Монохромный этюд

      Я бы не сказал, что мог тут же дать «Да» в ответ на предложение Эдвана. Выгодные условия и почти непосильная задача в противовес совсем не прельщали. Говоря по существу, отринув всю наигранную претенциозность отца — залезь в голову близкому человеку. Желательно не перевернув ничего вверх дном, а также постаравшись… постаравшись… Что? Спасти Виоле? Если подобное вообще возможно.       Отец оставил меня один на один с внутренними демонами. Они глодали изнутри, ехидно смеялись: «Что дальше? Что будешь делать дальше?», и стук тяжело захлопнувшейся двери гулко бил колоколами в ушах. Эдван вышел, но перед уходом попросил — нет, потребовал — «тщательно подумать над тем, какой шанс я упускаю».       Интуиция подсказывала: у меня нет выбора. Опции «отказ» не существовало, ведь Эдван банально не предусматривал иного варианта. Что означало, переводя на человеческий язык: «Тебе не выбраться из моих лап».       Как же много приходится читать двойных смыслов сегодня. Может, ну его — пойти в переводчики?       Если бы. Перевод истинных смыслов куда увлекательнее разглядывания рюмок и бокалов.       Вот он, тот самый мистический шанс. Судя по всему, именно это Эдван и просил сделать — найти ответ на загадку. Правда, суть ее пока ускользала от меня.       Пустой кабинет не трогал ни один звук, как будто вся жизнь в нем, включая и меня самого, разом вымерла с исчезновением Эдвана. Лавины вод обрушивались где-то далеко, за гранью и комнаты, и слуха. Тишина и отголоски ливня, переплетаясь между собой, слагались в гармонию — мелодию стихии, беспрестанно нашептывающую мне некую мысль, но нашептывающую настолько неразборчиво, что отдельные слова и слоги сливались в единое неаранжированное месиво.       Виски. Вино. Я смотрел на них, пробуя с разных углов, а мысли в голове упорно, как сталкивающиеся в небе суспендолеты, расскакивались. Наклонишь голову, чтобы чуть лучше рассмотреть их, и видишь голограмму огня в подсвечнике с декором расползающихся листьев. Наклонишь влево — светоч камерой зрит в самое дно меня.       Неудобно.       Постучал себя по щекам. Громко, да еще так, что в череп отдалось. Жаль, не в мозг — основные симптомы роились там. Одна половина меня упорно командовала второй половине думать, пока вторая не понимала — отвечала нехотя, будто нечто намеренно глушило ее.       Смотря на стаканы, размышляя об их сути. Мышление выходило кастрированное, несбалансированное: в нем властвовала эмпирика, простое наблюдение, тупое созерцание. Без логики. Без сопоставления фактов. И ожидаемо получался вывод — это просто два сосуда.       Почему? Куда делась моя мысль? Почему она, ее неумолимый ход, перестал идти? — подключала первая половина оставшиеся ресурсы. Сотрясение мозга? Вновь открывшаяся рана? Нет, нет… даже несмотря на повязку под цилиндром, состояние совершенно отличалось от того, что происходило со мной во время постельного режима.

Это ли сейчас важно? — неохотно подключалась вторая.

Виски и вино. В поле зрения снова возвратились они, поблескивая стеклышками на свету фальшивого огня.

Эдван наливал их в соответствии с ходом своего рассказа.

Иллюстрировал мне личности Виоле. Виоле и Захард олицетворяли собой вино. Баам и его производные — виски.

Или тем самым Эдван отвлекал внимание.

Или и то и другое. Двойной смысл. Второе дно секретного ящика.

А может, двойное дно буквально.

Если здесь есть двойное дно, оно хранится в комнате.       Я немедля перешел от рассматривания стаканов к кабинету. Существовала вероятность — не спорю, — что я просто додумывал, что мысль моя не оправдана и недоказуема. Но каковы загадки, таковы и разгадки.       Оставалась незадача — камеры. Я поглядывал на них украдкой, дабы наблюдающий, кем бы он ни был, не догадался, что мой курс касательно ожидания Эдвана совсем чуть-чуть изменился.       Появившиеся голубые светочи резко перебили теплое охровое свечение в кабинете. Желтые светочи — соответственно, в них много примесей и немного денег, вложенных в покупку. Удивительно, но факт — Эдван оставил собственный кабинет на охрану дешевым светочам. Точно хотел, чтобы я что-то увидел.       Думаю, нет ничего страшного в том, чтобы иметь при себе пару оправданий, верно?       Я сделал глубокий вдох и сконцентрировался на экране светоча, касаясь пальцами граней.       Раз, два. Не прошло и пяти минут, как камеры оказались взломаны. Руки, предварительно одетые в перчатки, потянулись к ящику, в который отец закинул копию маски Захарда. Руки сами отодвинули маску и сами нащупали дно. Руки сами приподняли его, и, если бы они могли, руки сами испустили бы смешок победы.       Поразительно, насколько до очевидного забавными бывают некоторые совпадения. Эдвану следовало лучше думать о методах безопасности — тут и сейф обокрасть будет делом даже не пяти, а трех минут.       А ведь действительно.       Бумаг было много, заголовки большинства из них — засекреченными. Все не перечитать. Чего я бы не сказал о драгоценных и наверняка полезных вещах в манящей стальной коробке.       Сейф — я воровато двинулся к нему, утопая ногами в светло-цветочном ковре.       Раз, два. Сейф готов благодаря помощи светочей в подборе комбинаций.       И в тот самый момент, когда руки уже потянулись к соблазнительно уложенным мешкам крон и соверенов, возник голос совести.       «Разве у вас не остались деньги после предыдущего дела?»       И почему-то совесть приобрела голос Баама.       Нет, не «Почему-то», а скорее: «И почему же я не удивлен?»       «Господин Кун, может, лучше не стоит?» — говорил он мне.       Я, не слушая, сгреб рукой пару мешков. Хорошо, при встрече объясню Бааму необходимость финансирования некоторых особо опасных дел. Конечно, визги непоседливой совести это не заглушит, но по крайней мере умерит пыл моего мозга воспроизводить ее голосом Баама.       «Как же ваш отец? Разве он не заметит пропажу?»       У задней стенки, полуобвалившись, стоял портфель. Исключительно из чистого любопытства, ничего более, я потянулся к нему.       «Подумайте, что господин Эдван с вами сделает, когда узнает?»       Оправдываться перед самим собой — вот уж увольте. Не буду. Однако без однако и солнце не в Монако. Если что-то во мне настойчиво требовало перепроверки — так и быть, я сверюсь с тем, какой сегодня день.       Согласно моему календарю запоев Куна Эдвана, редакция пятая, издание седьмое, каждый третий уик-энд месяца отец не показывается на публике на протяжении длительного промежутка времени. Сегодня третья пятница, следовательно, проблем возникнуть не должно.       «Но обкрадывать собственного отца не по-джентльменски!»       Любой джентльмен джентльмен только в обществе. А что касается моментов, когда общество его не видит, — страшно представить.       Никаких оправданий — только сухие факты.       Я наконец достал портфель. Озадаченно покрутил в руках. Зачем главе семьи хранить простой портфель в сейфе, да еще и под камерой? Снаружи ничем не отличался от любой похожей модели.       Едва заметная бирка внутри сообщала название: «Манбаронденна». Весьма необычное для портфеля. Оба отсека, на первый взгляд, были пусты, но, чуть порывшись, я обнаружил в одном плитку швейцарского шоколада Maestrani.       Хватило несколько раз покрутить ее перед глазами, чтобы убедиться: да, обыкновенный шоколад, не более. Вот только, когда я уже хотел убрать его обратно, нашлась еще одна плитка. Что странно — если память мне не изменяла, в портфеле находилась всего одна. Потом я достал вторую, третью, четвертую, пятую…       Что это за?..       В коридоре зашаркали шаги. Громко и протяжно — их владелец давал мне понять, что уже на подходе. К сожалению, вопрос о фокусе увиденного феномена придется отложить и вместо него решить проблемы по мере их поступления.       Проблема первая: открытый сейф. Вторая: «Манбаронденна». Третья: поджимающее время. Четвертая: камеры. Пятая: мой вид пойманного с потрохами преступника прямо на месте преступления.       Все эти проблемы, словно по мановению волшебной палочки, растворились, когда отец неторопливо-деловитой походкой, как будто прогуливался не по дому, а по улицам города, зашел в кабинет.       Эдван остановился перед креслом, в котором я, важно кивая головой самому себе и подперев рукой подбородок, смотрел на все те же пресловутые рюмку с бокалом. Затем выпустил кольцо дыма и покрутил в несколько оборотов пояс халата, деланно мазая взглядом по обстановке в кабинете.       — Судя по твоему виду, тебя что-то не устраивает? — повернулся к нему я.       — Нет… вовсе нет, — почти рассеянно ответил он и еще раз обвел глазами комнату. Резко встряхнулся.       — Мне уже можно входить? — донесся из дверного проема тягучий женский голос.       — Читаешь мысли. Прошу.       Гостья прошла в комнату. В глаза тут же бросился низкий рост и улыбка, не просто застывшая, а прямо распластавшаяся на лице. Меня представили женщине в скромном домашнем платье со светло-рыжими волосами, собранными в тугой пучок. Из пучка выпадала к кончику носа особенно острая, как кинжал, прядь. На том ее характеристика исчерпывала себя. Загадочный ляпсус, коварная аномалия — определенная часть, если не вся она в общем, кричала, завывала мне — здесь кроется коварная тенёта. Описать данную особу — задача не из легких. Она явно не «просто» женщина, да пусть мадам простит меня за подобные слова.       — Здравствуйте, мистер Агнис, — негромко протянула она, растягивая гласные почти до насмешливой песенки-дразнилки. — Мы не виделись, однако я уже наслышана о вас от мистера Грейса… ах, то есть мистера Баама.       Она взглянула на меня так, что ее глаза, по логике вещей должные смотреть снизу вверх, невероятным образом создали впечатление, будто она стояла надо мной. От вытягивающейся во все стороны ухмылки и до хитрых маленьких глаз, посаженных в мягких чертах лица, — всё, абсолютно всё, подавало сигнал первобытному чувству внутри меня: «Опасность! Опасность! Будь аккуратнее!»       Эдван и сам напрягся до предела: я увидел, как он запахнулся в халат и влетел в кресло, подальше от женщины.       — Пока дверь закрыта, можешь не скромничать, Хансон.       — Как скажете.       Вспомнил — Баам говорил, как уговорил хозяйку квартиры оставить меня. Также он упомянул о скелетах в шкафу, которые он почувствовал, когда говорил с ней. Нет, Баам, она и есть скелет, выбравшийся из шкафа и весело пляшущий всем напоказ.       — Что ж, мне, конечно, приятно познакомиться…       — Ха-ха-ха, увольте, мистер Агнис, можете не врать. Я по глазам вижу: ждете возможности из окна выкинуться и меня следом прихватить, — рассмеялась Хансон.       Вот же. Ей нравилось ставить человека в такие условия, в которых она была выше. Минимальный комфорт другому, максимальный — себе. Точно ведь.       Руки как-то ненароком сами зачесались. Джентльменство, помни о джентльменстве, это ведь женщина. Где Баам, когда он так нужен?       Я состроил такую улыбку, что если бы ее содрали с меня, то без промедлений сделали бы прочнейшее лезвие, которое только видывал свет.       — Нет, что вы, — пропел я, хоть и чувствовал, что действительно желал в любую секунду выйти отсюда. Причем не важно, каким способом. — Миссис Хансон, вы…       — Мистер, — поправил Эдван.       Ага, мистер.       Мистер Хансон.       В платье. Ага.       Да, хорошо, я вас понял.       «Мистер Хансон, мне кажется, вы проснулись не с той ноги. Ваш пол немного другой». Да, скажу именно так.       Я набрал в грудь побольше воздуха, полностью готовый не сдерживать себя в креативности ругательств, и, посмотрев на Хансона, тут же выдул весь воздух через зубы.       «Я спокоен», — говорил я картинке улыбки на лице, ссыпавшейся при виде Хансона: он оттянул с ухмылкой ворот платья, показывая белоснежную плоскость на месте бюста. «Я подобен святому мученику», — твердил я себе, когда тер переносицу, продолжая тяжко выдувать оставшийся воздух.       Они хотят, чтобы я сошел с ума. Определенно. Иначе быть не могло.       За моей спиной раздались хлопки — Эдван с удовлетворением, разлившемся на его лице, — как пьяница, проснувшийся наутро впервые без похмелья — аплодировал мне.       — Потрясающая реакция, другого я от тебя не ожидал.       — Лорд Кун, вы столь жестоки к сыну, — прикрыв улыбку широким рукавом, так, что оставались лишь хитро прищуренные глаза, сказал Хансон.       — Помни, это была не моя идея представить тебя таким образом, — вздохнул Эдван.       Наконец он перевел взгляд на меня.       — Не смотри на меня так, — отмахнулся отец, — всего лишь вынужденная мера.       — Может, ты лучше объяснишь, что и зачем здесь творится?       — Правда, лорд Кун, ваш сын ведь до сих пор не понимает, что я тут делаю, — Хансон помахал перед собой рукавами и мечтательно положил подбородок на кулак.       Я сел в кресло, всячески стараясь не смотреть на больно улыбчивого Хансона. Изучал меня. Ощущения не из приятных — словно по каждому дюйму твоего тела проходился многотонный экипаж. Или словно тебе светили фонариком в лицо.       Эдван молча погасил трубку, закрыв рукой глаза. Похоже, и его не радовала необходимость находиться с Хансоном в одной комнате.       Неохотно, но он заговорил:       — Это мистер Хансон — профессиональный наемник, работающий под прикрытием. Какого характера у него прикрытие, ты сам видишь.       Отец, не отрывая руки от глаз, чуть приподнял палец, указывая на Хансона. Тот, весь тягучий и неторопливый, легонько сдул с лица прядь.       — Для Баама и Виоле Хансон — овдовевшая хозяйка квартиры в доме 6 на Фаррингдон-стрит, в которой вы будете жить. Для тебя он помощник из тени, в чьи обязанности входит оберегать твой сон и спину от Захарда.       Я нахмурился.       — Зачем?       — Лорд Кун вам не сказал?       Улыбка Хансона пропала, и по моей спине пробежался холодок. Взгляд его напоминал буйствующие волны с бровями-волнорезами, хоть как-то сдерживающими то, что пряталось внутри.       — Захард способен имитировать другие личности, — лениво-спокойным голосом пояснил Хансон. — Он умен, очень умен. И главное — скрытен. То, что вы смогли увидеть его, уже настоящее чудо. Обычно он предпочитает строить из себя любого из Баамов. Иногда Виоле. Но ни я, ни лорд Кун до сих пор не застали его истинную натуру.       Я моргнул — и Хансон оказался рядом со мной. Как призрак, он появился у моего плеча — с любопытством рассматривал, как замер на середине мой вдох.       — Будет невероятно интересно узнать, что из себя представляет Захард, которого не видел даже сам лорд Кун. — Глаза превратились в две маленькие щелки, сощурились от надвигающейся ухмылки, блеснув в огне светочей потаенной жадностью. — Меня наняли, чтобы присматривать за вашим сном. Однако, признаться честно, я жду угрозы вашей жизни, я жду, когда Захард увидит в вас препятствие, которое пристало немедленно уничтожить.       Хансон навис надо мной. Совсем как Захард в тот день. Глаза блестели, словно готовые прожечь жертву насквозь. Нутро кричало каждому нерву, мышце, конечности сорваться с места и пуститься бегом куда-нибудь в лес, прочь от опасности — но телу не шевельнуться. И ты сидишь, замедлив все процессы, проходящие в тебе: от физиологических и до мыслительных. Ожидаешь пули в лоб.       — Скажите, — волнительно прошептал Хансон. — Какой он, Захард?       Выстрел. Сейчас прогремит.       — И что еще важнее… кого вы выберете?       Выстрел.       — Достаточно, Хансон!       Удар — Эдван яростно хлопнул по столу, отчего по углам кабинета разбежалось звучное эхо. Вслед ему последовал грохот упавшего стула, с которого отец разом вскочил.       — Дальше я сам, — процедил отец.       Хансон примиряюще помахал рукавами.       — Ладно, ладно. Как пожелаете. — И сделал шаг назад.       — Наедине.       — Всё ради вас.       По лицу Хансона снова поползла улыбочка, однако эта, скорее, напрашивалась на мир и добро, чем на некий умысел. Он с нескрываемым умиротворением попятился спиной, словно боясь показывать нам ее, и вскоре скрылся.       Едва подол платья Хансона исчез, как дверь громко захлопнулась — и отдалась: прямо по мозгам, трубно, раскатисто, натужно. Неверный слух, больной слух, он не просто улавливал по малейшим нотам любой звук — он улавливал всякое шевеление, даже если громкость его не превышала нормальных значений. Болезненно.       Шорох халата Эдвана, усевшегося на место, — невыносимо. Шаги в коридоре — раздражают. Пылинка, парящая перед глазами, — кружит голову.       Боли вернулись.       — Я вот что хотел спросить, — раздался как будто издалека голос Эдвана, — ты понял, к чему я поставил бокал вина и рюмку виски?       — Нет.       — Неудивительно.       Неудивительно — удивительно, как я до сих пор держал глаза открытыми; делал глубокие выдохи и вдохи. Клонило в сон: какой-то странный, около лихорадочный. Болезненный. Нет, это ненормально. Даже для человека с пробоиной в голове. Сходить к доктору стоило однозначно, и уж что-то мне подсказывало, что не к доктору Хо.       Эдван придвинул ко мне несчастные сосуды, в которых, подмигивая на свету, плескались вино и виски. Я вяло, не поднимая головы, посмотрел на отца: слабость стрельнула в тело.       — Вижу, ты приуныл, — хмыкнул Эдван. — Не зря.       Действительно, не зря. Но теперь вынужденное уныние сменилось напряжением. Не из-за недавнего акта изъятия семейных материалов — нет, — из-за другого, более личного.       Предчувствие.       — Всё просто: суть моей маленькой головоломки заключается в том, чтобы ты сделал выбор.       — Выбор между тем, что выпить? — насмешливо переспросил я.       — Шутки шутками, а дело важное. — Он сухо сжал губы и сцепил руки в замок. — Для наглядности я продемонстировал тебе, кто кого олицетворяет. — Эдван с апломбом указал на рюмку и бокал. — Мне нужна уверенность в грядущем дне. В особенности того, кого в экстремальной ситуации ты выберешь.       «Двойное дно». Так вот оно, оказывается, какое.       Один из светочей, как раз их тех, что парил над сейфом, потух, и кабинет накрыла полутьма: погружая всё, абсолютно всё, кроме нас, в потемки. Я помял перчатки — забыл снять. Интересно, Эдвану известно, чем я занимался?       Эдван, видя мою смешанную реакцию, поджал губы сильнее.       — Когда я говорю сделать выбор, я хочу сказать, что третьего варианта нам не дано. — Он провел кончиком пальца по краям бокала, и стекло легонько, шепотками, задребезжало. — Безусловно, ты можешь сказать, что третий вариант есть: смешай вино и виски, добавь пару ингредиентов — мед и лед, — и смешай совершенно новый напиток — сауэр. Однако, понимаешь ли, в чем проблема: с человеком ничего подобного не получится. Пока не придумали иное, от других личностей нам не избавиться. В наших силах — лишь сделать так, чтобы одна личность владела телом дольше других.       И так Эдван, взяв бокал вина, обошел стол — словно ни о чем не распинался секунду назад — и плавной походкой двинулся к середине кабинета. Темнота, колыхавшаяся почти в трети комнаты, выжидательно смотрела на пятно света, в котором, будто в обособленном от остального мира измерении, были я и отец.       — Мы люди: нас нельзя просто смешать и преобразовать в другое создание, нельзя оттянуть неизбежное поиском невероятных решений. И ты — ты тоже: выкрутиться из дела, настолько неразрывно связанного с тобой, не удастся. Подумай над тем, какой шанс можешь потерять, если не сделаешь выбор сразу.       «Ты путаешь неизбежное и невозможное, мешая мое участие в деле и какие-то выборы», — хотелось съязвить ему. Но я продолжал, как через дымку, смотреть на бокал в его руке.       Отец не унимался:       — Мне не нужен ни Баам, ни связанные с ним личности. Лично меня волнует только Виоле и его благополучие. Желательно без всяких посторонних в голове. Я верю, тебя единство Виоле, равно как и меня, не обходит стороной. Нет, скажу даже больше: Виоле находится у тебя в приоритетах. Так?       Шаркающие по ковру шаги тихо, совсем как если осторожно чесать зудящую рану, отзывались в груди — предчувствие.       Эдван остановился.       — Ведь вас связывают не просто дружеские отношения.