Монохромный этюд

      — Сюда?       — Да, крепи сюда.       — Вы уверены? Здесь уже есть другая фотография…       — Делай, делай, я так в книжке видел.       Баам настороженно оглянулся на меня, но просьбу выполнил: вскоре поверх фоторобота, на котором было изображено примерное лицо Захарда, оказалась текстовая заметка предположения знаменитого ученого лорда Густанга По Бидоу, кем может являться Захард. Следом к заметке Баам неуверенно провел стрелку.       Карта мыслей. Наш маленький закуток на стене гостиной комнаты, в том месте, где лоскуты обоев несколько разошлись, предоставляя чудесный образец голой деревянной панели. На ней же отныне располагалось сложное переплетение фактов, зацепок, улик и доказательств касательно истории Захарда. В целях удобства.       Итак, я отдохнул. Хоть на время голова перестала раскалываться на кусочки, удалось, скажем так, замазать расколы сносным отдыхом. По приходе Баам вел себя как обычно — будто ничего не произошло. Неплохой расклад событий, хотя замять случай не равно разрешить его. Спустя небольшую лекцию Бааму, почему не стоит обрабатывать раны виски, мы взялись за карту мыслей: воспользовались проколом во внутренней отделке гостиной так, словно уже являлись полноправными владельцами квартиры. Понятия не имею, как на нашу самодеятельность отреагирует хозяйка миссис Хансон, но, надеюсь, смогу уладить вопросы аренды достаточно скоро. Расположение квартиры было весьма недурным: как я и упоминал, дом находился на окраине Холборна. Из минусов — сэр Чарльз Диккенс сделал район больно обожаемым среди поклонников. Из-за этого же, если не считать времена исключений, как сегодня на улице, Холборн кишмя кишел народом. Даже сейчас из открытого окна я слышал трехэтажную ругань, от которой и у сапожника волосы встали бы дыбом. Из плюсов — быстрые кэбы, не самая плохая инфраструктура, но что самое главное…       — Мы совсем рядом с первым местом убийства Захарда!       Сказал я с таким радостным возгласом, будто говорил не про смерть человека, а про какую-нибудь симпатичную железнодорожную дорогу в горах Лохабера, что в Шотландии. От подобного чистосердечного, но при этом завуалированного признания в интересе данным делом Баам немного опешил.       — Ах, ну… — Он неловко почесал шею.       Точно: по факту дурной славы местечка квартира и имела низкую арендную плату. Как будто покупали дом с призраками, честное слово.       — Что-то не так? — я посмотрел на Баама, Баам не посмотрел на меня. Мы поменялись местами. В доме, в замкнутом пространстве из четырех стен, где на меня не смотрел аморфными глазами небосклон, стало легче. Удивительное явление. Над моим же собеседником явно довлело что-то.       Серый свет лился из окон гостиной. Он мрачен, безэмоционален, нейтрален. Идеальная среда, чтобы думать, сопоставлять один факт с другим: ничего лишнего не мешало, не захламляло разум несуразными деталями. Запылено и мрачно — когда-то здесь царила роскошь и вальсировал пышный декор в батманах; теперь стыдливо прикрывается миткалевой тканью мебель — призрак мебели; давно не кручены рожки электрических ламп, а в комнатах правит тьма. Никто давно не убирался здесь, но убираться в себе нужно с завидной регулярностью, а для этого важно найти подходящее пространство. Но Бааму всё было не то.       — Н-нет, — выдавил он. — Просто… вы не говорили, что мы будем ловить Захарда.       Ах, действительно. На протяжении всего процесса сбора имеющихся улик Баам сохранял напряженное молчание, изредка перекидываясь со мной парой слов.       — Ну да, — я пожал плечами, словно не видел ничего особенного в Захарде. В том, что Баам по собственной вине не справился о нашей цели. — Ты не спрашивал. Так что… если не хочешь заниматься Захардом, можем прекратить.       Что именно — я не сказал.       Да и не было нужды. Баам как-то вынужденно улыбнулся и, дев глаза куда-то в непостижимые мне дали (на портьеру), сказал:       — Вас не смущает моя фамилия?       — Отчего же? Смущает, конечно же.       — Ох, в таком случае… — Он прочистил горло. — Извините, я соврал.       И я прочистил горло в ответ. Просто так, всего лишь сдерживал порыв злости. Между прочим, когда он сказал «Захард», мое поражение дошло до той крайней степени, что зовется точкой невозврата. То есть падение с кровати.       — Правда? — я, сдерживая шквал эмоций, приподнял бровь.       — Абсолютно. — Баам с неумолимой твердостью уставился на портьеру. — Дело в том, что у меня нет фамилии.       — Чудесно. Зачем же ты тогда представился под ней?       Баам престранно улыбнулся. Его лучезарные янтарные глаза на секунду застлала рябая пелена, будто мысли и душа ушли куда-то под толщу воды, тронутую легким штилем.       — Ах… боюсь, я и сам не могу дать ответ. Случайно вырвалось.       «Я и есть Захард».       Пришло осознание.       Часть его есть Захард. И если всё это взаправду, если мне не мерещилось, то эта часть была жива и слышала нас сейчас. Тот пустой человек — в нем, и, что хуже, он вырывался даже в такие незначительные моменты, как знакомство.       Начеку. Этот случай еще раз говорил мне находиться начеку.       «Не делать голословных заявлений», — огрызок мысли порхал вдалеке, цеплялся за портьеру, которую Баам до сих пор пожирал глазами. Я бы хотел сказать, что таким образом, всем этим давлением на Баама, слегка фамильярным отношением к нему и прочим-прочим-прочим я просто выведывал, насколько прав в предположении о диссоциации Виоле, но кто я такой, чтобы врать самому себе?       — Что ж. — Я улыбнулся уголками губ. На полноценную улыбку не хватило сил. — Да будет так. Давай лучше вернемся к делу.       Сказал я, доставая из сумки, в которой мальчик принес нам материалы, металлическую указку — украл ли, купил ли или выменял, бог знает, но приобретение однозначно полезное. Надо сказать, мне недоставало очков, чтобы иметь вид настоящего учителя.       Ученик оказался недурен: подвинул себе стул на середину комнаты, послушно уселся на него и верными глазами вгляделся в то, что сам недавно делал, навострив уши.       Мне это льстило.       — Думаю, из прикрепленного к доске тебе уже должна быть известна некоторая информация о Захарде.       — Немного, — кивнул Баам. — Доводилось слышать. Захард — маньяк, безжалостно убивший порядка десяти пэров Англии, за что ему де-факто присудили смертный приговор.       — И не только: Захард не просто убийца — он убийца-пропагандист, — подхватил я. Тем сильнее на душе тепло разливалось, чем больше я узнавал, что Баам знал многие необходимые для жизни нормального человека вещи.       Тут мне предстояло сделать важное отступление, поскольку область знаний Баама хоть и внушала надежды, все еще была слишком ограничена. Я перешел к другой части карты — туда, где висел составленный лично мной сегмент.       — А теперь давай немного углубимся в историю.       На стене висело несколько фотографий: первая — залежи суспендия, вторая — коллажи с линии фронта, созданные известным военным фотографом, третья — дуэт лорда Винсента Грейса и лорда Густанга По Бидоу на фоне своих творений, то есть суспендолета и часов; четвертая, самая близкая к Захарду, — фотография первого места убийства.       — Как бы тебе попроще объяснить…       «Всем известные истины», — чуть не сорвалось с языка, вовсю уже плясало на его кончике. Сдержался.       — Смотри, суспендий — штука важная. Он отвечает за все имеющиеся у нас технологии. И так вышло, что многим он оказался нужен, поэтому началась война… — Господи, я же не гувернантка в брюках, чтобы объяснять кровавую бойню так. — И… вот, война шла очень долго, народ перестал понимать, за что воюет…       — Господин Кун, — очень серьезно перебил Баам. Настолько серьезно, что мне стало неловко. — Господин Кун, вы ошибаетесь.       Чего.       — А?       Баам встал и ткнул пальцем в висевшую рядом со мной страницу из учебника истории.       — Люди не перестали понимать, за что воюют, просто, «как и в любой затяжной войне, подобно Столетней или войн Алой и Белой розы, ресурсы страны оказались истощены. Безработица, высокий рост преступности, нарушение демографии, катастрофическая нищета бедных слоев населения стали неразрывными спутниками большинства стран, в том числе и Британской империи», — зачитал Баам строчки на листе. Потом посмотрел на меня ясным пронзительным взглядом, будто вопрошая, правильно ли сделал.       По сути, даже правильней меня. Я неловко подергал манжеты рубашки, не зная, что и добавить. Внезапно вся эта четырехстенность, замкнутость пространства и абсолютная серость показались чужеродными, снова вытолкнули меня на враждебную улицу.       — Да… — к чему-то сказал я.       — Да, — зачем-то согласился Баам.       С секунду мы помолчали, потом, словно повинуясь некоему неведомому сигналу, разошлись каждый по своим местам. Вскоре Баам вновь сидел на стуле, а я просвещал его.       — Возвращаясь к теме, в итоге всех сопутствующих проблем герцог Ярнам на собрании парламента выдвинул предложение передать странам-соперникам наши разработки в сфере технологий, чтобы прекратить войну…       — Но прежде следовала «Прекрасная эпоха» — годы разработки лордом Густангом По Бидоу и лордом Грейсом многих изобретений, которыми мы пользуемся и по сей день, — вставил Баам. Уголок моего глаза несдержанно дернулся.       Ну почему, почему он не давал мне хоть немного побыть его проводником в этот мир? Баам в ответ только невинно делал хлоп-хлоп глазами.       Может быть, хотя бы во время рассказа о Захарде я смогу блеснуть знаниями?       — Кхм… несмотря на окончание войны, правительство не торопилось поднимать страну с колен, отдавая предпочтение финансированию проектов по исследованию суспендия. Народ негодовал, но боялся вставить хоть слова против. И именно в то время, когда в нем нуждались больше всего, произошло первое убийство. Убийство пэра Англии — дело неслыханной наглости. В Холборне нашли обезображенное тело мало известного виконта, а на стене над ним было написано…       — «Объединение — спасение, неверным — смерть, прогресс — зло»! — радостно поднял руку Баам, так весь внутренне и сияя. Я вздрогнул. Кажется, теперь мне ясна реакция Баама, когда я весело воскликнул о нашем жилье неподалеку от места убийства. Видя мое замешательство, Баам скромно добавил: — Я имею в виду, таков его девиз. Захард писал его над каждым последующим телом. А еще рисовал три красных глаза с точками, ставшие его символом.       — Нет, ну, то есть да. — Я постарался привести мысли в порядок. — Он хотел поднять бедные слои населения на бунт, взывал не доверять технологиям, к которым многие из-за бешеных темпов технического прогресса не успели привыкнуть, и показывал на деле, что будет с теми, кто не пойдет за ним. И всё одной фразой.       Баам скромно кивнул, сам поняв, что зря крикнул девиз Захарда настолько резко. Но неприятный осадок остался.       — Продолжим. Приблизительно после третьего убийства у трупов начали пропадать некоторые части тела и органы. Пропавшие части никогда не повторялись, словно Захард преследовал какую-то определенную цель. Единственное, что ему «оставалось забрать» — голова и гениталии.       — Но этого не произошло: к моменту, когда гражданская война почти разразилась, он исчез. Напоследок Захард анонимно отправил в газету свой фоторобот и письмо… — Тут Баам, уже до того едва сидевший на месте, подпрыгнул к карте и указал на знаменитую распечатку письма.       Я сел на стул, уступив место Бааму. И на время весь мой маленький мир из стен, карты и окон заполнила лишь одна ровная спина Баам — содрогавшаяся при каждом вдохе.       Чуть промедлив, он зачитал:       — «Я убил десять пэров Англии, включая вашего пресловутого ученого Винсента Грейса. Показал людям, на что они способны, вселил в них надежду на собственные силы, которые вы, о сильнейшие мира сего лорды, подавили в них своим гнетом. Я изобличил губительное влияние вашего прогресса на мир, на историю. И засим я откланяюсь. Я исполнил свой долг. Но даже так, мой народ, не сдавайтесь: идите до конца. Потому что я всегда буду с вами.       Я могу исчезнуть. Меня как человека может не стать. Возможно, мое дыхание раз и навсегда остановится, а тело сгниет под ярусами холодных бетонных стен. Но «Захард» будет жить вечно. Ведь мне удалось создать его — совершенного человека».       Холодные бетонные стены похоронили бы Захарда, а похоронили меня — я почувствовал: комната словно перевоплотилась в гроб, а Баам (или не Баам) вбил последний гвоздь в его крышку. То, как он прочитал эти слова, с какой интонацией, каким голосом, как произнес их душераздирающе взахлеб и вместе с тем невыносимо ясно и четко, заставило меня застыть на месте.       Спина человека передо мной. Ровная, прямая. Красная потускневшая жилетка, еще более тусклая в блеклом свете пасмурного дня, белая замызганная рубаха.       Тренированные руки, опасно напряженные плечи. Я знаю, я чувствую: он обернется — мне смерть. Я знаю: мне смерть, если читавший эти слова — Захард. К черту сомнения, есть ли у него раздвоение личности или нет. Вообще могло быть так, что Захарда и вовсе не существовало, что он всего лишь фарс, буффонада, пыль в глаза.       Спина вздрогнула. Человек поворачивается — медленно, как будто заносит нож над мясом, прорезает воздух. Боится потревожить пылинки?       Боится смять складки одежды?       Но он не боится, он ничего не боится.

Ему нечего бояться — он здесь Бог.

Он здесь стоит с мясницким ножом в руке.

      Он здесь роняет мясницкий нож на меня. Он здесь, нож здесь, он здесь, нож здесь, он здесь, нож здесь, он здесь, нож здесь он здесь нож здесь он здесь нож здесь он здесь нож здесь онздесь ножздесь онздесь нож здесь онздесь ножздесь онздесь ножздесь онздесьножздесьонздесьножздесьонздесьножздесьонздесьножздесьонздесьонздеосьбздесь       …       …       — Что-то случилось?       Раз. Два. Три.       Успокойся.       Я мысленно каюсь. Баам смотрит на меня пронзительными глазами, но они не те, что прежде: ярко-желтый в них не блестит, его не сравнить с морем, в котором, накатывая волнами друг на друга, плещутся вопросы. Его глаза как кислота — она ядовита, в них невозможна жизнь. И мне кажется — в них, в этой кислоте, поглощаемый страхом, съедаемый заживо тревогой, трепыхаюсь я. Вижу самого себя в до боли ясных глазах, и они работают как зеркало: болтаюсь я в искаженной шаровидной перспективе, словно пойманный в эффект рыбьего глаза. Взгляд выпучен, смотрит исподлобья, лицо сползает куда-то вниз, далеко-далеко.       — Господин Кун?       Нет ответа. Это страх. Совершенно неосознанно всегда витал, где-то глубоко внутри — страх увидеть, да хоть краем уха услышать Захарда вновь. И когда Баам сделал это, прочитал реальные слова убийцы, меня будто вырезали из этой реальности.       В отражении его глаз я видел себя настоящего, искаженного и неправильного, в то время как вне отражения продолжал прятаться от правды.       На самом деле я просто сидел не шевелясь. Только вылезшие из орбит глаза выдавали ужас внутри меня.       — Господин Кун? — повторил Баам. Его голос прозвучал тише. Говорил он теперь так, будто набрал в рот воды. Своей собственной кислоты.       — Я… в порядке, — с заминкой сказал я. Удивительно, как удалось хоть что-то из себя выдавить. — Просто ты… так реалистично прочитал письмо. Невозможно не прочувствовать, ха-ха…       — Ха-ха…       Снова непонятно чему рассмеялся. Как-то натянуто, но Баам вторил эхом моего смешка, и оттого комок необоснованной паники внутри меня, на самом дне желудка, сжался сильнее.       В быстро синеющей индиговым мгле мы робко смотрели друг на друга. Понятия не имели, как замять неловкий эпизод.       — Вот… — слово-паразит. — Так… не хотите чаю? Думается мне, мы достаточно сказали.       — Да, конечно. — Я выстроил губы в неловкую улыбку. — А то от разговоров о выпотрошенных телах и жутких посланиях есть захотелось.       Баам посмеялся, но как-то насилу, нехотя. Вскоре он отошел, и с этажа миссис Хансон донеслись приглушенные голоса.       Я остался сидеть в одиночестве, пока на улице скоропостижно умирал день. Синело, затапливало тоской. «Идеальная синева», — думалось мне с усмешкой, однако сама усмешка проявляться не спешила.       Надо ехать к отцу. Так больше нельзя — разбираться пора с концами. Мне показалось рациональным систематизировать данные о Захарде, припомнить о нем известные факты, но в итоге я сам себя чуть в могилу не закопал.       Синело. Воображаемый Виоле-тучи был невероятным художником: удивительным образом выкрашивал абсолютно каждый объект, каждую деталь, все козырьки крыш, желтевшие в ночи прямоугольники окон, все дороги и пролетавшие где-то далеко-далеко корабли в настолько глубокий по своему существу цвет, что даже в палитре, будь ты хоть первым в мире импрессионистом, не удалось бы намешать подобный оттенок.       Я прогнулся в спине назад, вперил взгляд в потолок. В пустой голове бродили образы, остатки домыслов и идей. И только один вопрос совершенно свободно сидел на троне, довлел над несовершенством неясных мыслей четкостью формулировки:       «А точно ли это был Баам?»