Монохромный этюд

      Мой ботинок снова в луже. Хотя стоило ли ожидать другого?       Баам рядом ободряюще улыбнулся. Конечно же, не он ведь первым промочил с порога ноги. Однако вежливости ради или действительно из благодарности я сложил губы в относительную улыбку и с гордо поднятой головой и смачным чваканием под подошвой прошел вперед.       Наша квартира располагалась на четвертом этаже в симпатичном, но стандартном доходном доме на Фаррингдон-стрит, что на стыке районов Холборн и Фаррингдон. Копошились бездомных на заброшенной и ненужной более железной дороге; она находилась прямо за домом. С Олд-Бейли, бывшего кварталом выше, редко голосили люди; гулко разносилась перекличка колоколов собора Святого Павла, вторя безмятежному журчанию Темзы. Центр Лондона, обычно буйный и неумолкающий, сегодня пребывал в сравнительной тишине. Возможно, из-за дождя, а возможно, оттого, что чувствовал тонкую пленку тревоги, коей было подернуто хмурое небо. Тучи, тучи, тучи да Баам. Дышал рядом, вбирал своей-чужой грудью тяжелый столичный воздух, верно ждал, когда у меня крыша поедет от мыслей о… нем. Них. Бааме и Виоле.       Мы стояли на просыревшей брусчатке у самого дома. Двери выходили прямо на Олд-Сикол-лэйн — небольшой аппендикс от основной улицы, куда смотрели окна нашей квартиры. Баам мне нескончаемо улыбался: то ли подбадривал, то ли сводил с ума. Так и происходило. Баам улыбался — я отворачивался и чувствовал зной его улыбки на спине.       — Господин Кун, — на пару тонов выше голоса Виоле обратился ко мне Баам, — извините мою неосведомленность, но я все еще плохо понимаю, зачем в вашем состоянии набирать себе корреспонденцию? Вы не вылечились, полежите, а я дождусь посыльного.       Да, забыл упомянуть: мы стояли на просыревшей брусчатке у самого дома, ожидая посыльного мальчика, за пять пенсов выразившего желание побегать в поисках нескольких книг и газет. С поездкой к Эдвану Куну мы решили повременить: для начала Бааму требовалось объяснить некоторые базисы, а для них — найти кое-что не слишком необходимое, но определенно имеющее смысл.       — Нет, — в который раз за сегодня отказал я. Зной улыбки на спине сменился прожигающим до костей любопытством. — Скоро увидишь, чего мы ждем.       Надо же сохранять интригу. Если не в этом суть работы детектива, тогда в чем? Предвкушающий Баам тоже не знал. Так мы и стояли: оба незнающие, чего-то ожидающие. Морось — еще не дождь, но и не капли и даже не брызги — падала на лицо, изредка закатываясь за воротник, а оттуда медленно, но верно сползая холодной, пробирающей позвоночник струйкой воды. Мы молчали. Баам облокотился на стену дома; он попеременно, раз в несколько секунд, поправлял котелок Виоле на непослушных волосах, будто хотел хоть чем-нибудь себя занять, чтобы не потеряться в мглистой сырой дымке, стлавшейся по мостовой. В ней, влажно поблескивая, отражались неясные очертания Баама. Я глянул, как он в очередной раз поправляет котелок, и запрокинул голову к серой небесной мути.       Тревожная — только такое ощущение и вызывала. Тучи клубились каким-то особым, невообразимым образом: выгибаясь в пике, разевая пасти в попытке поглотить уже захваченное солнце и попеременно выблевывая на наши головы по порции выжимки их слез.       Воняло.       Может быть, виски, которым Баам вчера додумался обработать рану и запах которого теперь пренеприятнейшим образом заполнил окрестности. А может быть, чем-то другим. Не знаю чем, просто неприятное ощущение в носу и на душе. Не исключено, не я один это чувствовал — облака трубили начало апокалипсиса. По крайней мере, под ребрами, на самом сердце, у меня так точно.       Или, возможно, не стоило выходить на улицу с головой, кровь из которой прямо сейчас натекала в бинт.       — Господин Кун, — начал Баам. Меня смешило это обращение. — Господин Кун, мне всё хотелось спросить… что это?       Сказал он, указывая на обугленный дом без окон прямо перед нами; остатки стекол зияли дырами от пуль. Типовая застройка — террасный дом. Но сейчас, сравненный с землей, от него прежнего не осталось и следа: грязно-коричневая кирпичная кладка громоздилась на земле — точнее, то, что не успели разворовать; плоская крыша обвалилась вовнутрь. Только черные стены, дыша на ладан, с трудом укрывали бродяг от ветров, да и тем было фактически негде разместиться в обломках кровли и сора.       Не хотелось бы закончить жизнь в подобном месте.       — В каком смысле «Что это?» — это разбомбленный дом, — качнул я плечами. — Такие повсеместно встречаются в Лондоне.       — Да?.. Никогда не замечал.       — Мне же не нужно проводить тебе краткий экскурс в историю?       — А, ну… — Баам замялся. Мне не хотелось смотреть на него: и без того насмотрелся, привыкал; теперь прохожу вторую стадию привыкания — когда хотелось отдохнуть от его лица. Их лица.       После некоторой паузы он дрожаще выдохнул в дрянной вонючий воздух.       — Я… мне не хотелось этого говорить, но да. Не подумайте ничего только, я нормальный. — На этих словах пришлось подавить истеричный смех. — Нормальный, просто… время от времени возникают, знаете, провалы в памяти. Сам не понимаю, от чего они зависят. Всё что угодно может выпасть из головы. Чувство, будто кто-то поглощает их, мои воспоминания…       Баам резко замолчал, словно ляпнул лишнего. Но меня нисколько не удивило его молчание: ожидаемо. Нынешние откровения Баама казались ожидаемыми, забавным наблюдением, подтверждающим факт его болезни. Логично — у него провалы в памяти. Логично потому, что Баам для меня как эхо — повторяет за человеком. Если он проявился в течение этих двух лет, откуда ему взять собственные воспоминания?       «Никаких голословных заявлений», — говорил я сам себе день назад. Ха. «Стоит убедиться в них». Ха-ха. Что же, сам себе противоречил?       Да, похоже.       — Строго говоря, то, что ты описываешь, не есть хорошо, — я лениво зевнул погорелым балкам дома напротив. — К врачу сходить не хочешь, м? Ха-ха…       К чему посмеялся? Да кто уж там наверху, за дымной громадой туч, знает. Агрессия? Насмешка? Возможно.       Лениво. Мне было совершенно лениво глазеть на давящее, тяготеющее всей своей тушей небесное лоно Лондона, а оно говорило, что это мои слова не есть хорошо, а не Баам.       Противно. Интересно, мог ли Виоле слышать меня? Или это он якобы поглощал воспоминания Баама?       Мог ли Виоле быть Баамом?       — В-вы правы, — пробормотал Баам. Вдруг Темза перестала течь, люди потеряли языки, птицы разучились летать, только облака продолжили торопиться куда-то, касаясь брюхом голубых антенн суспендия на крышах. Баам заметил, как замерла окружающая среда, и еще глуше пробормотал, удивленный вниманием Лондона к своей персоне: — Понимаете, я не могу сходить к врачу.       — Почему?       — Денег нет.       Веско.       А главное — жизненно.       Я выдохнул.       — Ладно. Вернемся к дому. Как видишь, его разбомбили. Ты, да и я тоже, родились после войны. Она вызвала весьма тяжелые времена. Такие, что до сих пор в центре столицы стоят разрушенные и обнесенные дома. Их легко можно найти по всему Лондону, все не перебрать — казны не хватает, пэры разъехались, и по сей день многие не вернулись. Припоминаешь?       — Припоминаю, — непропорционально долго отвечал Баам. Что-то осмысливал. — Читал когда-то в учебниках по истории. Пятидесятилетняя война сверхдержав за жилы суспендия.       Хорошие новости — Баам не полный неуч в нашем мире. Какое-то иррациональное желание порадоваться за него возникло в глубине серых туч, пытавшихся дотянуться до вакханалии мусора на дне дома. Казалось, что тучи — это Виоле.       — Да, ты прав, — просто ответил я, не зная, что добавить. Он знал — какой был смысл уходить в пространные объяснения?       — Все же как странно, что дом не снесли, — задумчиво протянул Виоле, и я увидел, как он приложил руку к подбородку…       Черт. Не Баам — Виоле. Или нет. Что за белиберда выходит.       Баам, а не Виоле.       — Я же говорил, — с легким нажимом в голосе сказал я, — пэры разъехались. Возвращаются медленно и неохотно, были на то показательные события.       — Действительно? Какие же?       — А это… — я хотел сказать «мой друг», но вовремя прикусил язык. — Это связано с нашим делом. Я так и не сказал тебе, какого преступника мы будем ловить.       «Тебя», — хотелось прибавить в конце. Сдержался.       — Да? Точно, ха-ха… Что-то совсем не подумал. Расскажете потом? Ну, если ваша рана позволит.       — Конечно. Как раз пришло время.       И я указал на выбегающего с перекрестка мальчика, волочившего за собой приличных размеров сумку. Вот так с легкой руки госпожи случайности всё прошло: вся душащая тишина, вся неловкость и абсолютная камерность происходящего, будто мы одни являлись центром вселенной всей, — я, Баам и Виоле где-то на отшибе мира. А может, пора было перестать видеть везде Виоле.       Запыхавшееся дыхание мальчишки и стук сумки о мостовую нарушили ход мыслей. Самое время принять доставку.       Я прощально посмотрел на угрюмое полотно серой массы над головой, и тут же Фаррингдон-стрит разразился угрюмой толпой рабочих с порванными флагами. Наверное, луддиты.

***

      Последнее убийство Захарда состоялось в 1865 году. В тот же день после обнаружения тела в газету анонимно пришло письмо, в котором он объявил о своем грандиозном уходе.       Грандиозным потому, что его финальной жертвой был Винсент Грейс, герцог Ярнам. Пэр голубых кровей, тесно связанный с королевской семьей. Ученый, чьи изыскания ума на пару с лордом Густангом По Бидоу породили суспендолеты, часы, монументальные воздушные дворцы и высокоточные светочи. Псих, который проводил эксперименты над людьми, компрометировал Ее Величество королеву Викторию и коррумпировал всю верхушку правительства.       Отец Виоле, в конце концов.       Те события произошли двадцать пять лет назад. Виоле сейчас двадцать семь. Если у него действительно есть личность «Захарда», она всего лишь пародирует настоящего убийцу.       Винсента обнаружили мертвым в собственной лаборатории. Без лишнего шума, без типичного истязания тела. Он будто дремал в кресле после тяжелого трудового дня. Дремал с аккуратно перерезанной шеей и надписью на стене:

«ОБЪЕДИНЕНИЕ — СПАСЕНИЕ, НЕВЕРНЫМ — СМЕРТЬ, ПРОГРЕСС — ЗЛО».

      Те события произошли двадцать пять лет назад. Двадцать пять лет чудесной тишины оборвались в конце лета этого года. Захард вернулся.       — …Господин Кун?       Баам неуверенно потоптался на месте.       — Господин Кун?       — М?       — Простите за, возможно, наглую просьбу, но… — он снова замялся и, лишь бы куда-нибудь себя деть, поставил принесенный поднос с чаем на стол. — Не могли бы вы показать, что рассматривали в светоче?       Провал. Полный, беспрецедентный. Я, не смея сделать и вдоха, застыл каменной статуей.       Для начала следует пояснить, что происходит.       Ровно секунду назад Баам вошел в двери гостиной. Здесь сидел я, погруженный в размышления. Наполненная под завязку сумка лежала рядом со мной. Прежде чем распаковать ее, я решил устроить небольшой перерыв.       Час назад мы с Баамом разговорились. О себе я старался говорить не слишком уклончиво, чтобы у Баама не зародилось подозрений ко мне, но и не слишком много — уже чтобы не раскрыть ничего о Виоле. Благодаря такому подходу Баам охотно поведал о некоторых моментах из жизни. Например, я узнал, что он не помнил большую часть детства. Для него оно «покрыто тьмой», как он выразился, и единственная, кого Баам помнил и о ком отзывался с особой теплотой, была его няня — Рейчел. И это правда.       Когда Баам ушел делать чай, я навел справки: в семье Грейс когда-то работала камеристка с таким же именем, верно служившая его матери Арлен. После инцидента Рейчел временно приняли в поместье Кун, где она около года присматривала за Виоле, пока в один день не исчезла. Одной холодной зимней ночью Рейчел молча собрала вещи и ушла в неизвестном направлении. С тех пор ее никто не видел и не слышал, а значит, связи между ней и Виоле быть не могло. Если не считать тот самый двухлетний период моего отсутствия.       «Но это же бред!» — подумал я, а потом перемолол эту мысль через жернова имеющихся фактов.       Виоле. Баам. Рейчел.       Рейчел.       Рейчел.       Рейчел.       Что-то знакомое, неуловимое. Я произносил одно и то же имя, выговаривал четко по буквам, пронося через себя каждый его слог, и мне неизменно казалось, что я что-то упускаю, а что именно — непонятно. Начиналось на «Р» и заканчивалось на «Л». Временами в голове всплывало одно имя, однако я быстро отметал его — глупость невообразимая. Подобное мог придумать только тот, кого по голове били.       …       Ой.       Я взглянул на Баама с каким-то испугом. Нет, в любом случае это априори невозможно. Лицо Рейчел на фотографиях, которые я отыскал в базе данных, и лицо того человека отличались. Поэтому моя догадка ошибочна. Точка.       …с запятой. Тут же я совершенно не к месту и не к сути вспомнил о Винсенте Грейсе и новом Захарде. Связать два события не представлялось возможным, но что, если…       Баам повторил:       — Не могли бы вы показать еще раз того человека на экране светоча?       Обомление — состояние противное, не всем подвластное. Оно снялось через силу: замурованными в кислород руками я вывел изображение девушки со светлыми волосами, глазами и веснушками. Погрязнув в болоте мыслей, я забыл убрать ее фотографию и опомнился только когда Баам вошел в гостиную. Попробуйте вообразить: вы говорите незнакомцу о важном для вас человеке, уходите, через пару минут возвращаетесь и видите, как незнакомец сидит с фотографией этого самого человека. Я бы насторожился. Что бы сделал Баам — не знаю. Могу только наблюдать.       Баам наклонился, вгляделся в черты лица Рейчел. Подробность о нем, которую я забуду через две секунды: Баам читался настолько просто, насколько это возможно. В отличие от Виоле. Я не хочу показаться идиотом, делающим преждевременные выводы на основе еще не полностью собранных данных, а также принимающим во внимание некие фантомные чувства, неуловимые ощущения и прочее-прочее-прочее, но…       …       Твою мать, он другой человек.       Смирись уже с этим.       — Ты в порядке? — спросил я у себя.       — Ну… да, — натянуто сказал Баам. Руки по швам, руки не у рта. Жеста вранья, жеста вранья Виоле, не было. А вранье было. — Простите, за внезапность просьбы и вообще…       Он рассыпался, как битая ваза на осколки, в извинениях: сбитых, неряшливых и мятых. Только потом отпрянул от фотографии. Далее поставил чашку, об эмаль которой нервно сдирал ноготь, пока разглядывал Рейчел. И сказал: «Я забыл принести себе чай, я отойду».       На оставленном подносе стояла его чашка.       Читай как: мне нужно побыть одному.       Когда дверь за Баамом захлопнулась, я устало вытянул ноги перед диваном. Голова ныла, болезненно напоминая о пережитом тупыми толчками в слои бинтов, словно кто-то очень назойливый стучался в дверь. Мыслительные процессы болели — бывает ли вообще такое? По крайней мере, ощущалась усталость от бесконечных умственных усилий именно так.       То есть Баама в ближайший час не стоило ждать — хорошая новость.       И возможно, незнакомец, просматривающий данные о его няне, вызвал у него беспокойство — плохая.       Или хорошая? Все-таки Рейчел может оказаться неплохой зацепкой к случившемуся с Виоле.       Или с Баамом.       Не знаю. По большому счету моя картина понимания происходящего сохраняла крайне разрозненный вид: всё, что я имел, — это отдельные фрагменты истории, теорий, фактов и умозаключений. Проблема состояла в том, что дифференцировать их вот так, в голове, больной, тем более имеющей свойство путать теплое с мягким, не представлялось возможным. Что с чем связано? Какое отношение имеют события прошлого к этому делу? Из чего случились события нынешние? И, наконец, кто такой нынешний Захард?       Я подскочил, осененный внезапной идеей. Если бы надо мной поставили лампочку, она бы мгновенно загорелась от силы донельзя простой, но великолепной затеи. Рука быстро оказалась в светоче: я выудил оттуда небольшую записную книжку в сине-красном переплете и чернильную авторучку.       Всё гениальное просто. Надо лишь систематизировать имеющиеся данные.       Чтобы компенсировать нехватку больших страниц, я разделил каждый разворот на сегмент с информацией по определенной теме.       На первом развороте я написал:

НОВЫЙ ЗАХАРД

Первое появление спустя 25 лет.

Пародирует стиль убийства «оригинала»? Фальшивый?

Является его преемником?

Новый Захард — это личность Виоле или другой человек?

Новый Захард — это тот же «старый»? Возвращение оригинала?

Убийства:       • 25 августа в Ноттинг-Хилле — убита леди Юри Ха, наследница графини Юрин Ха. Тело найдено в переулке зверски искалеченным. Поверх трупа сделана надпись кровью жертвы: «Объединение — спасение, неверным — смерть, прогресс — зло».       • 5 октября в Виндзоре — убита мисс Эндорси Хендо, дочь барона Бладмаддер Хендо. Тело найдено в переулке зверски искалеченным. Поверх трупа сделана надпись кровью жертвы: «Объединение — спасение, неверным — смерть, прогресс — зло». Дело вызвало большой скандал из-за места убийства. Убивает детей богатых семей?

Все подозреваемые по делу вскоре были отпущены за неимением доказательств.

Список подозреваемых:       • Мистер Джон Доу       • Мистер Эдуард Хайд       • Мистер Марти Сью       • Мистер Твистер (фамилия скрыта)       Перелистнув, на втором развороте я размашисто начертил:

ВИОЛЕ

Имеет две личности? Имеет больше двух личностей? (см. книгу, из которой я узнал о его болезни, — «Вариации личности») Не имеет этого заболевания?

Связан с новым Захардом?

Обладает личностью Захарда?

…кого я обманываю. Наверняка обладает. Два года не общались… Рассорились из-за желаний Виоле… Помогал раскрыть первое дело… Был весьма специфичным человеком… Никогда не говорил о себе… Когда я попытался его разговорить в детстве, пожалел…

«Ты просыпаешься»

Могло повлиять?

Пережил травмирующий опыт.

Пещера?

Что произошло там? До сих пор не сказал.

А ведь он пытался отговорить меня лезть в «Вариации личности»…       Я отдернул руку от текста. Нет, получалась какая-то неудобоваримая каша. Слишком много личного было намешано. Тяжело отделить субъективное от объективного, когда дело касалось кого-то… кого-то… кого-то, как он.       Пришлось заняться нынешней темной лошадкой. Я мрачно заполнил третий разворот:

БААМ

Возможно, является второй личностью Виоле.

Играет?

Навряд ли. Другая одежда, прическа, мимика, жестикуляция, поведение, положение в пространстве, ходьба и т. п.

Подробность, которую я никогда не забуду: не прикладывает руку ко рту, когда лжет. Добр, наивен. Не глуп, но как будто ему недостает хладнокровия. Сильно привязан к Рейчел.

Откуда ее знает? Как может ее помнить?

Виделся с ней во время моего двухлетнего отсутствия?

Пока что не стоит говорить ему о диссоциации его «я». Информации мало. Буду наблюдать.       На последнем слове поставилась наглая жирная клякса. Ручка все же чернильная. Так она словно намекнула мне — хватит, пора остановиться. И я послушался ее немого приказа.       Вот она и у меня — вся краткая информация, не считая дословного воспроизведения событий на вокзале и в квартире. Всё еще слишком запутано, зато хоть что-то стало проясняться. Стало чище.       Три разворота записной книжки лежали на верхней грани светоча. Градации голубого полусвета плясали на бумаге. Губы невольно поджались. Информации слишком мало. Мне нужно знать всю правду. И, к счастью, примерный список задач на будущее уже весьма явственно представлялся мне. Был он абсолютно прост по своей форме, но не по содержанию:       1. Вернуть моего друга.

(А стоит ли вообще его возвращать?)

      2. Узнать, кто такой Захард. Отец Виоле убит, а я обещал ему найти убийцу.

(Не обещал, сам себе придумал)

      3. Выяснить, является ли Захард, убивающий прямо здесь и сейчас, одной из личностей Виоле.

(И что потом делать с этой информацией?)

      Не знаю. Понятия не имею. Самому бы узнать.       В бинты, как в дверь, стучится боль: тук-тук-тук, есть кто дома? Есть кто-нибудь в этой продырявленной чемоданом черепной коробке? Уведомляем Вас явиться к месту Вашего жительства к обусловленному сроку. Дорогой разум, Вы очень нужны дома.       Очень. Очень-очень.       Кажется, я слишком рано решил, что пора вставать с постели. На будущее: обрабатывать раны алкоголем не лучшая затея.       Надо полежать. Надо взглянуть на окно с бодрым оскалом — улучшает настроение. Книжка на светоче, она взывает ко мне: «Спрячь быстрее, пока Баам не зашел, пока Баам не увидел».       Там — другая правда. Эта книжка станет тем, что я никогда не покажу Бааму. Здесь — ложь, которую я, тщательно выцеживая, предоставлю ему. А он будет считать меня своим помощником, все сочтут его моим помощником, в то время как истинно будет лишь то, что он — улика, а может и главный подозреваемый.       Подробность, которую не нужно запоминать: где бы то ни было, когда бы то ни было я буду лгать. Столько, сколько нужно, чтобы достичь целей.       Там, на улице в облаках, — Виоле; здесь — Баам.       Там — холодный мертвый дом, здесь — тепло нерадушной комнаты.       Там, в далеких недрах светоча, куда я спрячу книжку, — вся тайна и правда; здесь, на поверхности, — рафинированное вещество, которое я буду подавать Бааму, ложь.       Отныне так и будет.