Монохромный этюд

      Кто-то рылся в моих записях.       Сегодня утром я встал под барабанную дробь дождя, и первым делом в глаза бросилась одна непримечательная деталь — разложенные не по порядку бумаги. Пусть фотографическая память и обделила меня своим благословением, даже мне с первого взгляда стало ясно: тут кто-то был.       Непригодная для продажи консоль красного дерева, видно, георгианской эпохи, вдоль и поперек испещрили царапинами: от старых, как сам стол, до относительно недавних и совсем свежих. Свежих настолько, насколько они могут быть, учитывая, что еще вчера их не было. По центру, между растормошенными и местами разорванными книгами, зияла неприлично огромная царапина: словно ключами смачно, с наслаждением прошлись по лакированной поверхности.       Я провел подушечкой пальца по борозде. Глубокая, шершавая. Нет сомнений: ее оставили намеренно, как оставляют надписи вандалы, которые пишут на стенах: «Здесь был Джон». Или в моем случае: «Здесь был Заха…»       Нет, зачем? Куда уж сразу на фантомных Захардов пенять? Если это кто и был, то только тот, кто имел беспрепятственный проход в мою комнату — при условии, что я еще и находился в ней.       Из гостиной раздались два голоса: тихий, почти как невнятно бурчащий что-то ручей, и второй лениво-растянутый, высокий и вызывающий мурашки по коже.       Баам и миссис Хансон.       Два наиболее вероятных подозреваемых. Причем в одном человеке могло быть, возможно, сразу несколько… Возможно.       Возможно.       Прежде чем удалиться от стола, я бросил на него последний взгляд. На нем лежали распахнутые книги и газеты, которые вчера нам принес посыльный мальчик. И, о боги, даже тут, даже в книгах неизвестный успел покопаться и порвать их. Как издевка.       Более мне ничего не оставалось, кроме как выйти на разведку. Быстро сполоснувшись в принесенном тазу и переодевшись — походя я взял бутыль лауданума, любезно оставленную Хо, — я было хотел ринуться из комнаты, как вдруг возникла загвоздка. В комнате стояло большое зеркало на изогнутых, как львиные лапы, ножках, и в нем отражалось чудовищное: катастрофа, гнездо поголовья арктических птиц, сущий взрыв на макаронной фабрике.       Иными словами, взъерошенные кудрявые волосы.       Не описать словами всю ту боль и унижение, через которые мне пришлось пройти. Никакие круги ада, никакие мыслимые и немыслимые пытки не шли в сравнение с представшей мучительной процедурой. Только страдания — вот какое описание подошло бы процессу выпрямления волос.       Конечно, и позавчера пришлось повозиться с этим: с нагреванием на концентрированном суспендии докрасна раскаленных щипцов, с долгой проверкой необходимой температуры, с самой процедурой. Но тогда и сейчас — это разные вещи. В тот день и ливень не шел с утра, и жизнь не казалось разбитой, и состояние не было расквашенным…       Покинул я комнату спустя полтора часа, за которые голоса миссис Хансон и Баама закономерно стихли. Утро вышло пасмурным, дождливым и неторопливым, время близилось к полудню. За стеклами окон выжимала из себя проливные слезы серая небесная гадость, а по ее поверхности перебежками слонялись черные кучевые тучи.       Баам сидел за столом, очевидно давно накрытом. А вокруг него пестрело безумие. Явление не столь необычное среди нашего народа — известных любителей во что бы то ни стало показать хотя бы иллюзию достатка посредством пышного декорирования гостиной.       Над головой Баама гуляли нисходящие красные и черные полосы обоев, к его волосам тянулись сложные переплетения охровых узоров, каждый в красной полосе, — словно золото закупорило ток крови и человек-обои медленно сползал к полу, умирая. Вокруг Баама сплошь и рядом кружились драпированные драные диваны и кресла эпохи Ренессанса водили хороводы по выцветшим коврам. А сам Баам восседал на том кошмаре эпилептика — между дырявыми ширмами в узорах королевских лилий, изысканно оплетающих трепыхающихся в предсмертной агонии бабочек; восседал, как часть репертуара, — перед старинным готическим камином прямиком из Средневековья, оторванные башни которого болтались над закоптелой решеткой. И среди всего этого добра, среди столиков в стиле рококо с кривыми ножками, худыми расписными пледами и подушками без пуха, среди картинок, фотографий, панелей окрашенного дерева, милейших ваз искусственных растений, бюро, картинок, мелочевок, пуфиков и не нужных более свечей был Баам.       Мне это снилось? Зачем вдруг миссис Хансон стряхнула всю пыль? Прибралась, заботливо отмыв каждый дюйм скупленного антиквариата, расстелила перед Баамом скатерть. И везде по кушанью на фарфоровую побитую посуду: яичница, скромно прикрытая хрустящим беконом, со сложенными стопочкой золотистыми, мягчайшими тостами, в угольных отметинах гриля колбасками и деликатесно выложенной фасолью в томатном соусе.       Завтрак остыл. Не дождался меня. Но только не Баам: он, как бы престранно сравнение ни звучало, расположился королем или стражем неудавшейся трапезы. Сидел в глубоком кресле, обитым оборванным красным бархатом, закинув ногу на ногу, и увлеченно читал вчерашний выпуск «Дейли телеграф», недавно выглаженный утюжком.       — А, господин Кун, — бодро, но тихо отозвался он, едва заслышал шаги, — доброе утро.       Баам с громким шорохом опустил газету — так, чтобы видеть меня. Пронзительные глаза сощурились, как бы фокусируясь на мне и только на мне, отрицая прочее чересчур броское окружение.       — Уместнее сказать «Добрый день», я полагаю.       Реплика планировалась шутливой, однако посреди «День» что-то пошло не по плану и доброжелательная улыбка превратилась в усталое кряхтение при посадке в кресло напротив.       — Возможно, возможно… — протянул Баам, но протянул так незаинтересованно и таким затихшим голосом, что показалось, будто он отвлекся на что-то.       — Что же произошло с квартирой? — поспешил я задать вопрос, параллельно поднося ко рту кружку со смытым рисунком. — Неужели хозяйка навела порядок для незваных гостей?       На последних словах Баам, точно подавив довольную ухмылку, сложил руки в замок. И произнес:       — Прошу заметить, отныне мы не незваные и даже не гости. Пока вы спали, я договорился с миссис Хансон об аренде квартиры на срок как минимум от трех месяцев — хотя я не считаю, что данного времени нам хватит на расследование, но кто знает, кто знает, — и внес предварительную оплату.       Я подавился. Сложно сказать, отчего конкретно: от хлеставшего через край потрясения или от ледяной коричневой жижи, которая на кофе не была похоже абсолютно, ну просто совершенно никак.       Наверное, все-таки из-за первого варианта.       Не веря ушам, я поднял глаза на… Баама? Или нет — утверждать точно было теперь опрометчиво. Всего один день назад — один, внимание, один несчастный день — я проанализировал личность представшего мне человека как достаточно скромную, во многом неуверенную и порядком не осведомленную. Более того, я ни разу не видел его таким.       Пусть я и знал Баама всего ничего, но внезапная перемена в его характере и поведении была сравнима разве что с внезапно окуклившейся бабочкой. Окуклившейся не за обычные несколько месяцев, а за день. Нарушает все законы природы.       А Баам продолжал:       — Поскольку я уже внес предоплату, осталась ваша очередь. Также я попросил миссис Хансон убраться. Теперь порядок хотя бы раз в неделю нам обеспечен.       Нет, каким же образом это Баам? Кто ты такой и что сделал с ним?       — О, господин Кун! — воскликнул он и взял из моих застывших рук чашку. — Не пейте, кофе же давно остыл! Давайте я подогрею.       …А может, все-таки и Баам…       Быстрее пули он умчался на этаж миссис Хансон. В который раз. В который раз Баам убегал мне за напитками, а я оставался один на один на арене удивления: сбитый, потерянный — пораженный молнией провидения.       В который раз. Если всё так, в том случае, если я думаю в правильном направлении, то неужели мне открылась новая личность Виоле?       Проанализировать. Кто он? Человек. Несомненно: он так или иначе относился к Бааму, если не являлся им самим. Образчик бодр, полон энтузиазма, а самое главное, его «могу» перевешивают «хочу». В некотором роде стыдно. Чтобы хоть как-то погасить вертел неловкости, на котором крутились мысли, я поковырял вилкой холодный желток яичницы. Так просто то, до чего я никак не добирался, хотя мог, но из-за бесконечно падающих на голову проблем отвлекался, сделал Баам. Взял, подошел, объяснился, договорился, и вуаля — квартира официально наша.       Желток разлился, тронутый зубчиками вилки, и по тарелке разлилась освобожденная из плена жидкость. Вот и оно, первое, — Баам ясно показывал, что многие вещи не знал, и говорил, что память часто подводит его. А учитывая его нрав, маловероятно, что он мог запросто оформить договор.       Поступок не сходился с предшествующими действиями.       И уж тем более с поведением. Сложно сказать, чья тут вина: моих неполных знаний о Бааме вследствие малого срока знакомства с ним или его самого, его личного желания выглядеть и вести себя иначе, в чем я крайне сомневался, но это…       Могло ли быть, что это…

Нет, не могло.

      Я убрал промелькнувшую ненароком мысль в дальний ящик. Так будет лучше.       Что касалось общего впечатления, теперь Баам казался более собранным и самостоятельным. И голос словно окреп, вместе с тем став более приглушенным и не таким звонким, как раньше. Кардинальных изменений от него прошлого я не заметил, и все же кое-что изменилось.       Личность, похожая на Баама. Обращающаяся ко мне «Господин Кун», местами схожая с ним, местами кажущаяся более взрослой версией его самого, — возможно, эта самая личность сменилась как раз вчера, во время прочтения письма Захарда. Или, возможно, именно эта личность рылась в моих бумагах.       Сколько «возможно». Желток сдулся, расплылся и затопил ближайшую стопочку тостов. Я отложил вилку.       Что ж, назвать вероятную новую личность Виоле предстояло новым Баамом. Банально, но что поделать. Оставалось только подтвердить его существование.       Вскоре вернулся новый Баам. Уверенно ступая по линялому ковру, он представил мне поднос с кофе: на нем стояли элегантный сливочник, ложечка, тронутая легкой ржавчиной, и начищенный до блеска, так и серебрящийся на свету пузатый кофейник.       — Брось, не стоит, — махнул я рукой, улыбкой сводя с лица отпечаток глубоких размышлений. — Не стоит мне прислуживать.       Баам неслышно, почти как призрак, рассмеялся.       — Считайте данный знак моим извинением вам за причиненные неудобства.       — Это какие же?       Грустный концентрат кислоты вылился на меня из-под опущенных бровей. Сцепив руки, равно как прислуга, на животе, он сделал легкий поклон головой и отошел. Кажется, сказал что-то вроде: «Прошу меня простить. Удалюсь освежить память по нашему делу».       Что творилось в его голове, мне никогда не понять.       Я вздохнул и, поколдовав немного над кофе, довольно откинулся в просевшем кресле. Позади меня располагалась карта мыслей, и у нее копошился Баам. Из чашки тянуло дешевизной покрытого химической пенкой кофе, а при отпитии этого чуда природы язык горчил бурдой явно быстрого приготовления — предпочтения хозяйки в напитках оказались весьма специфичны. Между тем в начищенной поверхности кофейника мне виделся Баам, проводящий некие манипуляции с представленной информацией. То бумажку подергает, то наклонится к фотографиям, то пройдется у списка жертв Нового Захарда. Но особенное внимание он уделял письму.       В кофейнике, пузатом и приплюснутом, пропорции моего помощника искривлялись, его шея забавно вытягивалась, в то время как лицо съеживалось под изгибами металла. Всякое движение плыло и искажалось, но даже так я смог увидеть, как Баам сначала воровато обернулся, а затем и вовсе оторвал письмо.       — Ну-с, Баам, понравился Захард?       Баам подскочил, как ошпаренный.       — Боже, откуда вы знаете, что я делаю? — удивленно, почти возмущенно сказал он. — Такое ощущение, будто у вас глаза на затылке!       Я задорно улыбнулся, все еще смотря на его отражение.       — Чего нет, того нет, зато, должен отметить, миссис Хансон отменно отмывает кофейники. Чего нельзя сказать о ее предпочтениях в кофе. Ужасно, мой друг, ужасно!       Последние восклицания, сказанные с намеренной неопределенностью, к какому лицу они относились, подействовали на Баама: он неуверенно потеребил в руках лист бумаги.       — Раз так, то… — Он поджал губы и выдохнул. — Извините, что сорвал письмо. Но, поймите, я просто хотел рассмотреть его ближе!       — Разве нельзя рассмотреть, не пуская насмарку наши труды?       — Наши труды?       Фраза выскользнула как-то случайно, невпопад и потерянно. Похоже, сначала он даже не понял, что сказал, лишь потом, через несколько секунд, глаза Баама округлились, и он прикрыл рот рукой.       Память. Провалы. Ну действительно, а как иначе?       — Забудь, я понимаю, — вздохнул я.       По крайней мере, надеюсь, что понимаю. Понимаю всё что угодно, кроме него самого.       Письмо вскоре оказалось прикреплено обратно. Баам сел напротив меня, смотря на огонь в камине и время от времени подбрасывая ему на съедение поленья. Так всё и было: в его глазах плясал огонь, а в моих руках стыл кофе. Мы перекидывались по паре слов, но сути обсуждаемых тем не удосуживались касаться. Лишь одна смогла перетечь в полноценный разговор.       — Дни становятся короче, — со вздохом заметил я, поднося чашку к губам и поворачиваясь к окну: за ним медленно, но верно сгущались сумерки. — Часа через три стемнеет. Следует выдвигаться.       Громкий треск тлеющего полена то ли ворчливо подтвердил мои слова, то ли обругал за необдуманность. Новый Баам ведь наверняка понятия не имел, куда мы идем. Я с намеком глянул назад, на постепенно скрывающуюся в потемках карту мыслей.       — Не поверишь, как сильно у меня чешутся костяшки пальцев. Вот бы побыстрее задать этому старикашке…       — А вы всё так же изводитесь на своего отца, — неловко улыбаясь, почесал голову Баам. Намек понял.       — И не говори! — Я сжал ручку чашки с такой силой, что аж бровь задергалась. Кстати, даже притворяться не пришлось. — Встреться он мне сейчас, я бы…       — Попридержите коней, — посмеялся Баам и примиряюще помахал руками, — вы же сами не до конца оправились.       Не до конца? Я дотронулся до компресса. Справедливости ради, хороший сон отлично поспособствовал исцелению — боль прошла, а состояние выровнялось до как минимум стабильного.       — Я бы так не сказал.       — Нет, господин Кун, вам кажется, — серьезно заявил Баам. Он положил руки на колени, и вся его поза тут же обозначила абсолютное упрямство. — Такое бывает при ранениях. Сначала чудится, что боль прошла, потом вы расслабляетесь, забываете про уход раны и запускаете, — а вдруг инфекция? Вы же не хотите бегать по врачам?       Несколько сбитый с толку, я отрицательно покачал головой. Баам приветливо нарисовал улыбку, имеющую до странности глубокую тень.       — Давайте же посетим доктора Хо. Он даст нам рекомендации по дальнейшему лечению.       Честно говоря, встречаться с тем ушлым докторишкой — последнее, чего я хотел. Впрочем, отказываться не желал. Потому что уже успел уяснить для себя, что если Баам видел, что кому-то требовалась помощь (даже если этот кто-то чувствовал себя прекрасно), то от идеи помочь он не откажется даже под дулом пистолета.       Так что вскоре кофе оказался допит, остывший завтрак без аппетита съеден, необходимые вещи собраны, а квартира закрыта свежеполученными ключами. Только перед самым выходом я отметил, что Баам, во-первых, взял с собой неизвестную сумку и, во-вторых, надел котелок будто с некоторой досадой, непрестанно щупая голову. Однако зря тревожить его я не стал.       Так мы и двинулись в путь.       Шел дождь. Улицы размыло, и теперь все прелести городской жизни вместе с мусорными баками и гнилой листвой плыли вниз по дороге, заворачивая за угол и образовывая где-то вдалеке маленькое озерцо. Уровень луж с завидной точностью стоило замерять моей тростью, которая уже имела несчастье чуть не уплыть в указанное место по течению. Водостоки бурлили от переполнявших их вод, в трубах скрипел натужно ветер и оттуда же бросал случайные порывы в лицо попутно со случайными брызгами дождя.       — Я думаю, нам следует взять кэб, — проворчал я, когда на нос плюхнулась особенно крупная и холодная капля.       — Поверьте, мы быстро доберемся. Адрес доктора всего в нескольких кварталах от нас.       Казалось, он заверил в этом не только меня, но и себя: зашагал быстро. Мне только и оставалось, что еле поспевать за ним, из-за чего перед глазами то и дело маячил один особенно раздражающий объект. Баам сжимал потрепанную кожаную сумку и временами поправлял непослушный воротник пальто, однако тот раз за разом возвращался в поднятое положение. Его платье виделось мне немного неуместным для встречи с бароном. Но бароном был мой отец, поэтому он один, два, три раза переживет.       На том я бы и успокоился — пока из сумки не показалось горлышко бутылки, узнать которую не составило труда.       — Ты что же, взял на встречу с виноделом виски, еще и открытый?       Баам остановился и задумчиво почесал щеку.       — Но не мог же я взять вино.       Настала пора мне задумчиво чесать щеку.       — Действительно. Тогда бы ничего не брал.       — Было бы как-то некрасиво, но, наверное, вы правы, — решил утешить меня Баам. — С моей стороны невежливо брать открытую бутылку. Постойте, откуда вы знаете, что она открыта?       — Тяжело не знать, когда я даже сейчас чувствую запах виски от волос.       Он потупил взгляд в мокрую плитку и снова извинился. Ну что с него взять — извинился сам не зная за что. Возможно. А возможно и нет. Насколько глубоко проникали корни развалившихся воспоминаний и чего касались — я не знал.       Не знал. Не знал. Не знал — говорю я себе и старательно отметаю всплывшую картинку с перевернутым вверх дном столом. И даже так, даже при том, что виновник происшествия до сих пор не найден и единственное, что неизвестный мог узнать, — это улики по делу и не более… почему тогда назойливое ощущение подвоха не уходит?       Так и прошли в молчании несколько ярдов. Мокро, скользко и невесело. Мы шлепали по лужам, и с каждым шагом я всё больше и больше убеждался в необходимости иметь зонт при себе на любую погоду, даже если дождя за окном вовсе не намечалось. Не без уныния вскоре захлюпали залитые водой ботинки, промок до последний нитки костюм. На каждое предложение о вызове суспендолета Баам отмахивался, утверждая чрезвычайную близость адреса Хо. А тревога ела — о нем, о столе, о примеченных деталях его поведения.       Раз уж я встретился с новой личностью, то самое время досконально изучить ее.       — Я заметил, ты сегодня странно надевал котелок. Что-то не так? Болит голова?       — Нет, нет, всё нормально…       Чтобы поравняться со мной, Баам наконец замедлил шаг. Глубокая задумчивость тенью легла на его лицо — и глаза совершенно ничего не выражали.       До определенного момента. Пока трепещущий огонек не пронесся в зрачках мимолетно, словно ему пришла идея.       — Хотя есть кое-что… или… нет, забудьте, боюсь, как бы за безумца не приняли.       — Не переживай, я пойму.       — Эх, ну… — Баам было напряг плечи, но тут же их опустил. — Если честно, у меня такое ощущение, будто раньше мои волосы были длиннее. Когда они успели стать такими короткими?       Подбираемся ближе.       — Ты уверен? Либо глаза меня обманывают, либо твои волосы такие же, как раньше.       — Правда? Наверное, я плохо выспался…       Еще ближе.       — Понимаю, я тоже сегодня плохо спал. Всё думал о том, где может быть Рейчел.       — Рейчел? Это ваша новая знакомая?       Бинго.       — Приблизительно верно. Отец просил найти ее. Хотя, честно, после одного его письма и той головной боли сосредоточиться я не мог совершенно.       — Да… вчерашний день. — Баам спрятал взгляд в воротнике — тот всё никак не вставал на место. — Тяжелое вышло время: и вам физически, и мне морально. Голова как квадратная… совсем отказывается соображать. Ну, не будем обо мне — что они такое в сравнении с вашим ранением?       — Не будь так строг к себе. Тебе тоже пришлось нелегко — особенно с твоей забывчивостью, — я дружески похлопал его по плечу и прошел чуть вперед. Задержал пальцы на подплечниках его пальто — чуть сжимая, не отпуская. Предупреждая. Взгляд Баама мазнул по мне — ясно, ярко, в завесе дождя, и здесь заточенного острия моего ума коснулось мимолетное ощущение тьмы.       Отпустил.       — Давай, веди.       — Мы уже пришли.       …Что?       Мы остановились у небольшой телефонной будки, изрядно потрепанной дождями и временем. Синей. Я огляделся: ближайшие жилые дома располагались в недостаточной близости от нас.       — Это что за перекрашенный памятник истории? — Я недовольно поежился: в мокрой одежде становилось всё холоднее.       — Не знаю, доктор указал именно этот адрес. — Баам казался озадаченным и прозябшим не меньше меня. — Постучусь.       — Думаешь, человек может жить в телефонной будке?       Но Баам не думал — он уже стучал в дверь.       — Извините за беспокойство, доктор Хо, вы здесь? Доктор?       Три громких удара по двери будки следовали его словам. После прозвучало еще шесть и еще шесть просьб впустить нас, а затем — смолкло. Я тяжело вздохнул и постыдно закрыл рукой лицо. Вот как объяснить, что ни один взрослый человек, кроме того, с медицинским образованием, не будет жить в будке?       — Мне кажется, стоит подыскать место получше…       «Например, в жилом квартале», — не успела фраза явиться на свет, как воздух тронул неохотный скрип открывающейся двери. И доктор. Его лицо. Из телефонной будки.       Курьез? Курьез.       Хо оценивающе оглядел нас, а я — его. В глаза тут же бросился дорогой пиджак с иголочки, накрахмаленная рубашка и приглаженные брюки, заметно отличавшие его от предыдущей встречи; ему же — наш помятый внешний вид.       — Да? Вы что-то хотели, уважаемые?       Баам не растерялся и даже как будто не удивился.       — Здравствуйте, простите за вторжение. Вы помните меня?       — Тяжело забыть… — протянул доктор. Глаза метнулись на меня. — Вижу, ваш друг поправился. Я рад.       «Я рад», — а сам мину кислее лимона состроил. Скользкий тип.       — Спасибо за вашу помощь, мы как раз пришли на осмотр. И еще… мне крайне неудобно просить вас о большем, но не могли бы вы приютить нас у себя? Всего лишь просушиться. Что-то мы не рассчитали силу дождя, идя к вам.       «Мы»? Очень весело, спасибо.       С другой стороны, я был рад, что Баам взял инициативу на себя. Поскольку у меня до сих пор никакие слова на ум не лезли: совершенно серьезно просить человека впустить в тесную телефонную будку, чтобы отогреться… мне бы бесстыдства не хватило.       Хо еще раз прищурился и наконец нехотя отпрянул от двери.       — Проходите.