Монохромный этюд

      Я имею обыкновение предаваться воспоминаниям в самый неподходящий момент. Кто знает, быть может, то же присуще каждому человеку на планете — не приходилось интересоваться.       И я уж точно не интересовался тем, как рассматривают время другие. Достаточно того, как я сам к нему отношусь: прошлое должно оставаться в прошлом. Другим людям не обязательно знать о пикантных подробностях моей жизни. Есть только три времени — прошлое, настоящее и будущее, как бы ни твердила об обратном грамматика английского. Таково мое мнение, и вряд ли что-либо способно его изменить.       Однако на каждое действие есть противодействие. Любая машина рано или поздно дает сбой, и, хоть я не придаю этому большого значения, года имеют свойство влиять на поступки, мысли и даже мой внутренний стержень, что держит меня на плаву буйства красок настоящего. Одним из проявлений этого свойства является способность мысленно возвращаться в тот отрезок времени, куда я бы уж точно не хотел вернуться.

***

      Моя мать была худосочной длинноволосой блондинкой с некрасивым лицом и вечно сухими, невзрачными серыми глазами. Она была скупа на похвалу, носила неловкое платье с откровенным декольте, а также топорно, неуклюже двигалась. В детстве она казалась мне нависающей над головой деревяшкой с деревянным лицом и деревянными глазами.       В тот день ничего не предвещало беды.       Заядлым пристрастием матери являлась охота — редкое развлечение для человека среднего класса вроде нее, доступ к которому ей открылся благодаря статусу бывшей любовницы барона Куна. Наше положение, конечно, не могло обеспечить организацию частной охоты, поэтому мать всегда живо отвечала на приглашения в Уайт-Лодж.       Иногда здесь устраивались встречи женщин отца, больше схожие на соревнования, чтобы доказать свое достоинство, нежели чем на скромные чаепития. Особняк тогда еще крепко стоял на земле, вокруг резвились дети различных возрастов, привезенные с собой любовницами Эдвана. Сами любовницы восседали под летними зонтиками, от них исходил душок дорогого чая и паршивых духов в противовес.       Мы играли на небольшой площадке за поместьем, оттуда открывался вид на окружающий лес.       «Шах и мат». Я откинул белым ферзем черного короля. Шахматная доска резко поредела.       «Это нечестно, ты никогда не даешь мне выиграть!» Девочка напротив меня обиженно надула щеки.       Ее звали Кисея. Мать и тетя решили взять нас сегодня вместе. Кузина имела странное увлечение к ножам и не блистала тактическим умом, зато всегда была не прочь сыграть со мной партию, раз за разом надеясь, будто я ей поддамся.       «Ну тебя, я лучше пойду спрошу, когда мама и тетя вернутся». Она спрыгнула со стула и побежала к дворецкому, степенно наливавшему перед сплетничавшими тетками очередную чашку.       «Ах, а вы слышали? Мисс Литтон недавно стала миссис!» — Преувеличенно прикрывала рот жирная баба с поплывшим лицом.       «За кого? За кого?» — пищала мелкая девица, одетая под великовозрастную даму.       «За кого замуж вышла? А вот вы поверьте, я недавно слышала от троюродной тетки своей сестры, когда увидела ее после прогулки со своим миленьким пуделем Кики. Ах, какая же она прелесть! — Не стесняясь, баба громко высморкалась в розовый платочек, чем вызвала у дам прилив возмущения. — И вот сказала, что за герцога вышла!»       Собравшиеся мигом забыли про невоспитанность толстухи. Единовременный «ах» прошелся по столикам, вспугнув птиц.       «Какого? Какого?» — снова запищала девица, но ее вовремя отстранила рукой женщина в возрасте, со строгим пучком на голове.       «Ха, уж не возомнила ли она, будто может оборвать связи с лордом Куном? Да ее, скорее, Захард прихлопнет!»       «Что вы, что вы, не поминайте зла лихом!» — взвизгнула девица и в ужасе закрыла лицо.       «А я вам говорю: прихлопнет! Знаете, как произошло с семьей Грейс».       «Увольте подобные гадости говорить! — Толстуха демонстративно взмахнула платком. — Мисс Литтон… точнее миссис, не заслужила такой участи, а эти… эти… дьяволы во плоти понесли заслуженное наказание!»       «В чем же, однако, заключается ваша столь глубокая ненависть?» — спросила женщина.       «И вы еще спрашиваете? Покойный герцог был почетным членом Палаты лордов и Тайного совета, его уважали, а сам он творил такие подлости за спиной Ее Величества, какие самому Захарду не снились! Эксперименты на людях с недавно открытой жилой суспендия, неоднократное потворство в делах коррупции — и это еще малая часть обнародованных преступлений!»       «Согласна, согласна! — поддакнула девица. — А еще его жена была из той странной семейки Старборн, графов Берипорт! Сплошные отшельники и консерваторы — шутка ли воротить нос от суспендия в нашем-то веку? Немудрено, что жена лорда… бывшего лорда Грейса в дурдом попала!»       «Мне кажется, семья Старборн не самое страшное, что можно себе представить, — протянула женщина. Пролетевшая птица испуганно нагадила ей на пучок. — У Ее Величества имелись куда более веские причины конфисковать титул Грейсов».       «Кстати, их сына взял в слуги лорд Кун, — важно промолвила баба и улыбнулась, как будто поведала смертным тайну мироздания. От улыбки показались все шесть вторых подбородков. — Ему всего лишь восемь, а уже работает хаусбоем. Сейчас должен быть где-то в доме».       «Я видела его, видела, — заверещала девица, неумело отставив чашку на блюдце. Чай забрызгал ее нечеловечески затянутый корсет, и она зашлась в приступе кашля. — С ним водит дружбу сынок старшей миссис Агнис! Той самой, у которой дочка младшей сестры машет ножом на всех!»       Три пары ястребиных глаз перешли на меня. Я отвернулся, старательно делая вид, будто не слышал разговора, и сжал в руках белого ферзя. Как же бесят. Бесят. Бесят. Почему они постоянно говорят так о нем? Почему? Что мы им сделали?       Я пробубнил под нос уходящей Кисее:       «Тебе не скажут, когда мать и тетя придут. Откуда им знать?»       Кисея посмотрела на меня через плечо и, состроив рожицу очень благовоспитанной леди, показала язык. Уже вскоре ее и след простыл. Я опустил глаза на разбросанные по шахматной доске фигуры. Еще собирать обратно… лень.       Теплый ветерок дул в лицо, неся с собой запахи заварного крема, летнего солнца и просроченного дамского парфюма. Я поморщился. Чем они затыкали себе носы, чтобы не чувствовать этой вони? Сколько извилин должен потерять человек, чтобы думать, что эта дрянь затащит в постель к отцу?       Мне десять. Я понимаю, что такое секс и почему этим особам он не светит.       Мне десять. Я уже вижу всю фальшь взрослых. Ходячие карикатуры.       Мне десять. Матери не хватает времени заботиться обо мне. Я учусь всему сам.       Мне десять. Я знаю слишком много для своего возраста. Но единственное, чего я не понимаю, — как мир докатился до такого?       Из леса донеслась пальба. Мать с соперницами охотилась. Стоял июнь. Улицы и площади Лондона полнились людьми, на задние дворы загородных поместий высыпали разомлевшие дворяне и слуги. Жизнь бурлила и била ключом, так почему же мне одному было так холодно?       Облако закрыло солнце. Резко потемнело. Белый король с громким стуком упал, соскользнув с доски в траву. Теперь на его месте лежал небольшой камень. Чуть в стороне послышалось приглушенное хихиканье.       «Смотри, смотри, тот жуткий дружок Виоле!»       «Ха, я видел, как он смеется чему-то с этим увальнем!»       Бесите. Придурки, вообще-то я и он — последние люди, все еще находящиеся в здравом уме.       Мне десять. Я умнее сверстников.       Четверо мальчишек стояли в нескольких ярдах от меня и тыкали пальцами. Один из них держал в руке горсть камней. Отвратительные рожи. И я еще должен называть их братьями?       Обезьяны. И место вам в зоопарке.       Я ловко достал из-за пазухи небольшой охотничий нож, подаренный матерью, и бросил. В них. Так, всего лишь припугнуть. Но этим умственно неполноценным было не суждено думать чуть шире и глубже уровня макаки.       Нож упал в траву перед мальчишкой с камнями. Он подскочил, как ужаленный, камни посыпались из рук.       «Ты что, больной?!»       «Да, у тебя с головой всё в порядке?!»       «Мария, Мария, спаси, этот чудик хочет зарезать нас!»       И с какого потолка они это взяли? Хотя что тут говорить, они же все сумасшедшие, каким-то неведомым образом сбежавшие из вольера.       Обезьяны, хныкая и прося о помощи, помчались в объятья старшей девочки с белоснежными волосами и синими, как будто окунутыми в чернила, кончиками. Та живо принялась гладить их по головам и подтирать хлыщущие фонтаном сопли.       Как можно ворковать над ними? Наверное, она и сама такая же.       Проследив за пальцем одной из обезьян, Мария подняла глаза. Я остановился на полпути к воткнутому в землю ножу. Она… она посмотрела на меня нормально? Мне показалось. Быть не может. Она должна смотреть с типичным возмущением и презрением, а потом пойти и наябедничать гогочущим чему-то теткам. Что с ней не так?       Мария улыбнулась. Затем, пока макаки отвлеклись на здорового жука, поднесла указательный палец к губам и подмигнула.       Это шутка. Это точно шутка.       Я забыл про нож. Сейчас не до него. Сейчас вообще не до всего. Что это значило? Она никому не расскажет? В чем ей прок?       Я сделал несколько шагов навстречу. Мария уводила детей к опушке леса, а я протягивал руку, сквозь пальцы видя, как удаляются за стволами ее чернильные кончики.       Я должен узнать, что это было. Я обязательно это узнаю.       По ушам ударил трубный звук охотничьего рога. Приехали.       Мать скакала впереди всех. Замыленные кони выдыхались, копыта дробно стучали по земле, и казалось, их дикое дыхание вот-вот собьет меня с ног. Ветер несся следом, безуспешно пытаясь угнаться за ними; веял предчувствием дурного и явно опасного. Что это, чутье?       Я не прогадал.       Они остановились, конюхи мигом слетелись к лошадям. Спешившихся женщин окружили все, кто был у поместья. Толкотня и сутолока образовалась перед площадкой, некоторые настолько поспешно вскочили со своих мест, что на столики повалились чашки с чаем и пирожные, брошенные мимо тарелок.       Площадка наполнилась криками. Я взял нож и, проталкиваясь сквозь взволнованную толпу, уловил обрывки разговоров: одну из женщин во время охоты «случайно» подстрелила другая. Конечно же, никто случайностям не верил.       Три минуты, пять. Сложно сказать, сколько времени прошло, прежде чем мне удалось пробиться через громады юбок и мамаш, второпях уводящих детей всё дальше, дальше, намного дальше…       Красный. Много красного.       Где-то на новоприбывшую, стоявшую с ружьем наперевес, накидывались женщина с пучком и толстуха. Тоненько кричала писклявая девица.       Я забыл про это. Я забыл про всё. Я видел только море красного и взгляд умирающей.       Тетя.       Мать отдавала приказы и в отчаянной попытке зажимала кровь, фонтанными брызгами стрелявшую ей в лицо.       «Прострелена артерия, несите полотенца, надо остановить кровь!»       Она не была медиком. Не знала, что делать в таких ситуациях. Но когда я смотрел, как она своими неряшливыми, деревянными руками впитывает в себя, как губка, утекающую жизнь, я чувствовал… я не знаю, что чувствовал.       Как-то отдаленно и очень запоздало пришло ощущение, словно в руку что-то уткнулось и мелко-мелко задрожало, поскуливая потерянным котенком, — Кисея. Она была здесь, всеми силами закрывала моей ладонью свое лицо: в жалкой надежде не видеть боли матери. Правильно делала. Ей было всего шесть, но она делала всё правильно.       А я стоял, боясь шевельнуться.       Умирающая стенала, я отчетливо видел, как язык в ее рту обессиленно двигался в попытке связать хотя бы два слова.       Солнце светило. Издевательски дразнило ее глаза лучами — может, звало на небеса? Бога нет, и рая нет. А вот ад должен быть. Интересно, я попаду туда?       Трава зеленела. Медленно, не торопясь, колыхалась под шорохом платьев и спокойным ветром. Чистый, насыщенный изумрудный цвет напомнил нож, торчащий из земли. А ведь, если подумать, животные едят траву.       Все вокруг животные. Все до единого в этом бардаке, а красный — хищник. Не просто хищник — всеядный монстр. Всё ест, всем подряд питается: ужасом людей, моим ступором, жизнью тети, травой…       Глотает медленно. Травинку за травинкой. Зеленый, наполненный жизнью, пропадает. Всё пропадает.       И одно остается — глаз. Смотрит на меня, молит остановить страдания. Но почему-то кажется, что если я хоть на дюйм двинусь, то тетя встанет и проглотит меня целиком. Она. Проглотит.       Смешно.       «Нам ее не спасти, — выдохнула мать. Выдохнула и все равно продолжила зажимать рану. — Гуманнее будет прекратить ее мучения».       Женщины зашуршали. Кто-то, не в силах выносить тете очевидный приговор, со слезами ушел, некоторые упали без чувств. Она что, не понимала, через сколько судебных слушаний придется пройти?       Мать вяло обвела перепуганную толпу глазами с покрасневшими белками — из-за попавшей крови. И тут увидела меня.       «Агеро, подойди сюда. Мне нужен твой нож».       Я не имел права сказать «Нет». Не мог. Это бессмысленно. Это настолько же абсурдно, как подходить к ней.       Шаг за шагом.       Кисея не выдержала: отлипла от меня и, заливаясь слезами, бросилась целовать горячий лоб своей матери. А мне всего лишь хотелось бежать. В голове — вата. Ноги — как два куска тех самых камней, бывших в руках мальчишки.       Я передал нож. Красивый. Изящная ковка с орлом в рукояти, из клюва которого вытекало волнистое лезвие, отдающее синевой.       Он станет красным. Красными уже стали ботинки. Я почувствовал, как в них захлюпало что-то липкое и темное. Ненавижу это чувство.       Мать выхватила нож. Я посмотрел на дрожащий в слезах мир. Почему мне страшно? Но другие были не такие. Последние оставшиеся молча смотрели на картину смерти. Кто-то закрыл глаза. Им лишь бы за собственную шкуру не бояться. Им противно не от самого факта смерти, а от вида крови. Их не волнует, что зеленый обрывается красным, — им все равно.       Трусы. Они испугались. Поэтому убивают другого человека. Идиотское, детское, необоснованное чувство несправедливости загорелось в душе.       Почему же все — убийцы, один лишь я — человек?       Почему я был им?       И вновь — зеленый — красный — зеленый — красный — зеленый — красный — красный — красный.       Красный брызнул на лицо, испачкал, железноватый привкус крови на языке, свист в ушах, тишина.       Рот тети приоткрылся — он еще не залит красным. Он нежно-розовый, с языком, высунутым в последней попытке схватить воздух. Только глаз проникновенно смотрит. Я знаю куда, знаю на кого. Взгляд до сих пор во мне, его не вынуть, не достать, это не что-то физически ощутимое — это отпечаток смерти, врезавшийся в подкорку сознания и схоронившийся там до скончания веков.       Погасшее зеркало души остекленело и отразило последнее, что было запечатлено при жизни, — меня. Я увидел там кого-то другого, это был не я, и то не могло быть мной никак: не было голубых волос, не было синих глаз — было красное. Не было человека. И на каменном, как замершем от страшной судороги, лице осталось последнее человеческое, прямо в уголках глаз, — слезы.       «Всё кончено», — прозвучал ее голос.       Механические, словно несмазанные шестеренки, медленные, обхватывающие движения — деревяшка зависла над головой.       «Ты молодец», — сухая похвала.       На голову положили доску. Она небрежно, поверхностью ладони, прошлась по застывшей в немом крике Кисее, потом по мне. Волосы засалились, стали красными.       Шепот:       «Не плачь. Слезы для слабаков».       Красный не ушел. Он въелся в меня, выжигая, как кислотой, всё внутри. Зеркало смерти никогда не уходило. Я видел себя «там» не один раз.       Выстрел.       Труп падает на пол. Просто очередной труп.       Пистолет опущен, на мне крови нет.       Глаза одной из бывших сестер, нынешнего трупа, застыли во мне, проникли туда же, где засел труп тети. Они как бы складируются во мне. Смерть смотрит только в одно место — в самую мою глубь, и почему-то всегда отражает одного меня: не трупа, не ранее живого и более важного, чем я, а меня и только меня.       Красного меня.       Мне двенадцать, и я убил человека.