Монохромный этюд

      Сказать, что я сильно удивился, — значит ничего не сказать. На секунду я полностью потерял дар речи.       Вместо отсыревшей телефонной будки нам предстала прекрасная зала в свете закатного солнца. Лучи его беспрепятственно врывались в дом и устраивали настоящий концерт переливающимися на свету стеклами. Кокетливо заигрывая с расписными чашами чистого антиквариата, заливаясь смехом в бесчисленных вазах, усыпавших пространство неизвестного дворца, они игрались тут и там: в поистине огромных на полу, в рассеянных по углам крошечным, в вазочках под потолком и, конечно, в огромной бутылке вина на кофейном столике — напротив роскошного меджлиса.       Но хоть обстановка и казалась величественной на первый взгляд, при дальнейшем рассмотрении обнаруживалась неестественность — совершеннейшая неправильность, сбивающая с толку. И отовсюду веяло чем-то иностранным. Яркие полы из неизвестного дерева, белые стены, не крашеные побелкой, а составленные из натурального белого камня, и потолочные арки, усеянные красочными арабесками, — вместе с ними удивительным образом сочетались остатки явственного барокко. Не просто зала — парадная для приема гостей на пиано нобиле. Строгие оконные рамы, позолоченная отделка в малейших элементах фурнитуры, единый ансамбль которых воплощал в себе изощрение форм и красок, кричали о вдохновении лучшими итальянскими зодчими, а в трещинах пролетов арок — тех самых, в арабесках, — словно бы проклевывались смутные очертания крестов. Некто с завидным усердием стирал следы присутствия римской длани, покрывая вычурную фальшь барокко роскошным восточным шиком: и даже ковры, выпятив грудью вперед бархатную бахрому, не укрыли от пристальных взглядов ряд фресок с подозрительными европейскими гербами.       Тем не менее солнцу подобная обстановка приходилась более чем по вкусу: оно вихляло на прощание последними всполохами особенно пышно и ярко. Совершенно не так, как в Лондоне.       — Подумать только… — смог лишь выдохнуть я. Уж слишком сильным было мое поражение данным явлением. Баам согласно кивнул, не отрывая взгляда от открывшегося зрелища. — Внутри больше, чем снаружи? Или я сплю?       — Обычно люди именно так и говорят. — Хо поспешил закрыть дверь и, гордый, встал рядом. — Еще вопросы будут?       — Знаете, в последние дни у меня столько вопросов, что спрашивать о них есть сущее безумие. — Я подошел к бутылке вина. На чистом столе лежал листок с коряво выведенными буквами, гласящими о заключении очередного диагноза. — Если не секрет, где мы? Не приведи Господь магию.       — Нет, конечно же, нет, — Хо рассмеялся. — Добро пожаловать в Биргу, остров Мальта — коронную колонию частичной автономии. В Лондоне я лишь работаю. Увы, оформить гражданство не получилось, а снимать квартиру — слишком дорогое удовольствие, особенно когда ты совершенно один в чужой стране. Пришлось идти на крайние меры.       В этот момент где-то отчетливо ударил прибой. Я пригляделся к окнам и приметил за крышами домов четкую полосу горизонта, а под ней — ходящие ходуном далекие волны. Набережная. Баам кивнул и отдалился к окнам.       — Разрешите узнать, что за крайние меры? — вернулся я к разговору.       — Ах да, вы наверняка не слышали о программе трудовых мигрантов. Тогда объясню: тем, кто не может позволить себе жилье в другой стране, ввели новую технологию — варп-врата. Они позволяют в мгновение ока проводить межпространственный тоннель между двумя точками. Правда, варп-врата расходуют большое количество энергии питающего их кристалла, так что злоупотреблять ими долго я не могу. Потому стараюсь обычно не отвечать на стук в дверь — хотя и приходится давать адрес для работы.       — Однако же, ваш дом далек от дома трудового мигранта.       — Просто… наследство, — Хо замялся, глаза побежали в сторону. — Сейчас не о том. Вижу, вы до сих пор не слышали о варп-вратах?       Я отрицательно покачал головой.       — Что же, неудивительно, — неловко усмехнулся доктор. — Технология все еще на стадии разработки, но правительство уже решило ей воспользоваться. Я всего лишь сочувствующий участник эксперимента. А патентом на изобретение и руководством проектом мы полностью обязаны одному гениальному профессору математики и физики.       — Профессору математики и физики? Интересно… — пробормотал я. Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось в душе. — И как же его зовут?       — Ее, — поправил меня Хо, — и зовут ее…       Громкий чих прервал доктора. Это был Баам — но Баам весьма неутешительного вида. Он оперся на стену и как-то особенно болезненно закрывал лицо. Когда я пригляделся, то увидел, как мелко дрожат его пальцы.       — Не беспокойтесь, — улыбнулся Баам, завидев, как я приближаюсь к нему. — Просто немного холодно.       В комнате было жарко.       Я решил не возражать: если не хотел признавать, что заболевает, то будет отрицать до последнего. Но мое дело — довезти его до отца хотя бы в живом, а желательно еще и в здоровом состоянии. Сколько бы личностей внутри ни сидело, организм один, и ему уж точно не понравится прозябать в мокрой одежде.       Мой взгляд перешел от Баама к Хо, и голову озарила идея.       — Мистер Хо, вы сейчас уезжаете?       — Да. Простите, но вам тоже придется покинуть дом.       — Конечно. Поэтому разрешите поехать с вами в поместье Кун. Как полноправный представитель, я помогу вам с долгой и муторной проверкой на входе, а вы взамен позволите нам переодеться.       Глаза Хо заметно округлились, брови поползли вверх. Я внутренне вздохнул: пусть только попробуют требовать с меня объяснений. На данный момент они — последнее, чем я хочу заниматься.       — Но как вы…       — Давайте оставим допросы на потом и перейдем к делу.       Бесполезно: на меня уже с жадным любопытством уставились две пары глаз — нет, не просто уставились, а будто окружили со всех сторон, как бы намекая, что попытки увильнуть бессмысленны.       — Так уж и быть, — вздохнул я уже по-настоящему. Взгляд снова забегал по комнате. — Еще с того момента, когда вы открыли нам дверь, я заметил, что вы полностью одеты — притом одеты парадно. Замечательный костюм для приема у высокопоставленного лица.       Я подошел к кофейному столику и поднял бутылку этикеткой вперед.       — На вашем столе стоит вино марки Pemberton’s French Wine Coca. Она широко известна в узких кругах как любимая у самого Куна Эдвана. Правда, вот загвоздка: вино родом из Америки, где уже пять лет как введен сухой закон. И что же мы видим? Производство давно остановлено, каждая бутылка на вес золота, а у вас — у вас она стоит как сам собой разумеющийся факт. И это я еще не говорю, что весь ваш дом идеально вычищен, а одежда постирана и поглажена. — Я прошелся пальцем по столу. — Безупречная чистота — ни одного клуба пыли. Учитывая занятость врачей, при вас явно есть целый штат горничных для поддержания хозяйства. Согласитесь, весьма странно для трудового мигранта иметь деньги, чтобы оплачивать подобные услуги и дорогие вина. У вас есть прибыльный клиент.       Хо все еще смотрел недоверчиво. Даже Баам выражал сомнения.       — А теперь давайте припомним нашу первую встречу и законы моей семьи. Мистер Хо, вы же осведомлены, что у моего отца нет ни одной жены, но при этом точный подсчет его детей занял бы у переписчиков населения как минимум год. Говорю утрированно, — я выразительно поднял палец вверх.       — А может и нет, — прокашлялся Баам. Специально или нет — вопрос хороший.       — Так, верно, я знаю, — кивнул Хо. — Абсолютное большинство из них незаконнорожденные, хотя из-за благосклонности королевы к барону и его почетного поста лорда-председателя Совета общество относится к сему факту терпимо. К тому же мне известно, что у детей семьи Кун есть излюбленная привычка спрашивать мнение собеседника касательно пристрастий их отца. Благодарю за предложение, воздержусь.       — Можете не переживать, я к таким не отношусь. Просто хотелось лишний раз убедиться в вашем кругозоре. То, что лишь за определенные заслуги дети могут быть принятыми в семью и носить фамилию отца, вы, конечно, тоже прекрасно знаете.       Ни один мускул на лице Хо не дрогнул — хотя уже и проявились первые признаки раздражения. Вышло даже лучше, чем планировалось.       — Вернемся к нашей встрече. Помнится, вы ушли довольно быстро, когда я упал с кровати. И осматривали меня более чем досконально. В особенности вы проверяли голову, а если точнее, голову в районе ушей — на наличие серег или по меньшей мере проколов, как принято помечать у нас признанных детей. Не потому ли вы убежали, что не поняли, признанный я или нет? Лечение неполноправного члена семьи сильно сказалось бы на репутации. То же вино, ваш внешний вид и спешка лишь подтверждают мою теорию.       Закончив, я устало развалился в кресле, как бы намекая, чтобы большего от меня не требовали. Хо и Баам ошарашенно уставились на меня. Еще больше был удивлен Хо. Безусловно, я бы, по-хорошему, старался до конца не раскрывать всех карт, но пришлось. Ладно, не сказать чтобы пришлось…       Я небрежно качнул плечом.       — Ну и, наконец, я нашел копию вашего заключения о лечении отца с его подписью у вас же на столе.       — И к чему была эта тирада? — совсем растерялся Хо.       — Да просто так. В итоге я только страшно устал, — я зевнул. Плохой сон все же давал о себе знать. — Итак, как вам мое предложение? Уж мне ли не знать, как у нас запущена проверка гостей.       — Л-ладно, я принимаю его. — Хо нервно достал платок и вытер им полностью сухой лоб. — Правда, времени у нас в обрез. Гостевые покои справа по главной лестнице. Если не побрезгуете, предоставлю костюм из собственного гардероба. Гарантировать пошив по меркам, как понимаете, не смогу.       Хо, полностью поглощенный удавшейся сделкой, торопливо упорхал на крыльях поджимающего времени. А мы остались в зале. Одни. Далеко-далеко грохотали воды о волнобои, и проникновенно пахло морской солью — ветер играюче шевелил портьеры. Так парчовый пурпур, вздуваясь, открывал нашим взорам солнечное Средиземноморье — теплое, мягкое, яркое. Белокаменные стены домов его пестрели под черепичными крышами — яркие, теснились одна на другой узкие мощеные улочки — теплые, и отдаленно стрекотали чайки в чистой акварели неба — мягком.       Я слегка прикрыл форточку. И повернулся к залу — весьма дальновидно со стороны Хо оставить двух праздных посетителей одних посреди крайне любопытного образца архитектуры. А Баам — святая простота — незамедлительно прошел в сторону указанной лестницы. Ну как? Как можно не утрудить себя лишней секундой на изучение новой территории? Однозначно ему как помощнику предстояло многому научиться.       Подумал я, вбирая в грудь побольше воздуха — и…       — Смотрите, господин Кун, — вдруг указал Баам. — Вам не кажется данный герб знакомым?       Форточка захлопнулась, пригвожденная порывом ветра. Под ее стук я прошел к вершине лестницы. Недавно оштукатуренная балюстрада пахла гипсом, на лестничной клетке расположились стремянка и несколько ведер краски — обстановка кричала о проведении строительных работ. Я поднял голову.       Или реставрационных.       На потолке красовался католический крест, обрамленный золотой рамой. Увенчанный короной и лицами ангелов, книзу из него выходили две ветви, в одной из которых явственно узнавалась оливковая.       — Не может быть… — пробормотал я, недоверчиво прищуриваясь. — Если судить по форме и геральдическим символам, то это герб инквизитора. Но почему?       — Почему нет? — резонно заметил Баам. — Сходство очевидно. Не смею хулить вас — все же вы человек, в отличие от меня, образованный. Толкую лишь по тем книгам, что вы показывали мне в детстве…       — Книги? — сказал я. А подумал: «Детство?»       — Книги. Те самые: «История Первой мировой войны в лицах», «Приключения Гекльберри Финна», «Иллюстрированная энциклопедия птиц», «Происхождение видов», «Officium Sanctum Inquisitionis Pravitatis Haereticae». Помните, мы читали под дубом.       Баам увлеченно загибал пальцы, перечисляя названия, — смотрел на облупившуюся краску в обрамлении креста, а я холодел. Внутренне. Вставали мурашки дыбом и падали, по капле, в самое нутро органы. Органоны.       Перечисляя свои воспоминания — перечисляя воспоминания Виоле, говоря его голосом — не голосом обычного Баама. Он рассуждал:       — Предоставьте возможность размыслить вслух. Кто же есть доктор Хо? Человек приличного достатка — но недостаточного для съема квартиры в Лондоне? Извольте, я думаю — нет, я уверен, — лечащий врач барона Куна, хозяин целого дворца на Мальте включился в описанную им программу исключительно по связям. Но что более меня смущает, как житель коронной колонии может позволить себе подобную роскошь? Действительно, после подписания Ее Величеством договора о предоставлении свободы колониям в обмен на прекращение войны многие страны получили суверенитет. Однако Мальта сохранила за собой статус лишь частичной автономии — то есть из нее вывели войска, сохранив экономическую и политическую зависимость от империи. В таком случае наш знакомый не просто занимательная персона среди своих соотечественников, но и среди наших…       — Баам.       — Да, господин Кун?       Я смотрю на него. Я не смотрю в его глаза. И не хочу. Пытаюсь увидеть в нем — него, сколько в Бааме — Баама. Пытаюсь понять, кто он такой.       Хотя бы отзывается на имя.       И снова хлопают занавески и несет тонким бризом. Насилу я выдыхаю.       — Идем. Мы задержались.       Так мы углубились в коридоры, торопливо следуя назначенному маршруту. Рубашка неприятно липла к телу: но от дождевой воды или от холодного пота, покрывшего внезапно спину, я не знал. С минуту мы молчали. Потом заговорили:       — Что насчет твоей работы?       — А что с ней?       — В смысле… у тебя сегодня выходной?       — Конечно же нет, господин Кун, — вежливо улыбнулся Баам. — С того дня, как вы приехали в Лондон, мой долговременный отпуск закончился. Я же ваш слуга.       Волна уныния накатила на меня — что и требовалось доказать. Как чувствовал, что на вопросе о работе мы поплывем. Закономерно. Разумно. Новый Баам — дикая смесь Баама и Виоле. С нашими совместными воспоминаниями, провалами в памяти касательно времени, когда в теле властвовал обычный Баам, и этим. Этим. Услужением, которого я всегда боялся, как огня.       Когда мы дошли до двери, Баам вновь принял позу — встал смирно, положив руки на животе. Слуга кого он? Бастарда, выходца из Актона, безвестного детектива без шиллинга в кармане — не было и не могло быть у меня никакого личного слуги. Но Баам словно не видел очевидного противоречия и стоял — так. Как великий и слепой, как безумец, как глухой — и тупая злоба, неприязнь и отторжение росли во мне горой. Молчали.       Из затруднительного положения спас Хо. Будто выросший из-под земли, он всучил нам свертки с наспех наброшенной одеждой и через одышку объявил:       — Здесь всё, что я смог достать. Кэб скоро приедет, поэтому, пожалуйста, управьтесь быстро.       — Постараемся. — Я повернулся к Бааму. — Предлагаю тебе пойти первым.       — Постойте. Простите за вмешательство и, возможно, наглость, но, когда я сказал управиться быстро, я имел в виду очень быстро. У вас не хватит времени ждать друг друга.       — Ладно… тогда я просто пойду в другую гостевую комнату.       — В моем доме есть только одна.       — Тогда в обычную комнату.       — На первом этаже дверей нет, на втором комнаты заняты.       — Чем заняты?       — Важными вещами.       — Я могу в коридоре переодеться.       — Боже мой, почему вы так противитесь?! — взорвался Хо. Он досадливо постучал ногой по полу, а когда я упрямо попробовал пройти дальше, то остановил и чуть ли не насильно вернул обратно. Похоже, я действительно вывел его из себя. — В комнате есть зеркало, найдете внутри перегородку. А мне надо срочно переговорить с водителем кэба, иначе не видать ни вам, ни мне поместья Кун.       Таким образом он и оставил нас одних, снова испарившись куда-то. Я уже говорил, что он скользкий тип? Тогда пусть будет еще раз. Скользкий тип.       — Ничего страшного, — сгладил углы Баам. — Мы же просто быстро переоденемся — ни больше ни меньше. Даром что доктор какой-то странный…       — Тоже заметил? — вздохнул я и посмотрел на дверь. Переодевание займет буквально пару минут — в чем беда? Только и надо, что войти, невозмутимо сделать свое дело, как мужчина с мужчиной, и уйти. — Пойдем.       Прошел Баам внутрь комнаты, конечно же, один. Я — снаружи. Благо коридоры второго этажа пустовали, и Хо оставил нас в покое. Только мерно качались потолочные люстры под искусно украшенным абажуром. Да, восточный стиль — пряный и лощеный. За нежно-розовой дверью из акации я слышал часы, с грузным тиканьем чтущих секунды. И разлитые подо мной чернильные тени, их шуршание: тихой сапой городились, мешаясь с мерным плеском волн. Солнце: красное, жирное, наливистое, какое бывало только жарким южным вечером, — стелило бархатные полосы по роскошному ковру. И так нас было трое: я, Баам и моя тень.       Переодеться.       Исчерна-желтые линии светотени изогнулись, пригласили в свои объятия трость, цилиндр; враскоряку встали руки, ноги. Спал пиджак, и я, нервно оглянувшись по сторонам, — опасаясь оставить вековую травму ненароком проходящим горничным — расстегнул брюки. Тишина снедала. Ни городской суеты, типичной в это время дня, ни бормотания прислуги — я ничего не слышал, и оттого что не слышал, вслушивался в тишину сильнее, прижимался к ней плотнее: внимал ее зыбкой неяви и обманчивой серости, с какой опаской внимал ребенок затишью в неумолчном доме. А в той сквозили шелест растегивающихся пуговиц и его дыхание. Его. И как оно застыло.       И как вздохнуло. Без обвинения.       — Зачем вы меня обманули?       Обманул?       «В комнате есть зеркало», — сказал тогда Хо.       А, обманул.       В комнате есть зеркало, а я сказал, что волосы Баама не изменились.       Я бы мог придумать поспешно какую-нибудь ложь, быстро соврать, замять и вновь говорить с ним как ни в чем не бывало, но нечто сдержало меня. Стало смешно. Совсем как ребенок — усмехнулся я, но усмешка не ушла ни через секунду, ни через две, ни даже через десять — она осталась висеть на губах, постепенно складываясь в горькую гримасу то ли стыда, то ли отвращения к самому себе.       И что за колебания, подобно непостоянной девице?       Из-за кого испытываю стыд — из-за незнакомца, занявшего тело моего доброго друга? Тоже мне. Третий день на взводе, не нахожу себе места и маюсь от загадок, посеянных на загадки, помноженные на вопросы, деленные на тупики к разгадке. И всё из-за него — и всё из-за того, кто мнит себя слугой, кто и понятия не имеет, что он есть, кто ни рыба и ни мясо, а лишь смешение других людей — или их отсутствия. Я не знал. Я ничего не знал. И даже не подозревал, насколько глубока кроличья нора его болезни.       Не подозревал. И, строго говоря, ничем не обязался перед новым Баамом.       — Вообще-то… Баам, — начал я, дрожащими от бессильной ярости и предвкушения руками сдергивая подтяжки, — я обманул тебе же во благо.       — Во благо? — По звуку — замер. Может быть, припал к двери. Может быть, снова встал в этой дурацкой позе солдатиком. Черт его поберет и к чертовой бабушке пусть пошлет.       Ухмылка поползла навагой на лицо. Он еще не подозревал… нет, он еще не подозревал.       — Понимаешь ли, мой милый друг. Люди в своем великом множестве разномастны. Одни здоровы и умны, другие глупы и больны, а третьи… третьи не относятся к категории психической как таковой, потому как ее у них нет вовсе. И оттого они просто больны.       — Господин Кун, помилуйте, я не понимаю, что вы хотите сказать.       — Болезнь, Баам, болезнь! Она настолько изощренна в своих проявлениях, когда дело касается такого прекрасного, всемогущего и столь хрупкого субъекта, как ум — сознание!.. Наша неугомонная машина, вечный двигатель, поломка которого сравнима с Версальской железнодорожной катастрофой, он тоже дает сбои. Страшные, такие, в какие и поверить сложно, коли сам не увидишь…       — В-вы что же… хотите сказать, я психически нестабилен? — Баам неловко посмеялся, но смеялся долго, прижимисто, неуютно — видно, ждал, когда я посмеюсь вместе с ним. Над шуткой, которой не было. Скинул, по звуку, ботинки. — Ответьте!       — Я ничего не утверждаю, Баам. Диплома психиатра не имею. Всего-навсего прошу тебя дать ответы на три простых вопроса.       Багряные всполохи на стенах темнели, удлинялись — сквозили случайные пересечения длинномерных теней. От выступающих карнизов соседних домов расползались черные полосы, мешались с исчезающими солнечными бликами: скрывая одежду, раскинутую по полу, спавшие брюки и мою руку, протянутую к выпирающему из кармана горлышку. Лауданум.       Настойка опиума, значит? Знаменитое лекарство от всех болезней. А еще быстрый алкоголь. Не ликер, конечно, но сойдет.       — Вопрос первый: помнишь ли ты, когда очнулся?       — Ну что за анекдот, господин Кун. Естественно, что, как и все рабочие люди, сегодня, в шесть часов утра…       — А я не про сон говорю. «Очнулся» — то и значит, что очнулся.       Молчание.       — Вопрос второй, — вышло кряхтяще: я сел на пол, подперев спиной дверь. В одной рубашке и с бутылкой украденной седативной бурды. Видел бы кто — поседел от ужаса. — Откуда ты у меня такой услужливый взялся?       — Как: откуда? Ваш отец сам меня нанял для…       — Не нанимал. И не мог нанимать. Баам, я не признан, в моем кошельке хоть шаром покати, а ты — не видишь даже такого простого факта, как совершенная невозможность делить расходы на квартиру пополам с прислугой.       Молчание.       — И последний, но немаловажный вопрос. Зачем ты рылся в моем столе?       И вздох.       Блефую, верно. Но и чистый блеф порой полезен.       — Поймите, я испугался… я ничего не помнил с того момента, как очутился у карты мыслей, растерялся. Не хотел тревожить вас и ваш сон, показаться придурошливым… скорбным головой. Второпях пытался вызнать, что случилось, перегнул палку и… Боже милосердный, и эти провалы, они ныне так участились… я и…       Бормотание — потерянное, неверящее, отрицающее правду. Скатывающееся в невнятный бред. Я почти наживую видел, как Баам, за той прослойкой из акации и дверных петель, сгибается, сжимает голову, стриженые волосы в кулаки. Прислоняясь лбом к ней — к этой прослойке, отделяющей меня и его, его и меня, к тому месту, где могла бы быть моя спина, но дышала холодом стена.       — У тебя раздвоение личности, Баам, — равнодушно сказал я. Коричневая жижа плеснулась в бутыльке — отпил. — Ты — по меньшей мере третья личность другого человека, частичные воспоминания которого имеешь. По большей — уже четвертая.       Еще раз плеснулась. Жаль, что крепость спирта была чрезмерно мала.       Я услышал звук — не всхлип, не стон, не дешевый шмыг носом, а звук. Глубокий и утробный, больной и отчаянный. Удар кулаком в пол — вялый. Тишину и глухой стук головой о дверь. Сел так же. Без сил, не до конца раздетый. Еще и больной в придачу. Во всех смыслах больной.       Солнце таяло без следа. И его последний отпечаток — прозрачно-алый, теплый — тихо уходил с лица. Дверь слегка скрипнула и приоткрылась: я просунул в узкий проем бутыль. Баам, чуть поколебавшись, взял — так и залпом хлопнул.       — Без понятия, будут ли помнить разговор остальные твои сожители. Как и сказал, я не психиатр. Но, раз уж теперь ты знаешь, предлагаю работать сообща. В соответствии с обязанностями помощника прошу тебя стать моим агентом среди всего вашего… паноптикума личностей. Передавать информацию о собственных ощущениях, провалах в памяти… выходящих из ряда вон случаях, если ты понимаешь, о чем я.       Молчание.       Мне вернули бутыль — закрыв дверь. Тени яростно мешались между собой.       — Я вам не верю, — сипло выговорил он. — Не верю ни единому вашему слову. Вы лжец и обманщик, господин Кун. Вы лжете.       — Может быть, — качнул плечами я. Было хорошо и покойно, безразлично ко всему — лауданум вступал в свои права. — А может быть и нет. Мы сами определяем себе правду — удобную и сладкую, — если не видим истины. Ты волен думать как пожелаешь.       Как клерки собственной жизни. Пока сплошь и рядом ползают тени, мешаются, гуркают и валандаются — я запрокидываю голову, я закрываю глаза. Я распиваю последние капли на дне бутыли, катая на языке осадок спирта, и не думаю ни о чем. Никакой жалости к неизвестному — забудь о нем. А если снова включиться, прислушаться к монотонному ходу часов и телу бедового человека, привалившегося ко мне за стеной, то — ладно… сил думать нет, опиум их погасил. Включиться, войти в апатию, отрубиться.       Это я, здесь — властитель собственной реальности; меня никто не тронет, меня никто не спросит, не ставьте мне зеркал — я отстранен от отражений, где вижу истину всуе; и пусть лишь тени следуют по моим пятам.       Баам ничего не ответил. Только часы чуть слышно продолжали ход.