Монохромный этюд

      Свечерело. Мы подлетали к поместью. На протяжении всей дороги наша процессия сохраняла молчание. Даже Хо казался вполне удовлетворенным, несмотря на достаточно неприличное количество упущенных часов.       В окне кэба я видел, как погода отвечала настроению нашей компании: потоки воды нещадно обливали корпус машины, застилая всякий обзор. Я видел только расплывчатые и трясущиеся крыши угрюмого Лондона, головные боли отзывались раскатам грома. Долгое время я, прислонившись к окну и подперев рукой голову, притуплял боль созерцанием дождливого города. Паршивое зрелище, но даже они были лучше вида Баама.       Изредка я рассеянно поглядывал на него. Он сидел напротив и за все полчаса, что мы ехали, ни разу не сменил положения хотя бы головы. Видимо, куда больше тревожил комок пыли в углу салона, который он терроризировал задумчивым взглядом. Стало неспокойно.       Как бы я ни старался увлечь себя видами города с высоты птичьего полета, попытки расслабиться безжалостно разбивались о вихрь мыслей. Не становлюсь ли я свидетелем очередной смены его личности? А может, разговор у двери разбил дух Баама сильнее, чем я предполагал? Непонятно. Во всяком случае, бомбардировать его вопросами я не решился.       Когда новая вспышка боли вперемешку с головокружением накрыла меня, сбив со всех размышлений, кэб пошел на снижение. Доктор не удержался и в нетерпении привстал. Баам, услышав чрезвычайное шевеление, тоже очнулся и мутными, как ото сна, глазами посмотрел на меня.       — Господин Кун? — встревоженно спросил он. — Вам нехорошо?       Я вымученно заставил себя привстать и отрицательно покачать головой. Получилось вяло.       — Не беспокойся.       Он, все еще недоверчиво, приподнял бровь, но расспрашивать не стал. Вместо того с превеликим интересом подошел к Хо — и тут же весь словно окаменел от открывшихся видов.       В угрюмых, дождливых клубах туч возвышался парящий замок. Стройный и мягкий гул суспендия, как расслабляющая мелодия из-под руки виртуозного музыканта, воспевал величественность здания над ним. Голубое свечение очерчивало гладкие колонны, невесомо поддерживавшие фронтон, и смягчало грубую симметричность в неизменно прямых углах, в правильных квадратах оконных переплетов и торжественной грациозности лестницы к парадному входу.       Многие восхищались холодной чинностью бывшего поместья, превратившегося в неприступный замок в облачной вышине. Подумать только: технологии дошли до того, что подняли целое поместье с прилегающей территорией над всеми смертными! Восхитительный памятник человеческому мастерству, неустанная работа инженерной мысли — сотни человеческих усилий, чтобы добыть, высечь, обработать и водрузить поместье на парящий минерал! Эврика! — но мне казался он жалким. Как грудничок, оторванный от матери-земли, особняк беспомощно парил на гигантском куске камня и грустно вздыхал бесконечно вылетавшим и прилетавшим самолетикам, как будто бы бумажными издалека. Словно он заблудился на чужбине и случайно стал объектом всеобщего внимания.       Тем хуже было то, что отец умудрился усугубить некогда прекрасный — когда он был на земле — пример архитектуры георгианской эпохи. Всюду, где только можно и нельзя, стены усеяли лепниной в форме виноградных лоз, на каждой веточке висело по пять плодов; клочок насыпной земли, представляющий его владения, испещрили, как болезненной сыпью, кустами винограда. Довершала это безобразие выполненная на заказ фигура Диониса в полный рост с бокалом вина и парой юных дев. Что забавно, ее до сих пор не могли придумать, куда приспособить, — места не хватало.       Но Баам не обращал абсолютно никакого внимания на особняк. Я видел, как любопытно блестели его глаза при виде всеобъемлющей тучи, неуклонно проглатывающей поместье. Его приводили в восторг косматые облака, то, как они черными клыками, отколовшимися от общей массы, подчистую сметали кусочек грудничка-земли. Возможно, я всего лишь додумывал. Не исключался вариант, что Баам смотрел в другую сторону, а на меня накатил жар с соответствующим бредом. И все равно. Захотелось взглянуть на поместье так же, под тем же углом: как центром этого поднебесного мира была вовсе не глупая, но прекрасная симметрия, а само небо.       — Там, откуда я, нет такого… впервые вижу подобное, — пробормотал Баам.       И мне стало смешно. Как ломом выбил всю романтику. И рассыпавшиеся сеткой грозовые тучи, и спина Баама, и странный доктор, и усиливающаяся тупая боль в голове. Новый Баам разделял воспоминания Виоле о детстве, следовательно, в своей картине мира он прожил в этом месте полжизни. Признаюсь, не удивлен. Нормально ли, что я начинаю привыкать к сменам личности?       Я вздрогнул — суспендолет тоже. Мы снизились до необходимой высоты, но испытания не закончились: теперь предстояло отстоять очередь. Из плюющихся динамиков на нас буквально харкнуло оповещение водителя:       — Ричмонд-парк, Уайт-Лодж, загородная резиденция лорда Куна Эдвана. Прибыли.       Хо, не отворачиваясь от окна, бросил:       — Мистер Баам, бывали ли вы некогда в поместье Кун?       — Да, я здесь работаю. Но еще никогда не летал над поместьем в такую погоду.       Доктор состроил на лице странно занозистую гримасу. Укололо. В самую душу. Стало не по себе. Что за ощущение? Откуда оно?       Баам повернулся и, хоть и немного сконфуженно, обворожительно улыбнулся мне. Возможно, молчаливо просил к примирению.       Я поднял уголки губ в ответ.       А возможно, этот Баама действительно не имел воспоминаний о нашей размолвке.       — Похоже, вы здесь не впервой? — спросил Баам.       — Верно. — Хо прищурил глаза, как будто на него попал пренеприятный луч солнца. А вампирам не пристало ходить на свету. — Я достаточно часто имею наслаждение видеть бывшую резиденцию королевы, как и дом лорда Куна в городе.       Снова колючая гримаса. Взгляд на меня — укололо. Он, гипнотизируя, вводя в транс, усыпляя, попытался что-то донести до меня, однако загадочное «что-то» неумело проскользнуло мимо и уткнулось куда-то в стенку.       Исключительно курам на смех — мне едва удалось сдержать смешок. Баам даже обернулся: ему показалось, что я подавился. Нет, ради бога, пусть доктор говорит, что хочет, но вторая часть про дом в городе была лишней. Пусть, пусть, я не мешаю. Все же, право, не мое дело, как он хочет похвастать перед Баамом.       — Бывшая резиденция королевы? — тем временем удивился Баам.       — Именно так. Почему бы не поведать вам историю Уайт-Лоджа, пока мы будем ждать своей очереди?       Хо расположился напротив меня и жестом пригласил заинтригованного Баама присесть. Пусть. Я не тронулся с места, от скуки мысленно вырисовывая на стальном листе крыши суспендолета геометрические фигуры.       — Мистер Баам, вы, по-видимому, недавно в Лондоне и еще не всё знаете. Доходили ли до вас когда-нибудь слухи о «тайне Тайного совета»?       Конечно же нет, откуда ему знать.       — Да.       …Ладно.       — Я удивлен, — вырвалось у Хо. Правда, в ту же секунду он нервно откашлялся. Баам покашлял следом, как бы напоминая, что не особо здоров. Или, быть может, просто почувствовал себя неловко, узнав, какого Хо мнения о нем.       Баам продолжил:       — Если говорить начистоту, на самом деле немного. Мне известно только то, что двадцать пять лет назад на посты советников попали десять фаворитов Ее Величества.       — Стоит сказать, что попали очень странным образом. — Хо приподнял указательный палец. — Ведь все десять пэров являлись выходцами обедневших дворянских родов других стран. Европейских, средиземноморских, да даже азиатских кровей! И всем им практически незаслуженно королева Виктория помиловала титул и земли. Некоторые из собственных владений.       Баам округлил глаза, вцепившись пальцами в край сидения.       — Но зачем?       — Кто знает… — зачем-то прошептал он, как будто нас подслушивали. — Вызывал вопросы не только сей факт, но и то, что новоявленные пэры после своего внезапного возвышения посетили Королевский мавзолей. Говорят, целью их визита являлись останки супруга Ее Величества, принца Альберта…       Сидение почти растворило в себе Баама — настолько сильно он вжался в обивку. Даже я замер. Почему-то в душе застыло нехорошее предчувствие: словно непогребенный призрак злой, ужасной тайны стянул с себя побуревший от времени саван и протянул свою тощую землистую руку…       — Скажите, — тоже прошептал Баам, опустив ресницы — скрыв глаза. — Скажите, есть ли связь между Тайным советом и Захардом?       Хо резко выпрямился и, совсем как Баам недавно, выпучил глаза. Но его первоначальное удивление скоро ушло: на месте раскрытого рта сверкнула хищническая улыбка с белоснежно-острыми зубами. Даже взгляд его стал больно колким — как иголка, с секунды на секунду готовая впиться в собеседника. Мне стало некомфортно, и поэтому я по привычке принялся считывать в его внешности детали.       Взъерошенный. Весь в иголках-волосах и с иголками в глазах, в выглаженном буром пиджаке и запашком женских духов. Он сидел и, колясь, выискивал в Бааме слабые места. Я в попытке защитить нас от крови, что всегда следовала после укола, слегка боднул Баама ногой и вынудил губы растянуться в милой улыбке.       — Прошу, не удивляйтесь. Баам очень живо интересуется темой серийных убийц. Иногда его интерес доходит до того, что он видит теории заговора в детском стишке.       Хищническая улыбочка мигом снялась. Деталь: легкая испарина выступила на лбу — он… нервничал? Не похоже. Взгляд все еще игла — нет, даже хуже, как многотысячные иголки, ввернувшиеся кончиками вперед: приставленные у самых глаз, превратившиеся в расфокусе в серебристые точки.       — Не вижу ничего серьезного. — И снова — взгляд-игла проткнул. — Все же Захард имеет за собой очень недурную репутацию. Однако не буду вас допрашивать и лезть не в свое дело. Тем более, оглянитесь, пришла наша очередь.       По величайшей глупости мы с Баамом повиновались и взглянули в сторону окна. О чем мгновенно пожалели. Два огромных глаза, вылезающих из орбит, с ветвистой системой прожилок, выступавших на желтоватых белках, заменили собой пространство стекла — таращились на нас.       Несколько секунд плотного кольца страха, долгая минута молчания — даже Баам озадаченно охнул. Вдруг глаза отдалились, и показался крючковатый нос с щеками пепельного цвета. По двери раздался металлический стук, ровно три раза, и голос:       — Имя, фамилия, по какой причине прибыли и документы.       Всего лишь сторож.       — Не сочтите за грубость, но не могли вы бы немного отойти? Вашего лица не видно, — сказал Хо.       — А обязан?       — Естественно, вы же сторож в особняке высокопоставленного лица.       Сторож не удержался от ворчливого: «И на кой черт леди послала меня в эту украшенную дыру?», но все-таки отошел. Я про себя удивился, насколько он был высок, чтобы доставать до окна суспендолета, еще не открывшего шасси.       — Имя, фамилия, по какой причине при…       — Не нужно, — перебил его я.       — Кем величать? — Заросшие брови сомкнулись, образовав сплошной прямоугольник.       — Кун Агеро Агнис.       Влажные большие губы, такие же болезненно серые, как и лицо, довольно причмокнули, словно перед ними положили кусок свежеприготовленного стейка с господского стола. За губами показалась улыбка, больше похожая на демонстрацию последних гнилых зубов. Сторож в, скорее, пародии поклона снял шляпу, кривую от времени и погоды; с ее полей стекло несколько ведер воды.       — А-а-а-а, этот, которого ждут. — Снова причмокивание — он слизнул стекающую по лицу струйку воды. — Как там надо-то? «Прошу проследовать ко входу, рады вашему возвращению».       Последнюю часть фразы он произнес с особенным наслаждением. Хотя бы без мерзких причмокиваний, и на том спасибо. Зато как-то странно прищелкнул квадратной челюстью и пристроил шляпу обратно, прямо на промокшие насквозь последние волосинки. Меня слегка передернуло от того звука.       Сторож не стал дожидаться ответа: только постучал по корпусу кэба в знак разрешения лететь, и мы тронулись.       Я опустился на сидение. Сознание все еще преследовал отвратительный оскал и наигранные движения. Редко когда кто-то мог вызвать во мне столь сильное чувство отвращения.       — И снова, — вздохнул Баам, — очередь на входе просто огромная.       — Обычная практика для отца: пустить всё на самотек, даже не позаботившись о нормальной процедуре проверки. — Я пожал плечами. — Отсюда же вытекают воздушные пробки. Больше интересует другое: даже он не настолько безрассуден, чтобы в разгар приема ставить на пост нового сторожа.       — Вы тоже заметили?       — Тяжело не заметить.       — Мистер Кун, не переусердствуйте с подозрениями — повязка на голове не выдержит напора.       Я недовольно посмотрел на Хо, в глазах которого плясали веселые искорки. Шутка это или еще что — одному ему известно.       — Что-то смешное?       — Вовсе нет. Просто считаю английский юмор достаточно интересным явлением. Тоже захотел попробовать.       Снова улыбка, снова игла.       Даже когда мы вплотную подъехали ко входу и зашли под проливным дождем в дом, из головы всё не выходила улыбка-игла. Мне неизменно хотелось найти объяснение, почему я вкладывал в обычную улыбку скрытый замысел. Что стало с Хо, после того как мы переоделись? Но мысли были как в тумане: путались в клубок. Любая идея, зацепка, вероятность сворачивались в трубочку и скомканной бумажкой бросались в иллюзорное мусорное ведро на углу сознания, в полностью сломанной перспективе.       По пути я несколько раз споткнулся, а Баам мне несколько раз помог, взволнованно уточнив, всё ли хорошо. В один момент на лестнице ему все-таки удалось ухватить меня под локоть и, поддерживая, довести до ожидавшего дворецкого. Говорить не хотелось, язык шевелиться отказывался, так что пришлось обойтись одним лишь благодарным взглядом. Кажется, он понял.       Но мнительность, червяком ворочавшаяся в животе, не исчезла. Бааму, именно что Бааму, знать меня не знавшему до прошлого дня, совершенно не обязательно было мне помогать: становиться помощником, выхаживать, жить вместе. Однако настойчивая чуткость продолжала просачиваться, иногда не укладываясь в рамках простой заботы о ближнем. Это пугало, это настораживало, но поделать с его самоотверженной добротой я ничего не мог. И как будто не возражал. И как будто даже восхищался.       Пусть. Если так оно и есть, то пусть. Сейчас бы только пройти и сесть где-нибудь, неважно где.       Краем уха я слышал сбивчивые объяснения Баама: что нам надо к Эдвану, что и он, и я лично знакомы с ним и, наконец, что мы прибыли «по важному делу» — намек на письмо. Потом подключился Хо, сказав совершенно то же самое, к тому же и о себе, двумя словами, чем избавил дворецкого от просьбы говорить помедленнее.       Перед тем как устало закрыть глаза, до меня дошли слова: «Прошу простить, лорд Кун сейчас занят. Я оповещу его о вашем ожидании. Вероятно, он пересмотрит график на день». И всё. Опять ходьба, какие-то голоса, греющая рука Баама и мягкие подушки дивана.