Монохромный этюд

      Туман в голове рассеялся, я открыл глаза — и вновь Баама смотрел на меня.       — Господин, вам очевидно дурно. Позвольте я позову доктора Хо.       — Не надо…       — Надо. — И повернулся, готовый идти.       В последний момент я ухватил Баама за руку и покачал головой — в немой просьбе одуматься. Я не врал, нужда во враче действительно отпала. Мир вокруг медленно возвращался на места, бешеная пляска карусели утихала. Как и в кэбе, приступ головокружения окончился, осталась лишь тупая боль в затылке.       Баам добродушно что-то проворчал под нос — мне показалось забавным, что он, будучи неконфликтной и спокойной личностью, умел ворчать, — и уселся на диван. Тут волна спокойствия накатила на меня, и хоть какой-то далекой, будто оторванной, частью сознания я понимал, что так быть не должно, сопротивляться было не по силам.       Мы молчали. Безынтересно я оглядывал зал. Ничего нового: что в первый, что в десятый раз смотреть на роскошь было скорее утомительно, чем завораживающе. На самом деле именно Баам больше всего выделялся среди бесчисленных объемно-вычурных оконных рам, пустословных дам и бахвалившихся господ, ртов, бокалов, усатых губ, целующих набеленные руки. Он просто судорожно сжимал помятую сумку с единственным виски внутри, открытым. Небогато одетый и любопытно озирающийся на каждую невзрачную мелочь и человека — он являл собой настоящий образ белой вороны.       Вдруг — боль. В голову точно ввинтились расплавленные гвозди, возникло неимоверно сильное желание посмотреть в одну конкретную сторону. Поодаль от меня, примерно на другом конце зала, стояла Кун Машенни — человек весьма противоречивых политических взглядов и достижений. Она о чем-то беседовала за бокалом вина с молодым человеком — Асенсио, насколько помню, — который, послушно качая головой, медленно надувал пузырь из импортной американской жевательной резинки — нового веяния моды из-за границы. Словно почувствовав мой взгляд, Машенни обернулась, посмотрела как на плебея и властно махнула рукой Асенсио. Пузырь лопнул: поперек всего зала торопливо промчалось розовое лицо из жвачки. Гвозди резко вынули.       Асенсио вскоре вернулся, очистив себя от проявлений жевательной резинки, и теперь мрачнее тучи вышагивал прямиком к мужчине с голубыми взъерошенными волосами — Луцию. Тот, опершись плечом о стену, кокетничал с дамой, иногда поднимал с преувеличенным воодушевлением бокал и тут же его опускал. Как раз в один из таких моментов Асенсио и подошел к нему. Хмурый жест большим пальцем по направлению к Машенни, бокал с громким треском падает на паркет — и Луций уже взволнованно мчится из зала. Асенсио спокойно идет следом.       — Интересно, что там произошло? — полюбопытствовал Баам. Тоже наблюдал за ними.       «То, что определенно аукнется нам в будущем», — хотел бы я сказать, как вдруг за ушедшим Асенсио показался дворецкий. Неторопливо, почти пританцовывая он подошел к нам и, прислонив руку к груди, насмешливо склонил голову.       — Прошу простить, лорд Кун сейчас занят.       — Принимает гостью? — Пришлось потратить несколько секунд, чтобы вспомнить его имя. — Да, Хеадон?       — Именно так.       — Извините, мне кажется или я один не понимаю, о чем вы говорите? — растерялся Баам.       Святая простота — однозначно. Так пусть и остается святой. Я встал с дивана.       — Тогда пойду к нему.       — Ваше право. Только будьте на этот раз деликатнее, — не стал даже препятствовать Хеадон.       Уже представляю, что ждет впереди. Очередная нелепица, ужасный ляпсус. Конфуз на миллион, леди и джентльмены. Неприятные воспоминания с предыдущих встреч вырисовывались в голове, пока ноги вели тело из зала к лестнице, с лестницы — к коридору. Раз шаг, два шаг. Два шага сразу, два шага потом.       Остановился.       — Все же решил пойти?       — Да, — Осторожные шаги замерли. Баам с запинкой прибавил: — Если позволите.       — Я не запрещаю. Просто постарайся не удивляться, хорошо?       Брови Баама хмуро свелись к переносице — периферийным зрением я уловил на его лице тонкое выражение беспокойства и легкого сожаления — но по чему? Баам так ничего и не ответил. А мы тем временем подошли к большой двустворчатой двери.       — Господин Кун? — Баам переступил с ноги на ногу, сомнительно оглядывая ручку. — Это же спальня. Почему мы здесь остановились?       — Давай договоримся так: я сейчас сделаю кое-что не очень хорошее и не очень приличное, а ты не будешь задавать вопросов.       — Что вы имеете в ви…       Я выбил дверь с ноги. Попутно одной рукой закрывая глаза Бааму, второй доставая помятый конверт с письмом и усилием воли нацепляя на себя маску безразличия — всё для подготовки к лицезрению принятия гостьи.       Тонкий луч прорезал тьму, и на свет выпрыгнул потрепанный и совершенно сбитый с толку обнаженный мужчина — прервав акт соития. Глава семьи Кун в полной красе — встает посреди спальни, глаза метают молнии (кажется, что в самом прямом смысле этого выражения). Женский вскрик слышится из-под одеяла.       — Приношу глубочайшие извинения, уважаемая гостья, — я отвесил ей злорадный поклон, не убирая руки с глаз Баама.       И тут же спальня разразилась взрывом голосов.       — Господин Кун, что происходит?!       — Сэр, да как вы смеете?!       — Господин Кун, я слышу женские крики!       — Уходите, бога ради, уходите!!!       На шум прибежал Хеадон.       — Мистер Агнис, вы снова за свое! — сокрушенно всплеснул руками он.       — Господин Кун, зачем вы закрыли мне глаза?!       — Уберите его кто-нибудь, уберите!!!       — Мистер Агнис!       — Сэр!       — Господин Кун!       — Да-да, Кун Эдван тоже здесь.       Отец вышел из тени и парой небрежных движений намотал пояс халата с голубой окантовкой вокруг талии.       — У вас есть дело ко мне? Мистер… буду признателен, если узнаю вашу фамилию.       — Я твой сын.       — Какой из?       — Который прибыл по твою душу.       Я раскрыл двери шире и потряс на свету потрепанным листом: «Ты, конечно, мой сын, но ты труп», на что Эдван неопределенно протянул: «А-а-а, точно». Оставалось только гадать, вспомнил ли он меня или просто сделал вид, что вспомнил.       — Рад видеть, что ты привел нашего непутевого почтальона в целости и сохранности. — Отец подошел к нам и крепко пожал руку Бааму, все еще стоявшему потерянным ребенком.       С моей ладонью на глазах. Точно. Я уже было дернул рукой, чтобы убрать ее, как в последний момент Эдван остановил меня. Обрывисто прошептал:       — Это Баам?       Я кивнул.       — Баам, не ожидал увидеть тебя столь скоро! — с напускным весельем воскликнул отец. — Как ты, обосновался на новом месте? Как тебе миссис Хансон? Очень милая женщина, уверен, она хорошо тебя приняла. Право же, я несказанно доволен твоими успехами! Но что заставило тебя приехать в выходной? Я же сказал, твоя работа начнется лишь со следующего дня. Подобное рвение не может не восхищать!       — Нет, господин Эдван, я не…       Эдван быстро перехватил Баама и, непонятно зачем, принялся подбадривающе похлопывать по плечу.       — Тогда буду снисходителен к нашему юному дарованию и сейчас же дам первое задание. Проводи гостью и обеспечь ей теплый прием, а твоего спутника я пока что заберу на процедуру расшифровки написанного. Уж совсем не помню, о чем писал, как же так, как же так… Один момент, слух никогда меня не подводит. — Он моментально перестал тараторить и, точно охотничья собака, подлетел к сумке Баама. — Я слышу жидкость, переливающуюся в бутылке.       Ни я, ни Баам и глазом моргнуть не успели, как сумка оказалась у Эдвана, а следом — и бутылка. Ее же отец недоверчиво покрутил в руках: от его внимания явно не ускользнуло, что виски оставалось заметно меньше трети.       — Господин Эдван, прошу простить, я хотел захватить с собой достойный гостинец, но…       — Нет-нет, не стоит извинений… Но на будущее: для меня нет подарка лучше, чем вагон винограда.       Эдван подал знак Хеадону и, ловко перехватив мое плечо, потащил по направлению к кабинету. Баам жалобно смотрел вслед, и, хоть я понимал всю важность предстоящего разговора, тело пронзила слабость, что-то внутри меня раздобрело, застонало, и стало настолько невыносимо жаль его, что сердце защемило. Было несправедливо заставлять его разгребать последствия моих действий.       «Эмоциональные скачки не есть нехорошо. Здесь определенно кроилось нечто инородное», — выл голос разума где-то на дне бледнеющих мыслей, но я лишь молча наблюдал, как Баам вежливо обращается к вытолкнутой взашеи девице и как перед самым моим носом затворяется дверь кабинета — словно врата Ада.       Эдван с громким стуком поставил бутылку на стол из темного дуба.       — От тебя за несколько футов разит виски, — бросил он.       — Спасибо за напоминание, я бы точно не догадался. — Не дожидаясь приглашения, я упал в глубокое кресло напротив.       Вдруг Эдван оглянулся: опасно, воровато, так, будто за каждым углом пряталось по пять камер и десять микрофонов. Затем рысью подбежал к окну, задернул шторы, вызвал светочи и принялся за доскональную проверку всей комнаты.       Барону Куну Эдвану было пятьдесят девять лет. Для своих годов он выглядел свежим юнцом в расцвете сил, которого после тяжелых работ на верфи отправили омываться в трех водах. Но сегодня я с горечью понял, что от старческого маразма никому не спастись.       — Сколько тебе известно? — отрывисто бросил Эдван.       — У Виоле несколько личностей, одна из них чуть не убила меня, и недавно я взял в помощники, по подозрениям, главного преступника страны. Достаточно?       — Вполне. — Отец куда спокойнее уселся на место, набив трубку табаком. — Сколько личностей ты уже насчитал?       — Четыре.       — Пять.       — И кто же пятый?       Я расположился поудобнее в кресле, закинув ногу на ногу и нетерпеливо уставившись на него. Эдван пыхнул сизым дымом, трубка чуть свесилась; и тут он выдал:       — Виски или вино?       — Прости?       — Я спросил: виски или вино?       Вдруг отец, ритмично попыхивая, как паровоз, вскочил и подошел к стеклянному шкафчику с алкоголем.       Что это было?       Я никогда не испытывал особых симпатий к Эдвану. О сыновней любви и речи не шло. Спроси кто у меня, испытываю ли я к нему хоть каплю уважения, я бы без зазрения совести ответил: «Нет» — и повторил еще раз десять. Его распутство и безалаберность выводили из себя настолько же, насколько и его поистине сказочный эксцентризм.       Справа стояла стойка с копьями. Под моей рукой лежал отчет «По расходам и делам !Дворца копий"», мучительно выводимый экономкой и сданный точно в срок. Так Эдван окрестил поместье, после того как запустил его в вольный полет среди облаков.       Рядом с тарелкой обглоданного до косточек винограда отец поставил рюмку с бокалом.       — За первую и истинную личность мы возьмем Виоле.       Он налил пару унций вина.       — Тогда второй будет Захард, а третьей — Баам.       Рюмка наполнилась виски.       — Баам был вторым звоночком подозревать, что с Виоле происходит неладное. Первый — случившееся через неделю после твоего отъезда. Виоле глубоко расстроился твоему решению внезапно покинуть Лондон, хоть и не подавал виду. Однако вскоре у него появились навязчивые мысли, мол, ты умер, о чем он сам мне признавался. С каждым днем его состояние ухудшалось: Виоле бредил, будто в твое сердце заложили бомбу, будто ты успел в последний момент заморозить его и каким-то образом тебя мог спасти только таинственный огонь из каминов семьи Йеон. В один прекрасный день он зашел ко мне в кабинет, сел в это же самое кресло, — отец указал на меня, — и с совершенно невинным лицом спросил: «Извините, а не подскажете, где я?»       Эдван сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Точно забетонированными в пол ногами, он медленно и тяжело двинулся к окну — уткнулся лбом в выступающую створку. Бутылки по одной висели в его руках. Мерное перестукивание капель о козырек окна успокаивало — и вода, волнисто накатывая, омывала стекло с грозным грохотом. Размывала тусклую серость туч.       — Мне думалось — это какая-то несмешная шутка. Я хотел выпроводить его вон и приказать больше не баловаться. Пока во время его сбивчивых объяснений он не проговорился, что очнулся стоя у трупа. В тот день заголовки всех газет кричали о возвращении Захарда.       Тугие кожаные подлокотники сжались в моих кулаках. А ведь когда всё вокруг пестрело новостями, у меня и мысли не возникло, что стояло за ними.       Эдван продолжил:       — Я постарался сохранить лицо. Предложил ему работу в поместье. И поставил своей целью узнать во что бы то ни стало, что он сотворил или не сотворил — не спускать с него глаз. Но как тебе и самому известно, месяц назад нашли вторую жертву. Почерк Захарда был очевиден: «Объединение — спасение, неверным — смерть, прогресс — зло». Только вот же удивительно… — Эдван сел в кресло, опустив голову на сложенные в замок руки. Напряженный взгляд обратил в дверь. — Всем известно, что последнее задокументированное убийство Захарда — случай с семьей Виоле. С тех пор появлялось немало его копий, но на то они и копии — они не пронесли с собой идеологию Захарда, надолго пошатнувшую веру общественности в покорении новых вершин. Однако он… как будто и не копия. Ты ведь уже наслышан о недавнем шествии рабочих через Фаррингдон?       — День назад? — припомнил я вчерашнее затишье. — Та жалкая кучка людей?       — Единицы образуют множество, — Эдван фыркнул: — Особенно когда множество — челядь. Вспышки восстаний и бунтов уже активизировались в районах Лондона. Такими темпами перекинутся и на всю страну. Мало того, поступают слухи, что эта новомодная марксятина из профсоюзов положила глаз на Захарда. Недалек тот день, когда и треклятые лейбористы подключатся.       Тяжелый вздох прокатился по кабинету. Ах да, классический вздох классического тори… вытаскивающего из ящика стола дубликат тканевой маски на половину лица. Три красных глаза. Бездушные зрачки. День прибытия на Кингс-Кросс.       Знакомо.       — Фоторобот Захарда…       — О, ты уже видел. Их расклеивают по всему городу. Я отсылал тебе материалы минувших лет, чтобы ввести в курс дела.       — Столько скинул мне, но при этом не узнал меня в спальне.       — Само собой. — Отец презрительно закинул маску обратно, пыхнув напоследок табачным дымом. — Забудем. Я, естественно, старался не давить на Баама и пошел более тернистыми путями: установил дополнительную охрану, учредил строгую процедуру проверки; опуская настоящее имя Виоле, проконсультировался со специалистами в области лунатизма, психиатрии и даже, боже мой, оккультизма…       — Ты действительно настолько долго не мог понять, чем он болен?       Эдван странно глянул на меня.       — Не хотел признавать.       — Твоя правда. — Я пожал плечами, внутренне по-детски радуясь, сколько времени ему потребовалось на то, что вышло у меня всего лишь за один удар чемоданом по голове. — А теперь не хочешь ли объяснить, почему не сразу не рассказал о ситуации Виоле?       Желваки загуляли по скулам отца, когда я бросил на стол клочок бумаги, изорванный и обтрепавшийся по углам. Гром, точно ждал этого момента, где-то особенно сильно громыхнул, тяжело перекатившись по подушкам туч.       — Ответ прост: Захард… Никогда не забуду тот день. Видишь ли, полтора года я принял возможность существования нескольких личностях в одном теле. После разговора я сильно задумался и не сразу заметил, что за мной кто-то следит. После того случая количество странностей, происходящих вокруг, резко увеличилось: взломанный Маяк, перехват сообщений по часам, в конце концов, ощущение, что кто-то идет за мной в тени по коридору ночью.       — Какая жалость, Кун Эдван боится собственной тени, — фыркнул я.       — Не переживай, тебя скоро постигнет та же участь. Описанное — лишь малая доля того, что сопровождало меня изо дня в день. Поэтому я посчитал лучшим способом сообщить о том, что тебя ждет, через письмо. Попросить Виоле доставить его вызвало бы у «Захарда» куда меньше подозрений, а подобная формулировка должна была скрыть от него истинный посыл.       — В итоге посыл ты скрыл только от меня. К тому же прочитал я письмо уже после инцидента.       Эдван задумчиво провел рукой по губам и снова налил в рюмку виски.       — Отставим неудачи. Продолжим историю появления личностей Виоле. Насчитали мы уже троих: Захард всегда так или иначе проявлялся, невидимый; Виоле периодически брал контроль над телом и продолжал утверждать, что ты фактически мертв, при этом лишь недавно он освободился от пут бреда; Баам числился при поместье слугой. Четвертый — более старший Баам. Он заявил о себе всего две недели назад, после того как Баам срезал волосы. Старший, как и его прообраз, также зашел ко мне, но в отличие от предыдущего раза постарался аккуратно поинтересоваться, что с ним случилось.       — Понимаю, — хмыкнул я. — А дальше ты выведал, что у него сохранилась память Виоле. Я прав?       — Верно. Его воспоминания точны вплоть до момента твоего отъезда. Последний, пятый объявился полгода назад. Я называю его ребенком. По характеру чем-то напоминает Виоле примерно в семи-восьмилетнем возрасте, но отзывается только на имя Баама. Какие-либо воспоминания отсутствуют. Уверен, тебе еще предстоит с ним познакомиться. Как и предстоит рассказать многое из своей деятельности.       — На что ты намекаешь?       Стало внезапно не по себе. Эдван расслабленно подпер рукой подбородок и уставился на меня.       — Ты сам прекрасно знаешь, Агеро Агнис, носящий серьги и представляющийся как «детектив Кун». Непризнанный член семьи, одурачивший общественность за два года, обойдя систему. Настоящая сенсация.       Я знал это. Я был готов к этому. Но внутри все равно будто бы разом крутанулись органы — и сжались, утрамбовались в запутанный комок.       — Ожидаемо, — я насилу ухмыльнулся. — Думаешь, поймал меня на лжи? Как бы не так. У меня всё схвачено.       — Неужели? — протянул Эдван и сделал глубокую затяжку. — Но, между прочим, я не говорил, что хочу сделать из тебя первое посмешище Британской империи.       Отец встал. Молнии и гром полыхали за окном, и он, словно являясь их полноправным властителем, торжественно протянул мне руку.       — Нет, поверь, совсем наоборот: я мог бы пойти в обход многих законов и при содействии Ее Величества сделать тебя не просто членом семьи, а… моим наследником. При определенном условии.       Дыхание перехватило. Пульс — пульс. Я не ослышался? Пульс — пульс. Руки предательски задрожали.       — Это то, о чем я думаю?       — Да. — Он приблизился к моему лицу, медленно поднимая брови — медленно накапливая заряд молний — незаметно затягивая петлю на моей шее. — Поймай мне Захарда. Докажи или опровергни вину второй личности Виоле. Только ты, как тот, кто знает Виоле лучше кого бы то ни было, только ты, кто обвел вокруг пальца сотни людей, только ты, кто умеет использовать свои способности для работы детективом, можешь распутать это дело. Покори ту вершину, которую хочет закрыть для всех Захард, и я исполню любое твое желание.       Мне не двинуться. Мне не сказать. Внутри меня творится буря. Искушение, соблазн, греховная мушка жадности затмила мне взор еще до того, как он произнес свою роковую речь, но — это — не описать. Как будто кинули контракт на сделку с дьяволом, а душу — уже высосали.       Он ударил четко в цель. Я не вправе сказать «нет».       Эдван элегантно поднял бокал вина, и молния, как по его приказу, сделала сокрушительную ослепляющую вспышку.       — Что ты желаешь? Богатство? Славу? Власть? Отмщение? Или что-то гораздо большее? Всё, что ты жаждешь, находится здесь.