слова; и всё равно – неожиданно трудно оказалось поверить в то, что она сейчас говорит. Что ж, иногда прямолинейность – это хорошо. Не оставляет простора для домыслов и самообмана. Ответ – очевидный, но, увы, запоздалый, будто ударил его по затылку: она знала о Чужаке. Сложно сказать, с какого именно момента, и каким образом ей удалось это выяснить, но сомнений не было. Дейран же видел однажды, как она сжигает какое-то письмо в камине. Слишком привычной к тому моменту стала мысль, что Эмеральд либо совершенно не умеет, либо не считает нужным лгать, поэтому странное письмо не вызвало подозрений. Мог бы и догадаться. Скорее всего, записка Дейрана и амулет тоже отправились вслед за письмом. Или остались в походном костре. Там им самое место. Казалось, Эмеральд была готова дать шанс любому негодяю, стоит только намекнуть, что тот желает измениться – но не Дейрану. Измениться он не смог бы, да и не хотел, поэтому ничего другого не заслуживал. Только презрение и предательство – когда он почти поверил, что может быть кому-то дорог; что Эмеральд по-настоящему беспокоится за него. Этого следовало ожидать. Сила, которой обладает Эмеральд, даёт ей свободу и неоспоримое право поступать так, как заблагорассудится. Наконец-то она об этом вспомнила. А может – никогда не забывала. С ослепительной ясностью Дейран увидел свои ближайшие минуты: в этом видении он смотрел на себя со стороны, и он был охвачен пламенем. Бессильное пророчество: настолько же точное, насколько и бесполезное. Ланн косится на командора и тянется за своим луком. Он всегда безоговорочно следует приказам: просто не может иначе. В глазах Вольжифа и Нэнио – только одинаково нетерпеливое любопытство. Каким наивным дураком надо быть, чтобы ждать от них проявлений сочувствия... Они с самого начала знали, к чему всё идёт – все, кроме Дейрана. Для Чужака теперь командор – не защита, но опасность. Он (они?) явился мгновенно, оставив Дейрану только вереницу образов: "опасность", "тайна", "смерть". Он мог только наблюдать: как тогда, в Пороге Небес. Фигура Эмеральд исчезла, окутанная ослепительным сиянием. На том месте, где она стояла, возникло величественное создание: драконица с чешуёй цвета жидкого золота. Это не было похоже на магическую трансформацию, противоестественно ломающую и искажающую черты, чтобы собрать их по новому образу. Эмеральд будто сбросила маску и явилась в истинном облике. Даже сейчас Дейран невольно залюбовался ею. Драконица расправила крылья, чтобы инквизитор и стражники могли спрятаться под ними. Чужак – сопровождаемое волной потустороннего холода облако полупрозрачных теней, прячущих внутри зловещий зеленоватый свет – бросился вперед, но почти сразу будто наткнулся на прозрачную стену. Дейран посмотрел на землю, и только сейчас увидел фрагмент круга из затейливых символов, почти заметённых песком. Он услышал Чужака снова: "угроза", "обман", "западня". Чужак быстро справился с защитой и попытался напасть на Эмеральд, но она с лёгкостью уклонилась от удара – и на рой призраков обрушился поток пламени. Дейран почувствовал волну горячего воздуха на лице, который, впрочем, не принёс ему никакого вреда. Уголёк как-то рассказывала ему, что огонь бывает разных цветов, но изнутри выглядит прозрачным. Кто мог подумать, что выпадет случай убедиться в правдивости этих странных слов. Дейран мог только наблюдать, как кошмар, не отпускавший его долгие годы, исчезает в потоке пламени. Одно он знал совершенно точно: впервые за время своей нежизни, перед тем, как прекратить свое противоестественное существование, Чужак испытывает нечто сродни страху – и эта мысль вызвала ядовитое злорадство. Когда Эмеральд, вернувшись в свой более привычный облик, с трудом пыталась откашляться от сизого дыма, Дейран задался вопросом: почему её одежда осталась невредимой после превращения. Летр, оставив за ненадобностью личину безжалостного палача, обещал свою поддержку и заступничество, но Дейран почти не слушал его. Вместо объяснений и оправданий Эмеральд неожиданно оказалась очень близко, голыми руками разорвала цепи на запястьях Дейрана и заключила его в объятия – такие крепкие, что он едва мог сделать вдох. В глазах у него потемнело; он не мог сказать – от недостатка воздуха или от облегчения. – Сначала спасла, а теперь пытаешься задушить? – слова давались с трудом. – Прости, – спохватилась Эмеральд, и Дейран снова ощутил землю под ногами. Она ослабила хватку, но не спешила выпускать его из своих рук. От неё горько пахло гарью. – Дай мне ещё одну минуту. – Да. Точно. Мне тоже нужно прийти в себя.