Всё теряет, когда тебя нет, вкус, аромат и цвет

Кофе и мятная жвачка. Всё впопыхах, весь в мыле, с одним носком на ноге и гнездом на голове, хотя торопиться особо и некуда — он в любом случае приедет вовремя, но шило в жопе и пунктуальность, со временем ставшую врагом, это «вовремя» не устраивает — нужно раньше, первее всех, и за кофе для Наденьки не забыть заскочить. Джентльмен же, ёпта. Антон, лохматый и сонный, кулаком одной руки потирая еле открывшийся глаз, а второй — почёсывая пузо под майкой, смотрит на него непонимающе и с хорошо различимым в глазах вопросом. А Арсений и сам не знает, как ему перед ним и перед собой объясняться, почему на часах — 6:32, назначенное время сбора — 9:00 с небольшими погрешностями, начало съёмок — и вовсе в одиннадцать, а он ошалело носится по квартире и ищет носок с лисятами, который торчит из кармана его худи. Узнаёт Арс об этом, когда Шастун, всё ещё не говоря даже банального «доброго утра», одной рукой его тормозит и потеряшку из кармана вытаскивает, крутя ею перед лицом. Арсений выдыхает, нервно хмыкает и тянет руку, чтобы носок свой забрать и перестать голой стопой собирать с пола крошки и пыль, но Антон засовывает его себе в трусы и широко зевает прямо в оскорблённое такой выходкой лицо, опаляя спёртым дыханием из неполощенного рта, и на Арсения вылупляет свои заспанные глаза, очерченные объемными мешками, что взгляд делают ещё более тяжёлым и уставшим. — Антон, я тороплюсь, а ты своими играми мешаешь мне собираться, — терпеливо говорит Арсений, чужое лицо раздраженным взглядом прожигая. С чего он раздражается и почему — не знает сам; наверное, есть смысл скинуть всё на пресловутую неправильную ногу, с которой Арсений сегодня встал, или именно сегодня закончившиеся капсулы для кофемашины с классическим эспрессо, из-за чего приходится давиться эспрессо карамельным, но настроения нет даже на это. — Отдай, пожалуйста, носок, и иди досыпай своё. У тебя есть ещё минимум час. — Проблема в том, Арс, — хрипит, но тут же прокашливается, заспанность из голоса устраняя, — что у тебя тоже есть как минимум час, я тоже поеду на эти съёмки, если ты забыл, а мы стоим тут и пиздим, хотя могли спокойно спать. — Я недостаточно хорошо изучил сценарий, хочу поднатаскать себя, чтобы не срывать съёмку всякими э-эшками и а-ашками, — он, дёрганный и нервный, уводит от Антона взгляд — тот смотрит слишком внимательно и напролом, даже приличия ради не пытаясь смягчиться. Арсению под таким прямым разглядыванием почему-то становится неловко. — Нам в конфу всё скинули, почему ты не можешь сделать это дома? — Да какая разница, Шаст? Че ты доебался? Вспыхивает. Хмурится. Старается выглядеть грозным, недотрожным таким, мысленно вешает на себя табличку про злую собаку, к которой строго запрещено подходить — откусит лицо и всё, до чего дотянется, но со стороны выглядит не страшнее вздыбленного котёнка, на всех шипящего и выпускающего коротенькие коготки. На глазах теряет весь запал, стоит Антону удивлённо — охуевше — вскинуть брови, сереет и гаснет, прячет свою нервозность, чтобы на ничем не провинившегося Шастуна её не распространять ещё сильнее и не портить ему утро, обнимает локти ладонями и сжимается. — Извини, — бурчит себе под нос. — Вспылил. — Диагноз: шилопопизм, — рандомно вкидывает Шастун, делая вперёд пару шагов и Арсово запястье славливая в капкан своих пальцев. Ведёт в гостиную, прямо до дивана, садит его, а сам остаётся стоять напротив, чтобы достать несчастный носок из трусов и не без дедовского кряхтенья и вздохов опуститься перед Арсением на колени, и в другой ситуации это могло бы быть горячо, но сейчас — Шаст за щиколотку поднимает его ногу, бегло чмокает в сгиб между лодыжкой и стопой и не без недовольных пыхтений натягивает носок, прежде заботливо отряхнув стопу от налипших крошек и прочего мелкого мусора. Арсений смотрит на него восторженно. — Довольны, граф Шилопоп? Руки он опускает на Арсовы колени, на них же — подбородок, наваливается грудью и снова тормозит процесс сборов, в лицо со своего положения смотря открыто и настолько по-доброму, что сердце крошечной пташкой мельтешит в грудной клетке, а Арсений чувствует, как готов бросить всё — и остаться с ним, на этом диване и в этой квартире, просто смотреть друг на друга и глазами улыбаться. А у Антона чёлка после сна объёмная, взъерошенная, спутанная — Арс по обыкновению запускает в это манящее кудрявое облако пальцы, позволяет себе немножко почесать и помассировать, и только потом — попытаться пригладить и уложить, чтобы хотя бы не лезла в глаза. Антон эти глаза закрывает, расплывается в довольной улыбке и превращается в настоящего кота, Арсения очаровывая и только укрепляя размытое желание остаться дома. Дома. — Ну почему мы не можем поехать вместе? — Шастун дует губы. — Ты и так всё знаешь. — Для кого я машину покупал? — и выглядит не лучше обиженного ребёнка, у которого хотят отобрать любимую игрушку. — Для себя? — Это-то да, — он кивает, с неким удивлением обнаруживает под собой чужую коленку и трётся о неё, судя по всему, внезапно зачесавшимся носом. — Но зачем ты будешь тратиться на такси и сидеть на этих задрипанных сидениях своим королевским задом, слушать истории очередного бизнесмена и делать вид, что тебе ебать интересно, если можно в комфорте и с охуенной музычкой поехать со мной? — Я пообещал Наденьке кофе, — не отступает. — А Наденьке будто больше некому кофе носить, — Шаст закатывает глаза, и Арсений его понимает. — Зубы мне тут не заговаривай. — Антон, — выдыхает устало, чувствуя, как сил спорить и отстаивать своё право просто выйти из дома раньше назначенного времени постепенно становится всё меньше, и то ли проблема в том, что он не выспался, то ли в том, что один кофе с утра — такой себе способ подзарядить организм, то ли всё вместе, ведь спорами Арсений живёт, а сейчас — только заёбанно вздыхает и взглядом умоляет закрыть эту тему. — Я пожарил тебе яичницу с сосисками. Открой банку фасоли, она в холодильнике, на дверце — под яйцами, и посмотри, не заплесневел ли хлеб. Чай я тоже тебе заварил — зелёный, как ты любишь, — и порывается встать, руками упираясь в диван, чтобы оттолкнуться, как только ему освободят дорогу. — А теперь отпускай меня и иди завтракай, там остыло уже всё. — А ты завтракал? — Антон только сильнее сжимает в руках его колени. Арсений сомневается — говорить правду и оттянуть время выхода ещё минимум на полчаса, но провести утро с Антоном, или приврать, но гарантированно выйти раньше, как он и планировал, и успокоить свою тревожно-пунктуальную жопу. Останавливается на осторожном кивке. На него смотрят с недоверием, прищуриваются, хмурятся и поджимают губы — видимо, Антон догадался и дешёвое враньё раскусил, но больше копать не пытается — и просто поднимается с пола, потягиваясь и затёкшими ногами дёргая. Арсений опускает глаза на свои ладони, бессмысленно трёт ногтевую пластину, только чтобы занять чем-то руки, и считает противные секунды, проведённые в давящем молчании. Он привык избегать. Усложняет, отрицает, не верит, себе не признаётся, другим — тем более, утаивает и увиливает, скрывает за намёками и двусмысленностью, иногда в своих же фантазийных лабиринтах путаясь и забывая правильную дорогу, ведущую к истине, прячется в домик из собственных надумок и вранья, изворачивается ужом на сковородке, выдумывая всё новые и новые оправдания, от лица правды отворачивается и не смотрит до тех пор, пока не кончаются силы и фантазия. В прятках и догонялках он взял бы гран-при. Хэштег-мастер — не приятное прозвище, а результат многолетней боязни довериться и раскрыться, из глубин вытащить то, что самому видеть категорически не хочется. Арсений многое в себе ещё не принимает. Он, конечно, борется, работает, рефлексирует — черепашьими шагами, но движется к лучшей версии себя. Хотя бы в глазах общественности. Но не настолько он в своём познании преисполнился, чтобы осознавать свои слабости и принимать их просто как данность, как то, без чего он не был бы собой. Они для него — пугающие, порочные, неправильные, и сколько бы Шаст не уверял его в обратном, поверить не получается. Каждого нового, что он в себе вдруг обнаруживает, он пугается, заранее думает, что вот оно — оно-то точно из колеи его выбьет и трещинами изрежет всё, чего он так долго чрез кровь и пот добивался и теперь бережёт, как пресловутую зеницу ока. И в целом, по жизни, Арс — тот ещё трусишка, свою внутреннюю пугливость вытесняющий бесстрашием внешним. Только так и вывозит. А перед Антоном он абсолютно нагой. Антон видит и понимает про него больше, чем он сам, и на размышления чаще всего именно он и наталкивает, тогда как сам Арсений даже крошечную мысль о том или ином, неизведанном и далёком, допустить боится, позволив хоть и малейший, но всё же след оставить. Перед собой — стыдно, на себя, голого и настолько откровенного, он в зеркало смотреть не может, потому что человек в отражении грызёт и порицает за любую оплошность, за мелкий косячок, глобально ни на что не влияющий, а Антон — он другой. С ним безопаснее, чем с собой. И даже когда он не поддерживает, не разделяет — он не ругается и в нападение не идёт. Он за руку берёт, робко её сжимает в своей и говорит: «Не ссы, прорвёмся». Даже когда сам в этом не уверен. Только перед Антоном он тоже машинально закрывается именно словесно. Не говорит, партизанит до последнего, но его и без слов как открытую книгу читают. Тот на извечную скрытность не обижается — или не показывает этого, чтобы не давить, — он действует осторожно и постепенно, когда видит, что один Арс не справляется, и переживание за переживанием ненавязчиво вытягивает, помогая ему очиститься, выговориться, понять, и часть забирая себе. — Шаст, — окликает уже из прихожей, добавляя последний штрих в идеальную укладку. С кухни слышится вопросительное «А?». — Я ушёл. — Даже не поцеловал меня, — нарочито обиженно, и Арс понимает, что это — в шутку, поскольку в поцелуях перед уходом оба перестали видеть такую уж необходимость — всё равно вскоре где-то да пересекутся, но Попов разувается, шлёпает до кухни и, шурша рукавами пуховика, обнимает сидящего за столом Шастуна со спины. — Не пересолил? — ластясь к виску лукавой кошкой и потираясь носом о кожу, спрашивает Арсений, кивая на тарелку с яичницей. Вместо ответа Антон нанизывает яичницу на вилку и, держа аккурат над ладошкой, чтобы не заляпать ближайшие поверхности и одежду, подносит к Арсовому лицу, мягким голоском, очевидно, пародируя заботливую мать, прося открыть ротик. Арсений смотрит на еду, как на чужака и настоящего врага народа, с таким недоверием во взгляде, что хоть на пальцах объясняй, что это за зверь и с чем его едят, для чего человеку необходима пища и что будет, если завтраками пренебрегать. Но всё не настолько запущено, хоть и аппетита нет совершенно, и более того — от вида и запаха еды его тошнит. Арс всё равно несмело раскрывает сухие губы и высовывает язык, яичницу от Шастуна принимая. А следом — и несколько фасолинок тоже. — Соли маловато, конечно, но за счёт сосисок, в целом, норм, — выносит свой вердикт Арсений, отходя к кухонному гарнитуру, чтобы налить себе воды. Последний раз он ел вчера вечером, задолго до сна, а сухое после чистки зубов горло нисколько не помогает, а напротив — мешает нормально глотать, из-за чего кайфа как такового от приема пищи Арсений не получает. Но аппетит, на странность, возвращается. Да, для него тот факт, что по утрам его желудок принимает пищу вроде бы даже с радостью, а не выкидывает сразу же и не протестует на подходе, — до сих пор странность, хотя страдает Арс от этого уже не первый месяц или, может, год. Но год назад он не понимал, не сращивал, а озарение снизошло до него недавно — буквально пару месяцев назад, когда в очередной такой раз, проснувшись с Антоном одновременно и решив, что в их жизни не хватает совместных завтраков, он действительно плотно поел и насытился, а не гулял до обеда с пустым желудком, в котором максимум — кофе. Чувствуя себя при этом, мягко говоря, недееспособно. Без Антона есть не получается. Это смешно. Он ведь — мужик, сорокет на пятки наступает, морщины на лице становятся всё заметнее, а самостоятельно не может даже ложку йогурта проглотить, не говоря уже о полноценном завтраке. Технически, конечно, может, но внутренне чувствует себя паршиво и эмоциональный голод не утоляет ни на процент. Тогда — зачем? Голода он всё равно не ощущает, от еды тошнит, а кофе — бодрит и для старта даёт достаточное количество энергии. По крайней мере, Арсений в это верить хочет и настраивает себя на то, чтобы до обеда на одном кофе дожить. Получается — когда как. Когда бледный, как поганка, и предобморочным состоянием срывает съёмку, а когда — выкладывается на всю, чувствуя лёгкость и небывалый прилив сил. Ложный, стоит признать, и откаты — хлеще, чем после 48 часов смены, но в моменте играют на руку. — А по-моему — идеалити, — выносит свой вердикт и Антон, с довольной лыбой отправляя яичницу с фасолью в рот и едва не жмурясь, пережевывая пищу. Вот у кого аппетит всегда зверский — хоть свою еду ему отдавай. А Арсений и рад отдавать — он и отдаёт, но знать об этом Антону необязательно.  — А по-моему, ты необъективен в вопросах оценки чего-либо, сделанного мной, — говорит тише, непроизвольно надеясь, что останется неуслышанным, и выпитый стакан ставит обратно на столешницу. — А по-моему, тебе стоит признать, что яичницу ты готовишь охуенно. Антон на него не смотрит — сидит спиной, нагибается к тарелке, чтобы в рот закинуть очередную вилку, и под футболкой красиво двигаются крылья-лопатки, а на затылке вьются смятые после сна волосы. Арсений стоит, оперевшись бёдрами на кухонную тумбу, и руки на груди держит сложенными. На Антона откровенно пялится, даже в спине — широкой, крепкой, надёжной — находя то, чем можно любоваться. — Раз в год и палка стреляет, — нелепо, шурша пуховиком, пожимает плечами. — Арсений. Замирает и смотрит перед собой. От тона у Арсения по спине бежит холодок — его всегда странно, секундно передёргивает, когда Шастун вот такой — строгий и стальной. В семи буквах — осторожное и терпеливое «Мы это уже обсуждали, мне не нравится, когда ты себя хуесосишь, хватит, ты заслуживаешь похвалы» и грубое и заёбанное «Заебал, заткнись». Арс знает, что заебал, но заткнуться не может — не настолько он в себе и своих доброутренних яичницах уверен, чтобы Шастовский восторг разделять и хвалебными прилагательными раскидываться. — Мы это уже обсуждали, я помню, — говорит, по-прежнему шуршаще двигаясь в сторону выхода из кухни, и к Антону больше не подходит — а хочется. Обнять, поцеловать, о щетинистую щёку потереться носом и родное фырчание услышать в жалких сантиметрах от уха. Но — раз решил ехать, нужно ехать, и нет права отступать. — Доёдывай, раз вкусно, а я всё-таки поеду. Тем более, такси уже внизу. Давай, до скорого. — Стой, — ножки стула скрипяще проезжаются по полу, и Арсений останаливается, к Шастуну оборачиваясь и с его внезапно обеспокоенным взглядом встречаясь. — Ты точно не голоден? Прислушаться к себе — понять, что, на самом-то деле, живот тихо урчит и тянет в голодном спазме, а аппетит не на шутку разыгрался физически и эмоционально. Но времени нет — не отменять же такси, свой джентльменский план напоить Наденьку вкуснейшим кофе из знакомой кофейни, о котором, признаться, она даже не знает — и его «Я обещал» здесь не канают, и не предавать же свою пунктуальность, способную загрызть даже за смену планов, не говоря уже о нехилой такой вероятности опоздать и за утренними разговорами, улыбками и переглядками приехать многим позже. И Арсений просто машет головой, успокаивающе улыбаясь. — Точно. А ты ешь давай, не болтай. Остынет. Снова разворачивается к дверному проёму. — Стой. И снова поворачивается. — Спасибо, Арс, — улыбка, как плед по холодному утру согревающая. — Это правда очень вкусно. Арсений улыбается в ответ. Хватает из фруктовой вазы яблоко и разворачивается теперь уже — в рамках сегодняшнего утра — насовсем, краем уха, в процессе зашнуровывания ботинок, слыша, как Шастун открывает бесконечный поток сторис и тихо фырчит, в своей манере усмехаясь, продолжает корябать вилкой тарелку и шумно отпивает чай. А звуки эти — родные. И уходить от них — и от Антона — совершенно не хочется. Но — щёлкает дверной замок, топают ботинки по лестнице вниз, хлопает автомобильная дверь такси и мужской голос бросает дежурное «Здрасьте».

***

Утро по истине добрым бывает только у детей, чей возраст не пересёк ещё пугающую границу двух цифр, когда к однёрке прилипает нолик — и по очереди. У сказочно влюблённых, наделённых невероятной способностью радоваться жизни даже в шесть утра, в мороз и слякоть, холод и жуткий зной, — достаточно просто повернуть голову туда, где личное счастье мерно посапывает, и к тёплой коже невесомо прикоснуться. У собак, чей хозяин — марионетка, выполняющая всё, чего хвостатый кукловод пожелает — особенно по утрам, когда нужду справить хочется, а пачкать мебель — хочется, конечно, тоже, но хозяин становится злым и расстроенным, а эмпатичности собакам не занимать. Арсений относит себя ко второму типу. Но счастья его — и след простыл, и спросонья невольно думается, что Антон покидал все свои вещи в чемодан и втихаря сбежал в какую-нибудь Грузию с какой-нибудь Кузнецовой, но, во-первых, он так никогда не делал и не сделает — чтоб втихаря и прям сбежать, а во-вторых, на прикроватной тумбочке поблёскивают кольца и лежит недоеденная шоколадка, а на второй половине кровати — смятая в торопливый комок домашняя футболка. Он садится на кровати и чересчур бережно берёт футболку, ещё даже не до конца разлепив глаза, аккуратно её складывает в ровный прямоугольник и кладёт на подушку, отчёта своим действиям не отдавая. Потом — шлёпает босыми ступнями по ламинату, открывает входную дверь, даже не глянув в глазок, и ещё с секунду тупит, встречая перед собой человека с пакетами, вытащенными из громадной квадратной жёлто-голубой сумки. — Здрасьте. Дурная привычка готовиться к завтрашнему дню с вечера сегодняшнего. Он будучи школьником на стульчик обязательно вешал выглаженный мамой костюм и собирал портфель — и только после ложился спать, а сейчас — вот — заказывает еду к завтраку не день в день, как все нормальные люди, а за день, храни господь функцию выбора конкретного времени, когда доставку будет удобнее принять. Предусмотрительно и вполне разумно, если рассматривать с точки зрения экономии времени. Им не пришлось бы слушать завывания бедных желудков, будь Шастун сейчас рядом, а всё, чего бы оставалось — соорудить бутерброды на перекус, пока шкворчит на плите что-то более питательное. Но Шастуна рядом нет. Зато есть два пузатых пакета на пороге и нежелание не то что есть — просто притрагиваться и распихивать продукты по холодильнику, ящичкам и полочкам. Настроение не то. И от перспективы открыть пачку хлопьев, торчащую из одного из пакетов, засыпать в тарелку, залить молоком и отправить ложку в рот, Арсения нешуточно мутит. В мобильнике — череда сообщений:

«Доброетуто» «Утро» «Я на ик» «Стас вызвал пораньше, часть рекламы хотим отснять, чтобы вечером после моторов не ебаться с этим» «Не зотел тебя будить. ты мило свистел носом 😅❤️❤️❤️» «Я тебе пшикалку на тумбочку положил. Нашел надеюсь. Брызни, чтоб микробов не плодить» «И если хочешь, подгоняй к стейджу. Поможешь мне определиться с цацками)))» «Себе че-нибудь посмотришь. На шею там. У меня тут много чего я не ношу» «Короче жду ❤️❤️❤️❤️❤️😘😘😘»

На лице — слабая улыбка от обилия сердечек, пшикалки на тумбочке, которой Арс всё же действительно решает воспользоваться, и предложения забрать одну из цацок себе, чтобы аж на телеке в ней сняться. И Арсений правда едет, хоть в этом и нет необходимости как таковой. Принимает скоростной душ, высушивает волосы и не заморачивается даже над укладкой, просто накидывая на голову капюшон. В два глотка, не изменяя себе и своим утренним привычкам, выпивает кружку кофе и зажёвывает подушечку мятной жвачки, вызывает такси и — мчит, ощущая внутри странный эмоциональный подъём. Словно не засыпали вчера вместе, поочерёдно утыкаясь в макушки, не гладили друг другу руки, лениво обсуждая съёмки, не делили одно на двоих одеяло, постель и дом. Скучает. Побыстрее хочет избавить себя от сосущего где-то под ложечкой странного чувства брошенности, как было с утра, и нормально встретить новый день, войти в него хотя бы с тенью улыбки и не сникнуть на середине. — О, Арс! — Шастун оборачивается на крутящимся кресле на колёсиках, радостно ему, стоящему в дверях, с капюшоном на голове и со скрывающими добрую половину лица очками, в пуховике и с налипшими на него снежинками, улыбается. — Ты вовремя! Я как раз думал, доедать мне яблочные дольки или тебе оставить. Я тебе оставил. На, ешь, — и подъезжает, вытаскивая одну дольку и Арсению её протягивая. Не в руки — к лицу. — Ну-ну, ты после улицы руки не мыл, ешь с моих, — пресекает Шаст попытку перехватить дольку, тем самым только сильнее убеждая Арсения в том, что на кормёжке из рук у Антона явно стоит пунктик. Такое у них не впервой, и если раньше никто не обращал внимания, то теперь даже Шеминов отрывается от телефона и в нечитаемой эмоции вскидывает бровь, за этой картиной наблюдая. Арсений неловко перетаптывается с ноги на ногу, оглядывает гримёрку, где помимо снова зарывшегося носом в телефон Шеминова ещё негромко болтающие Оксана и Заяц, и в непоколебимые зелёные глаза смотрит растерянно. Но Шастун остаётся твёрдо стоять на своём — и настойчиво протягивает съедобную дольку ещё ближе к лицу, практически тыча ею в губы и едва со стула для осуществления этого не вставая, и Арсений, оскорблённый и обиженный, но всё же чуточку тронутый и множечко — влюблённый, обхватывает яблоко зубами и, скрывая улыбку за пережёвыванием, делает вид, будто не он сейчас принимал участие в этой нелепой сценке: раздевается, разувается, Стасу что-то кидает и на Антона, собой довольного, никакого внимания не обращает. С его стола только забирает пакетик с яблочными дольками из Мака, внезапно оказавшимися вкусными, и на свободный диван свою задницу усаживает. На нём — тельняшка, одноразовые отельные тапочки на босую ногу и кое-как уложенные капюшоном волосы, небрежно торчащие во все стороны. На Антоне — футболка, в которой он, Арсений, как-то сидел в жюри в одном из прошлых сезонов команд, если ему не изменяет память, аккуратно подстриженная щетина и красивые волны на голове, которые, право, внезапно хочется попортить, запустив туда пальцы. А ещё — на Антоне — или, скорее, в Антоне — горящее желание быть ближе, заботиться и оберегать. Из рук снова пропадает пакетик, а на вопросительно-хмурый взгляд Шастун отвечает: — Ты руки не мыл! — и это даже не отговорка, не дешёвое оправдание для того, чтобы с рук покормить — не настолько они романтичны — Шастун серьёзен и твёрд. — Статистику заболеваемости видел? У нас тут вообще омикрон-вечеринка, бля. Скажи спасибо Стасу, что мы без масок сидим, а то я хотел. Арсений знает, как Антон трясётся за здоровье собственное и своих близких. Как в общественных местах — всегда в маске, даже в собственной машине иногда забывает её снять — настолько уже вошло в привычку, да и для перестраховки не помешает. Как следит за тем, чтобы руки были помыты или хотя бы протёрты антисептиком или антибактериальными салфетками. Как чуть что — бежит сдавать тест. И Арсений находит милым даже это. Сам-то он в этом плане безответственнен, иногда ленится даже маску на нос натянуть, не говоря уже о том, чтобы чуть ли не на постоянной основе её носить и раз в полчаса обеззараживать ладони, а Антон — работает за двоих. И пусть в ситуации с омикроном в этом особо нет смысла — слишком велика вероятность заразиться, помой ты руки хоть триста раз, — но забота — высшее проявление любви, и в Арсеньевом мире всё будет хорошо ровно до тех пор, пока Шастун пихает ему в лицо тюбик антисептика и собственноручно надевает маску, прежде чем из машины куда-то выйти. — Тогда корми меня сам! — А ты опять не завтракал? — Я кофе пил. — На одном кофе живёт человек, — Шаст вздыхает и на Стаса переводит взгляд — тот вздыхает, потому что его все заебали, и ретируется к выходу из гримёрки, по пути прихватив со стола чизбургер. От чизбургера Арсений бы тоже не отказался, и до чего же это удивительно, если так рассудить. Он на одном кофе по одиноким утрам и правда живёт, бывает, добавляет в свой рацион жвачку и сигарету — но не больше, а с Антоном — готов позавтракать даже Маком. Жирным, калорийным, вредным и химозным. И не то чтобы Арс до пизды ЗОЖник, на ПП и прочее, что к нему не применимо ни под каким углом, но Макдональдс по утрам — что-то на языке отчаянных и бесстрашных. Антон в плотно закрытые губы пихает яблочную дольку. Арсений — запоздало раскрывает рот и вместе с долькой прихватывает чужие пальцы, но только губами — зубы заняты яблоком. В ответ на маленькую пакость — смущённая улыбка. Словно не ему Арсений пальцы грязно сосал, причмокивая и щёки пошло втягивая, и не он этими пальцами ему рот затыкал, чтобы несдерживаемые звуки не ушли за пределы очередной гримёрки. — Там ещё картошка осталась, — сообщает Шастун, кидая взгляд на стол. — Будешь? — кивает туда же. — Правда она остыла и превратилась в солёную бумагу, но я могу сбегать и подогреть, тут где-то вроде была микроволновка. Её это не спасёт, конечно, но холодная совсем блевотная. Арсений смотрит на него — смотрит, влюбляется и молча благодарит, хрустит яблоком, моргает через раз. Протискивается рукой к чужой руке, держащей пакетик, опускает на диванчик и запястье в жесте нежности и успокоения сжимает, пальцами, как пёрышком, гладит кожу, выступающие косточки и паутинки сине-фиолетовых вен. — А есть вариант с сырным супчиком из «Лавки»? — кладёт голову на плечо и закрывает глаза. — Вариант с сырным супчиком идёт по умолчанию, его необязательно каждый раз называть, — говорит, щекой прижимаясь к вихрастой тёмной макушке. — Тебе две порции, как обычно? Арсений этому «как обычно» улыбается. Помнит же, что предлагаемых «Лавкой» 300 грамм для насыщения ему никогда не хватает, помнит и напоминает, что — помнит, информацию в своей памяти хранит и за ненадобностью не выбрасывает, потому что даже такая мелочь кажется чем-то важным, о чём всегда нужно помнить и по возможности говорить, чтобы в значимости своей и своих слов Арсений не усомнился. — Угу… — кивает; ёрзает головой на плече, виском проезжаясь по выступающей на нём косточке, и глаза по-прежнему держит закрытыми, — и американо. — Там в соседней гримёрке кофемашина стоит. Теперь очередь Антона ёрзать — он достаёт из кармана телефон и, вероятно, тапает на иконку доставки, чтобы время зря не терять и супчиком подкрепиться вот уже минут так через тридцать. — Ты же знаешь, я с этими роботами не дружу. А в «Лавке» кофе неплохой. Где-то над макушкой сопяще усмехаются. — Хорошо, Арс. Собственное имя, произнесённое мягким и родным Антоновым тоном, приятным теплом отзывается где-то чуть ниже солнечного сплетения. Арсения всегда приятно передёргивает, когда Шастун внезапно обращается к нему по имени, зовёт или просто вставляет имя в диалоге. Без разницы, краткая его форма или полная, да даже если то будет несчастный «Сеня» — ему хорошо. Тепло. До скулежа приятно. У Антона же даже тон, когда обращается он под камерами, меняется — с обычного, нейтрального, «сценического» — на вкрадчивый, вдумчивый и мягкий, своим теплом обволакивающий. Арсений это каждый такой раз замечает. Улыбается и выдыхает, потому что — любит. Любит сам и любимым остаётся. — Курьер Артём скоро будет у вас, — негромко говорит Антон. Он разжимает пальцы, пакетик с яблочными дольками оставляя на диване, обтирает ладонь об обивку и Арсения за руку берёт, складывая пальцы в крепкий замочек и щекой теснее прижимаясь к макушке. Арсений едва не мурчит. — Как. Зовут. Сына? — с паузами, как в тех самых «Шокерах», с улыбкой вспоминает Арсений, сверху снова слыша сопящую усмешку. Он поднимает голову, смотрит в расслабленное Шастуновское лицо и — не сдержавшись — в ласковом поцелуе приникает к губам. Без языков и слюней — просто тычется, как котёнок, от ощущаемого тепла чужих губ плывёт и зажмуривается, когда Антон прихватывает его нижнюю и кончиком языка её касается. — У тебя губы кислые, — сообщает Антон, отрываясь, и стукается своим носом — об Арсов, в улыбке морщась. Арсений облизывается. И правда — кислые. Отдают яблоком и немножко — сладко морозящей мятной жвачкой. — Ну хоть не рожа. — Рожа тоже была, — Шаст сползает по дивану вниз, головой — припадает к спинке, к Арсу лицом поворачивается. — Но потом ты поел, и кислыми стали только губы. Спросить бы: «И что же, ты теперь не будешь меня целовать?», но Арсений закатывает глаза и, скатившись по дивану примерно на уровень Шастуна, ложится обратно ему на плечо, свободную руку укладывая на грудь. Там сердце — тук-тук, и Арсений всем сердцем его слушать — ощущать, сквозь кожу и кости касаться — любит. Хочет — и ему позволяют, закрывая глаза на всю нелепость и чудаковатость, на то, что с такой страстью обычно слушают, как ребёнок пинается в животе, но никак не сердце — бьётся. К его нюансам Антон давно привык, но это не мешает ему из раза в раз удивляться, одурело таращиться и одаривать ненавязчивыми комплиментами из разряда «У него свой мир — и он мне нравится», «В стиле Арса» и «А я-то думал: откуда ты такой, конечно…». Вот и сейчас он замирает и смотрит на уложенную на собственную грудь ладонь. Арс его взгляда не видит, не может знать наверняка, какая там эмоция, но он редко когда в своих мыслях касаемо этого ошибается, и сейчас — Антон ему поражается, но снова и снова влюбляется. — Ну, насчитал, сколько ударов в минуту? — вопросом разрезает тишину. — Тс-с, оно мне азбукой Морзе что-то сказать пытается. Пока не пойму — что. — Что ты абсолютный дурак, очевидно, — хмыкает, своей ладонью накрывает Арсову, плотнее прижимая к груди. — И что ты мне такой сильно нравишься. — А другой? — поднимает голову с плеча, ладонь — оставляет всё там же. — Нравлюсь? — вылупляет наивные глаза, не до конца веря, что ответ на этот вопрос всегда один — «да». — Любой, Арс. Даже душный. Чмок — в кем-то откушенный нос. Обмениваются улыбками и снова возвращаются в исходные свои положения: Арс — щекой припадает к плечу, Антон — к макушке, а пальцы сжимаются крепче, чтобы своё намерение держать, не отпуская, показать. Через полчаса, за которые ладони успевают вспотеть триста раз и столько же вытереться о диван и одежду, на Арсовой щеке — появляется след от Антоновой футболки, немного затекает шея и спина у обоих, а сердце азбукой Морзе настукивает простенькие, но искренние «Мне так хорошо с тобой», они таки садятся за стол и разогретый в микроволновке сырный суп за десять минут уминают. Арсения не тошнит, даже близко не накрывает его ощущение, что прикоснись он к еде — и начнёт мутить, как бывает по утрам, когда Антона рядом нет. Он съедает свою порцию даже быстрее — проглатывает, забывая даже жевать, словно три дня питался водой и воздухом, и ничего, кроме приятного чувства насыщения физического и по большей степени эмоционального, не ощущает. Антон на него косится, о чём-то думает и одобряюще кивает. Откуда растут ноги, Арсений догадался. В причинах, почему в один день — голодает и на одном кофе живёт до обеда, а в другой — завтракает супом в десять утра, вроде бы даже разобрался. Признал ли и принял — вопрос. Но главное — разобрался и во что-то более-менее для себя понятное оформил. Остаётся только сформулировать и Антону донести, но, во-первых, на язык пока такие откровения не ложатся, а во-вторых, живёт же он как-то без этой информации — и проживёт дальше. Сытые и довольные, они полуваляются вплоть до начала съёмок — отлипают друг от друга, когда приходят Шастуна в несколько рук гримировать, переодевать и укладывать. Арсений охраняет хаотично разложенные по столу цацки и хрустит остатками яблочных долек, в отражение в зеркале и в широкую спину иногда поглядывает, пока Антон залипает в телефон и мемчики в личку Арсению скидывает. Они часто проводят в гримёрке время, перед съёмками неизменно находятся где-то поблизости, поддерживают одним присутствием и дают друг другу понять, что — не одни, всегда можно переживания на двоих разделить и вместе подумать, как с ними справиться. Это уже привычка. Маленькая традиция. И даже когда по городам, делам и людям разбросаны — как минимум перепиской стараются это необходимое «рядом» показать и сквозь километры помочь ощутить. «Рядом» даже не как парень и парень, люди, в романтическом плане друг другу не безразличные, за плечами имеющие нехилый такой сексуальный опыт и за годы, проведённые бок о бок, не раз оказавшиеся в одной постели — и не чтобы невинно поспать. «Рядом» — просто как люди. Как близкие и родные, для кого пососаться и потрахаться — второстепенное, а в целомудренных, без грамма сексуального подтекста объятиях, простеньких словах поддержки — обычное и чудовищно банальное, но волшебным образом срабатывающее «Всё будет хорошо» — и взглядах, ненавязчивых прикосновениях к запястьям и плечам — во всём этом, в единственном, видят смысл. Арсению это «рядом» важно и нужно не меньше, чем Шастуну. А то и больше. Он раньше это отрицал, доказывал миру и себе свою независимость, самостоятельным был — до пизды, не надеялся ни на кого, кроме себя, и помощи не то что не просил — не принимал, даже когда предлагали. Сейчас — полегче; сейчас он стал к себе добрее и лояльнее, понял, что иногда и пожалеть себя можно, позволить выдохнуть и опереться на чужое плечо, если то ему подставляют. Сейчас он на столе, где всего — косметики, пакетов из «Мака» и прочего мусора — вперемешку, находит морковные палочки, отползает в нагретый уголок и по-заячьи хрумкает, на себе ловя добрые — не без задумчивости, граничащей с озарением, — Шастуновские взгляды и слабую — одними только уголками — улыбку.

***

— Я заказал тебе сырный суп. Шесть утра — песок в глазах, боль в голове, чувство, будто всю ночь пиздили палками — в теле, сухость во рту, как после знатной попойки, и помятое лицо. Арсений натягивает одеяло по самый нос, ослабленной после сна рукой, чуть подрагивающей, крепче сжимает телефон, чтобы не уронить его на лицо, тем самым сделав его ещё и побитым, и вскидывает её вверх, чтобы в кадре выглядеть более-менее сносно. Не то чтобы это помогает, но. Арсению, постоянно о своей внешности волнующемуся, так спокойнее. На экране — по-утреннему хмурое, сморщенное лицо Шастуна, обросшее щетиной, в его губах — сигарета, а на голове — капюшон. Арс промаргивается, чтобы картинка сделалась чётче и спросонья не расплывалась — и хмурится тоже. — Бля, Шаст, ну шесть утра, — хрипит Арсений, тут же горло прочищая. — Какой суп? Куда заказал? Когда? — А хули ты… в Питере своём, — затягивается и в воздух дым выдыхает, — не ешь опять нихера. В холодильнике у тебя как обычно мыши вешаются на собственных хвостах, а сам ты на кофе живёшь и шарахаешься по всяким рестикам, где одни салаты низкокалорийные жрешь, — снова на экране — клубок дыма; затяжка, красные, сухие и потрескавшиеся на морозе губы обхватывают белый фильтр, и это красиво. — А у тебя пробы, съёмки, встречи, фотосеты — на это нужны силы, а еда — главный источник. А тебе ещё в кратчайшие сроки уложиться нужно, ты же, блять, шиложопый, так всё подстраиваешь, чтобы за выходные всё успеть и вернуться в Москву, и я это всё ценю, ты не подумай, просто… Он тушит сигарету, вероятно, о ближайшую мусорку, спиной прикладывается к знакомой стене здания их офиса и перестаёт трясти телефоном. Всматривается в экран, щурится от по-зимнему яркого солнца и вздыхает о чём-то своём, с Арсением связанном, но о чём именно — догадаться, конечно, можно, но думать с утра оказывается сложнее, чем предполагалась изначально. — Просто курьер будет через пару минут. Я там ещё чего-то покидал по мелочи, от нехер делать пожевать тебе, не забудь разобрать пакеты, — снимает капюшон, заходя под козырёк. — И поесть… тоже не забудь. Соображать трудно. Слова складывать в адекватное предложение, а мысли — в кучу, трудно тоже. У Арсения открыт только один глаз — другой накрыт краешком одеяла и слипся, как под клеем, а мозг решительно не хочет просыпаться и информацию переваривать и принимать. Но смысл — запоздало, но всё же — до него доходит, и улыбка долго себя ждать не заставляет. Он улыбается лениво и почти незаметно, но взгляд заметно смягчается, а брови перестают так хмуриться, и Арс надеется, что человеку по ту сторону экрана его перемены в настроении видны. Антон же заботится. Переживает и всё, что в его силах, делает, чтобы Арсений просто поел. — А я точно не сплю? На экране — улыбка и невысказанное «дурак». — Точно, Арс, точно, — телефон снова трясётся, портя качество картинки и лицо Шастуна — соответственно, но даже в пикселях он — красивый. — Можешь уже вставать и готовиться встречать своего кормильца, а я вот в офис зашёл — мы сегодня «Контакты» снимаем. До связи тогда? Меня щас заберут. — Шаст, — неожиданно резко, в порыве, и даже одеяло с лица сползает. — Подожди. — М-м? — поправляет растрёпанную после улицы чёлку и серьёзным взглядом в экран всматривается. Арсений садится на постели, свешивает ноги и всё ещё непослушными пальцами тоже поправляет чёлку, на Шаста насмотревшись. — Я понимаю, ты занят, весь в съёмках и проектах, и я не могу и не хочу тебя отвлекать и дёргать по пустякам, но… — мнётся, вместо экрана — смотрит на голую свою коленку, заранее боясь услышать «нет». — Поговоришь со мной, пока я буду завтракать? Антон, до того напряжённый и серьёзный, в улыбке выдыхает. — Ебать у тебя лицо скукорыжилось, я думал, ты щас расстаться предложишь! — объясняет он свою реакцию, нервно посмеиваясь. — Давай я дойду до офиса, разденусь, со Стасом перетру, и созвонимся минут через десять-пятнадцать? А ты пока встанешь нормально, умоешься и пакеты разберёшь. Хорошо? Лицо — заспанное, Арсению сложно показывать эмоции, потому что утренняя лень берёт своё, но улыбка у него настолько живая и искренняя, хоть и с тенью усталости, что не поверить в неё — невозможно. Арс врать и притворяться не пытается, Антон — верит заранее, даже если бы да, и в этот раз его наивная, безусловная вера оказывается права. — Хорошо. — Супер! Целую тебя. Шаст вытягивает губы уточкой, чмокает воздух перед собой и — отключается, оставляя Арсения, недавно проснувшегося, но уже улыбкой на всю квартиру светящего, смотреть на погасший экран мобильника. Так у них не всегда. Реже, чем хотелось бы. Антон часто в делах, разъездах по Москве, в такси и офисе, в людях и перед десятками камер. Арсений, когда возвращается — правильнее теперь говорить просто «уезжает», потому что возвращаются туда, где дом, а дом — в Москве. Потом — Омск. И третье, но, признаться, всё же почётное и не менее любимое, чем первые два, место — Петербург. Он тоже на месте не сидит: в фотосессиях, кастингах, на съёмочных площадках, театрах, ведь питерские театры — нечто особенное, исключительное, оригинал среди подделок, и в кафе с давними друзьями, иногда — родственниками и собственным ребёнком. У них нет времени скучать друг по другу. Дни разлуки летят едва ли не быстрее минут, они просыпаются, уходят из домов и утопают в делах, чтобы к ночи вернуться обратно и лечь спать, а утром — снова. По кругу. Пока Арсений, заебавшись, не прыгнет на сапсан, а Антон — не приедет на вокзал его встречать. Вокзальные объятия, пусть и не такие, как в фильмах — без слёз и падений на пассажирскую платформу, без ромашковых букетов и радостных возгласов на весь вокзал. Но не менее значимые. В тесном — относительно их роста и габаритов — салоне Шастуновского Тахо, да, там не развернёшься и даже телом в тело не вожмешься так, как хочется, по времени — не больше минуты, потому что скрюченные конечности и тела быстро начинают затекать из-за неудобного положения, но Арсений такие моменты любовно собирает в шкатулку и куда-то, где сердце, прячет. Ценит и любит. Антон, наверное, тоже. Сейчас он в Питере уже третий день. Скучает? После звонка — да. Безумно. Хоть срывайся и первым же рейсом лети. Скучал ли до этого? На подсознательном — тоже, вероятно, да, но в извечной беготне, в возвращениях в полупустые стены уже не такого родного — голого, разграбленного, наполовину сбежавшего в Москву — дома, в своей усталости и насыщенности на события вечеров он на своё скучание не обращал внимания. Намеренно или не очень нагружал себя различного рода делами, носился по городу, приседая только в такси и кафешках на важных встречах, и об Антоне думал только тогда, когда о нём случайно заходила речь или в инстаграме его лицо вылетало. Или в редких, до смешного коротеньких переписках, где интервал между ответами — не минуты, а часы и, бывало, даже дни. С обеих сторон. Помимо супчика курьер притаскивает всякие печеньки, паштеты, десяток яиц, колбасные нарезки, сыры, хлеб и даже молоко, будто Антон знал, что ни того, ни другого, ни даже третьего в его холодильнике и правда нет. Хотя великим умом тут быть не нужно, чтобы догадаться — Арсений дома-то бывает раз в двое суток, обедает и ужинает — в кафе и ресторанах, максимум — заказывает доставку, когда желудок в трубочку сворачивается или просто хочется чем-то занять рот, и Антон об этом знает. Но эта забота во всём, его внимательность и тот факт, что между делами, вероятно, по пути на очередные съёмки или утром, ещё лёжа в кровати, он вместо привычных залипаний в соцсети решил набить корзину в «Лавке» не для себя даже — для Арсения, заранее зная, что на еду его холодильник не богат, — ужасно трогательно и до глупой улыбки приятно. Пусть половина стухнет, потому что в Москву везти с собой пакет еды — нецелесообразно совершенно, пусть в себя запихнуть Арс сможет — дай бог — одну четвертую всего того, что ему заказали и привезли, пусть еда — не на первом месте в списке его ежедневных нужд и потребности в ней, особенно утром, особенно одиноким и питерским, как таковой и нет. Ему всё равно приятно, и настроение поднимается, как температура на улице с каждым новым днём. Весна приближается — и на душе у Арсения тоже набухают почки, вылупляются лепесточки и птички поют. Антон действительно ему перезванивает. — Ты что, ещё даже не разогрел? — вместо приветствия, за спиной — им же закрывается дверь, и в тишине комнаты на фоне слышны его шаги и визг дивана, когда Шастун на него усаживается. — Я не думал, что ты правда перезвонишь, — и только после того, как озвучивается эта мысль, Арсений понимает, насколько жалко звучит. — Тебе я всегда перезваниваю, Арс, и ты должен это помнить и знать, — в голосе — не усталость даже и не заёбанность тем, что в сотый раз нужно объяснениями его тревожный мозг успокаивать; в голосе — мягкость и доброта. — Давай пулей до микроволновки и обратно ко мне, и чтоб хлебушек взял! Можешь ещё паштетом его намазать, чтоб ваще по красоте, по вкусу. — Чтоб не по вкусу вкусно, а по сути вкусно? — Совершенно верно, но по вкусу тоже должно быть вкусно. Подсы — в уши, телефон Арсений подпирает сахарницей, когда возвращается на кухню, и кадр выстраивает так, чтобы Антон его видел. На нём — одни привычно приспущенные чуть ли не до ягодиц домашние штаны, и дома, на самом деле, не так шпарят батареи, чтобы полуголым щеголять, но Антону он таким особенно нравится — и своей привлекательностью нагло пользуется, но никогда в этом ему не признается. — Ты у меня в ухе, так что не ори сильно, — предупреждает, спиной к Шастуну поворачиваясь и дверцу холодильника открывая, мельком кинув взгляд на закрепленный магнитом полароидный снимок, где они с Антоном счастливы. В ухо — шёпотом: — Арс. — Ау? — вопросительно выгибает бровь, в профиль поворачиваясь обратно к телефону и сощуриваясь, чтобы фигуру на экранчике увидеть. — Ты прекрасен. Прячется в холодильнике и нарочито долго ищет контейнер с супом, хотя тот — на полочке прямо перед лицом. — Это была проверка связи и просто факт, — вдогонку сообщает Шаст и, судя по звуку, зевает. — Не отвлекайся. Как тут не отвлекаться, когда — как обычно внезапно и из-за угла, когда этого совсем не ждёшь и не подозреваешь, что в одну минуту — живёшь и бытовыми делами занимаешься, а в другую — становишься для кого-то — для родного и важного — прекрасным. Как не улыбаться абсолютно по-дурацки, словно вообще впервые подобное в свой адрес услышал, хотя тебе — без пары месяцев 39. И ещё тысячи «как», в которых и кроется весь Шастун — внезапный, нежданный, в нежностях непредсказуемый. Но открытый и до того искренний и откровенный, что иногда и не веришь, что всё это — вовсе не прекрасный сон. А не менее прекрасная реальность. — Я, кстати, завтра на сапсан, — невзначай вбрасывает Арсений, правым краешком губ улыбаясь тому, как чем-то чавкает в ухе Шастун. — Утром. В восемь, кажется. — Приедешь, получается, — проглатывает, договаривая чётче: — где-то в двенадцать, да? — Да. Ты как? — Ориентировочно в час вроде в Отрадном рекламу снимаем. — Тогда я такси себе возьму, ключи у меня есть. — Не придумывай, — кусает — кажется, яблоко. — Встречу тебя, отвезу домой и поеду на съёмки. Без меня не начнут. Арсений тащит с гостиной тонкий плед, садится за стол и телефон устанавливает напротив себя. Накрывается, глубокую тарелку с двойной порцией сырного супа двигает к себе ближе, откусывает чёрный хлеб с паштетом и на Антоново «приятного» отвечает негромким «и тебе». Свежесваренным кофе из турки запивает кусок бутерброда, помогая себе его проглотить, и к ощущениям прислушивается: нормально. — Ты так смешно вытягиваешь губы, когда что-то кусаешь. — Прям ха-ха? — Прям хи-хи. Не нормально — хорошо. И суп вкусный, и бутерброд — простенький, будто и не зарабатывает он сотни тысяч в месяц, а то и в неделю, но залетает — на ура, и улыбка рисуется сама собой, и Шастов голос в ухе — приятно обволакивает слух и всего его, где-то на душе оседая трепетным ощущением того, что он взаправду важен и любим. Для него в сумасшедшем Антоновом графике всегда находится окошко, всегда у них есть время на поворковать и вот так, как сейчас, просто вместе позавтракать, хоть физически они и далеко. Душевно, эмоционально, сердцами — в миллиметрах. Оба это чувствуют и это чувство бережно хранят, не позволяя ему погаснуть. Самое главное, что далеко они — временно. Уже на следующие же сутки Арсений, из кровати сразу же прыгнувший в такси до Московского вокзала, как обычно не поевший и взявший с собой один только полупустой рюкзак, с натянутым по самый нос капюшоном скорым шагом направляется туда, где припаркован знакомый Тахо. Он знает, что его там точно ждут — и не ошибается: Антон накидывается сразу, как только задница касается мягкого кресла, и за капюшон к своему лицу притягивает, туда ныряя и губ своими — обветренными, искусанными, прокуренными, но пухлыми и чудовищно мягкими — в соскучившимся поцелуе касается. Без языков, рот не трахая и в страсть не пытаясь, но влажно и оголодавше, будто три месяца Арсения не целовал, хотя на деле — одни выходные. У Арсения теперь на языке — горький привкус сигарет, у Антона — морозная мята, сжёванная Арсением ещё в сапсане, и то, насколько это интимно, даже не осознаётся. Внутри — приятная щекотка, а снаружи — красные от февральского мороза щёки и немного — от Шастовых поцелуев, с губ на эти щёки плавно перешедших. На лоб и нос, на подбородок и скулы, и была бы его воля — целованным бы стал весь Арсений с головы до пят, но разум всё же побеждает влюблённо-соскучившийся порыв, остаточным теплом на коже оставаясь. — Такой ты ёж, — щекой прикладываясь к подголовнику, негромко, с улыбкой говорит Арсений, ладошку протягивая и густой щетины касаясь. Чешет, гладит, короткими ногтями мягко корябает. — Ты не лучше, — льнёт к руке, прикрывает веки, но сам трогать не торопится. — Потом вместе побреемся. Был бы он за километры, а разговор — в телеграме или директе, после предложения побриться неизменно последовал бы подмигивающий смайлик с высунутым языком — «😜» — но они сидят напротив, в одном салоне одного авто, и настроение у сказанного другое — не подмигивающее и даже не языковысовывающее, а осторожное, какое-то постепенное, неторопливое, без былой пылкости и вечного флирта. Семейное? Похоже. Немножко — рутинное и бытовое, и если для большинства эти слова носят негативный характер, точку невозврата в отношениях, особенно до того страстных и красным огнём пылающих, то для Арсения это не что иное, как новая ступень. Не вниз — вверх — и только. Он, может, на подсознательном уровне к этому стремился. Чтобы успокоиться и выдохнуть, не раздевать друг друга при встрече после долгой или не очень разлуки, а вот так сидеть, гладить щетинистые щёки и лениво целоваться. Возможно, это — секундное, просто такой момент, и уже через пару часов Арсению снова захочется поиграться, пофлиртовать и провокационные кружочки в канал позаписывать, но сейчас, проваливаясь в кресле чёрного Тахо, очерчивая пальцем чужую скулу и уголками губ Антону улыбаясь, ему ничего, кроме спокойствия и нежности, ощущать не хочется. — У тебя опять глаз воспалился, что ли? Понять не могу, — мягко обхватывая пальцами Арсов подбородок и подтягивая его ближе к окну, к свету, чтобы глаз рассмотреть, спрашивает Антон, хмурясь. — Болит? — Ну… неприятно, — уклончиво отвечает Арсений, наклоняясь к чужому запястью так, чтобы тихо его чмокнуть. Благодарно. За то, что встретил, и за то, что переживает и заботится. — А операция? В силе? — Да. Позавчера проходил всех врачей, анализы сдавал, теперь жду результаты, и если всё ок — на следующей неделе поеду в Питер оперироваться. — Всё будет не ок, всё будет хорошо, — успокаивает, чувствуя, как от разговора и перспективы лечь таки на операционный стол Арсений непроизвольно напрягается. Приободряюще улыбается и тянется, чтобы воспалённое веко совсем легонечко — так, что дискомфорт и не ощущается вовсе, только нежность и мимолётное тепло — поцеловать. — Всё будет хорошо, — вторит Арс, машинально за чужими губами, когда те отрываются, следуя — дёргается вперёд, летит, как пресловутый мотылёк — на свет, и глаза открывает не сразу. Только когда Антоновы руки пропадают совсем, заводят тихо мурчащий мотор и опускаются на руль. — Ты не голодный с дороги? — спрашивает, когда от вокзала отдаляются на добрый километр и встают на светофоре, делает тише музыку и на Арсения кидает серьёзный взгляд, задерживаясь. Арс смотрит тоже. — Я по горло сыт тобо-о-ой, — отвечает нараспев, фальшиво и ломко, как вилкой по тарелке, пытаясь с темы слезть и перевести всё в шутку, но Антон не отступает. — Я же серьёзно спрашиваю, — он взгляд уводит, перенося его на дорогу, где загорается зелёный и возобновляется движение, руками красиво будто бы ощупывает руль, а не просто держит, и дорожную внимательность выкручивает на максималку, становясь особенно притягательным. Арсений не может перестать пялиться. — Мы можем заехать в магаз или кафе, да хоть МакАвто — они тут вообще на каждом втором повороте, ты только скажи. — Говорю, что тебе не о чем переживать, — тон — успокаивающий, голос — негромкий, без всякого напряжения голосовых связок, а в глазах читается: «Я ценю твое волнение, но, пожалуйста, не сейчас». — Я не чувствую ни голода, ни холода, мне сейчас, честно, вообще не до еды — у меня тут поважнее кое-кто есть, с кем я не виделся целые выходные, и теперь хочу упущенное наверстать хотя бы частично. Малейшая пробка и заторможенность движения на дороге — и Антон опускает одну руку с руля, по-хозяйски укладывая ладонь Арсу на ногу. От колена — до внутренней стороны бедра, так привычно и знакомо, как по неизменной традиции, но на секунду Арсений всё равно напрягается и ноги сдвигает, чтобы ещё через секунду — расслабиться, раздвинуть их шире, чем прежде, и по сидению растечься. — А если я тоже возьму себе поесть? — То ты поешь, — чужую ладонь он смещает ближе к паху, на беглый Антонов взгляд по-лисьи улыбается, довольный своим отвлекающим манёвром, чаще всего беспроигрышным, — а я посмотрю. — Арс, даже не пытайся, — ладонь снова сдвигается выше по ноге — к бедру, чуть ближе к коленке, чем до этого. Попов фыркает. — Я не буду дрочить тебе в машине. Арсений прибавляет музыку и отворачивается к окну, показывая тем самым, что разговаривать — не то, чем он хотел бы сейчас заняться, хоть и по голосу, чуть хрипловатому, бархатному, когда Антон не напрягается и говорит не сценическим своим голосом, чётким и звонким, каждую букву проговаривая, а спокойным и расслабленным, в словах иногда путаясь, потому что лень свою речь контролировать, — по его голосу он тоже скучал. Но разговор идёт не в то русло, и это пугает и отталкивает, Арсения заставляет прятаться в тысячи своих защитных панцирей, чтобы не дай боже не расколоться и перед Антоном не обнажиться окончательно, причины своих утренних голодовок раскрыв. Они не молчат — переговариваются о неважном, обсуждают Антоновы съёмки, проекты, грядущие технички и гастроли, Арсеньевы пробы и «Мы вам перезвоним», после чего — очередное молчание, про которое Арсений говорит с улыбкой и отшучивается, но внутри — болезненно что-то сжимается, ноет и скребётся. Он пытается относиться к этому проще хотя бы внешне; внутренне — придёт со временем. Антон шутки не поддерживает и не позволяет себе даже ухмылки, хотя обычно его несложно развеселить — особенно, когда источником веселья является Арсений — там хватит одной глупой гримасы, чтобы звонкий смех расплескался по комнате. Он не поддерживает шутки, но поддерживает самого Арсения — «Ты всё равно молодец, Арс, просто, видимо, вы не словились, не случилось химии, и проблема не в тебе и не в режиссёре, никто не хуёвый, просто так бывает» — и сжимает бедро крепче. «Тебя не взяли в этот фильм, чтобы утвердить на главную роль в другом» «И помни, Арс: не если, а когда» Своими пальцами он расталкивает по сторонам чужие на собственном бедре, чтобы втиснуться и в замочек благодарно сжать. У Антона тёплые руки, тёплый взгляд и тёплая улыбка, которой он Арсения одаривает, когда их ладони соприкасаются. На душе у Арсения тоже теплеет, он хочет ответить откровенным «Я тебя люблю», но молчит, потому что знает, что Антон и так знает, и продолжает сжимать в своей ладони его ладонь. Сказать это хочется и когда Антон целует его перед тем, как выпустить из машины и уехать на съёмки, но трепетный вздох, дрожащий и стонущий, говорит за него. Смотрят на него — восторженно, неверяще, будто первый раз Арсений так на обычные поцелуи реагирует, хотя, сколько он себя в этих отношениях помнит, всегда первые после долгих и не очень разлук поцелуи вызывали в нём особенный прилив чувств и сердце запускали, как дефибриллятором. А тут — забота и волнение, поддержка его творчества и губы — всё друг на друга наложилось — и Арсений себя и свои звуки перестаёт контролировать, расплывается и по-нищенски чуть ли не скулит. — Арс, ну я так никогда не уеду, — тормозит его Антон, когда желание ощутить его губы перевешивает чашу разума с миллионом «но» и Арсений настойчиво толкается языком в чужой рот. — Я этого и добиваюсь. И лезет снова, явно разогнавшись, но его повторно останавливают и в попытке вразумить сжимают в крепкой хватке предплечье. — Не ты ли ворчал мне о том, что нужно воспитывать в себе пунктуальность, и опоздания — первый признак безответственного человека? — Я тогда прождал тебя на улице двадцать минут и всё это время хотел писить, — напоминает, руку полуобиженно из хватки вызволяя, встряхивая ею, — и вообще, на рекламные съёмки это не распространяется, это не так важно, как, например, то, что мы не сосались целые выходные. — У нас впереди целая ночь, а если сейчас ты перестанешь притворяться пиявкой, то свободным станет ещё и вечер, потому что чем раньше я приеду, тем раньше мы всё отснимем и разъедемся, и не знаю, как ты, но между «пососаться сейчас» и «пососаться вечером» я выберу второе. — Ладно, — сдаётся, соглашаясь, и касается дверной ручки, — но одними пососушками ты не отделаешься, — выходит на улицу, недовольно ёжась и от февральского мороза прячась в капюшоне. Он шлёпает по подтаявшему снегу, превратившемуся в грязевую кашу, до подъезда сразу, не оборачиваясь и на — недолгое — прощание даже не махая Антону рукой, а тот сигналит и, когда Арс всё же одаривает его своим недовольным из-за погоды взглядом, посылает воздушный поцелуй, сразу после — газуя и ошмётками грязи из-под колёс орошая близстоящий автомобиль. Арсений — улыбается. А дома, разгружая посудомойку и выметая из-под кровати грязные Шастовы носки вместе с пылью, с тумбочки убирая фантики и в шкатулку закидывая разброшенные кольца и браслеты, ворчит себе под нос и предвкушает, каких пиздов вставит Шастуну за наведенный за три дня беспорядок, но не улыбаться не может — слишком всё это по-домашнему, по-родному, и убираться Арсению за Антоном нравится, следить за уютом в их общей квартире, из говна и палок пытаться соорудить что-то съедобное, чтобы после рабочего дня он пришёл и не тратил время на доставку, а сел за стол и взял вилку в руки, протирать полки от пыли и снимать с сушилки его трусы — всё это нравится тоже, и пусть не всегда хватает сил и желания, зачастую Арс тоже чудовищно устаёт и всё, чего после работы хочет, — залечь под одеяло и уснуть на неделю, но — нравится. Кайфует. Частичку души вкладывает. А улыбка Шастуна и его поцелуи — подпитка, благодаря которой он не бросает этим заниматься, выполняя роль домохозяюшки. Он возвращается домой под ночь, и Арсений не бежит его встречать — прошли они уже этот этап отношений, когда поцелуи на пороге, а одежда летит прямо в лужи, натёкшие с подошв ботинок, но своё развалившееся и растёкшееся на кровати тело всё же обратно собирает, садится и ноги свешивает, засыпанные песком глаза потирая и гнездо на голове даже не пытаясь пригладить — чего за внешний вид переживать, если Антон видел его и только проснувшимся, и бухущим, и блюющим, и болеющим, и далее по списку? Столько вместе пережили, что показаться неряшливо растрёпанным и помятым — нестрашно. — Дарова, — без особого энтузиазма, в спальню заглядывая половиной своего тела и параллельно шурша пуховиком, чтобы снять наконец с себя это зимнее обмундирование, прибавляющее к общему весу плюс пять килограммов минимум. — Ты уже спишь? — Не, — широко зевает, кулаком прикрывая рот, — книжку читал. — И уснул на второй странице? Слова теряются в шуме всё того же пуховика, но Арсений его речь разбирает — и этой проницательности усмехается. — Не мешай мне выебываться и поддерживать образ интеллигента, — поправляет воображаемые очки. — Ох, прошу меня простить, — Антон заходит в спальню и кланяется, — сейчас принесу вам чаю в фарфоровой расписной под гжель чашке и французский круассан. В процессе — раскрывает дверцы шкафа и кучкой лежащие там вещи достаёт, ловко выбираясь из огромной толстовки и выходную футболку заменяя на домашнюю. — Я бы предпочел багет, — неосознанно залипнув на широкую голую спину и очнувшись только после того, как та скрывается за выцветшей, выстиранной тканью, говорит Арс, следом добавляя и так очевидное: — А ещё лучше — батон. — Я в тебе не сомневался, Арс. И опять — Арс. Слишком часто и слишком по-особенному. Не так, как произносят его имя все остальные — Димка, Серёга, Стас… У Антона оно получается порывисто рычащим и нежно мурчащим одновременно, с ярко выделенной интонационно «р» и смягчающей этот рык «с» — у такой «с», как у него, обычно продолжение — «олнышко», и так он тоже Арсения называл. Он не придавал значения использованию имени собеседника в диалоге раньше, не придаёт и сейчас — ему глубоко насрать, фигурирует ли его имя в чьей-то ответной реплике или нет, вставляет ли собеседник в середину предложения уточняющее «Арс» или использует его, как вводное слово или знак препинания. Но Антоново обращение цепляет каждый раз — и каждый раз по-разному. Легонько или до бабочек в животе, совсем незаметно или до широкой улыбки на ближайшие пару минут — зависит от обстоятельств и настроения, но факт — есть факт. Цепляет. И Арсения располагает к себе настолько, что даже страшно становится, как мало ему нужно, чтобы растаять и пульт управления Шастуну передать. — Арс! — уже из кухни, и не то чтобы Арсений не заметил, как спальня снова опустела, но действительно — задумался и не заметил. Он решает не орать. Не хочется напрягаться и портить спокойствие вечера, а вот Антона увидеть и, может, прижаться к нему, хочется ещё как — и на кухню он заплывает тихо, по-кошачьи, чтобы успеть на копошащегося в холодильнике Шастуна позалипать. А он домашний — в старой футболке и на честном слове держащихся штанах с вытянутыми коленями и дыркой на жопе, через которую виднеются его белые в полоску трусы. — Чиво такое? — облокачивается бёдрами на стол. — Вискас на дверце, если ты его ищешь. Антон первые секунды тупит — действительно проверяет дверцу, хмурясь и усиленно думая, к чему это, зачем и как, а потом — цокает и недовольно на Арсения зыркает. — Опять ты со своими кощ-щками. Подбирается сзади и кладёт подбородок на плечо, руками — крепко обвивает талию и в хрящик уха Антона чмокает. — Ша-аст? — Ты убрался в холодильнике, и теперь я не могу найти свой сырок, который специально спрятал! — поясняет, наконец, своё замешательство, и нервно рыться перестаёт — вместо этого кладёт одну ладонь поверх Арсовых и несильно сжимает. — О господи, сразу бы сказал. Достаёт несчастный сырок из-под завалов соусов, кетчупов и майонезов и Антону отдаёт. — Честно говоря, я надеялся, что ты его съел. Недосказанность и недообсуждённость, конечно, так и парят в воздухе прямо над их головами — и даже объятия мало помогают. Но Арсений только ближе к Антону двигается, прижимается грудью к спине и носом проводит по загривку, решая, что говорить тут нечего и незачем. — Но я рад, что ты хотя бы пообедал. — Как ты это понял? — По мусору в ведре и задвинутому стулу, — кивает в сторону обеденной зоны. — Ты редко когда просто так садишься за стол, в основном только когда ешь, а когда встаёшь, всегда прям спинкой его вжимаешь. Арсений отходит к кухонному гарнитуру, как только Шаст закрывает холодильник и принимается хрустеть упаковкой своего сырка, пытаясь его открыть, бёдрами облокачивается и руки на груди складывает, и смотрят на него с вопросом и недовольством — мол, че отпустил? Мы не обнимались целые выходные, а тут чуть что — и сразу бежать. Названный побег действительно им и был. Почему? Потому что то, насколько Шаст иногда бывает внимательным, каждую мелкую детальку замечает и записывает себе на подкорку, потом используя её, как козырь, пугает и вводит как минимум в ступор. То есть — как можно отследить то, что Арсений, выходя из-за стола, плотно задвигает обратно стул, и неужели он взаправду изучал содержимое мусорки, чтобы понять, обедал он или нет? С одной стороны, похоже на лёгкую форму сталкинга — и это ещё криповее, но с другой — это же Шаст. В нём злого умысла — ноль, и пусть это по-прежнему странно, по-прежнему Арсений не может представить, как тот копошится на кухне и проверяет, там ли стоит тарелка, и вместо того, чтобы просто прямо спросить, он в мусорку заглядывает, но… Это же Шаст. — Мог бы просто спросить… Антон в насмешке вскидывает бровь. — Ну да, ты ж всегда честно отвечаешь. Шаг — второй — третий — и Арсений поднимает голову, чтобы в лицо Шастуну посмотреть. Он стоит близко, дышит в кожу, одну руку, в которой не зажат сырок, выставляет сбоку, а Арсений затылком вжимается в нависной шкафчик позади — и вовсе не как загнанный в угол зверёк, боязливый и от страха трясущийся. Нет. Он расслаблен и плавен, как кошка, и смотрит — с ожиданием и вызовом, игривыми глазами спрашивая: а дальше что? Антон откусывает сырок, но не глотает и даже не жуёт — держит в зубах и ещё ближе к лицу придвигается, намекающе стреляя глазами куда-то вниз. Арсений не дурак — понимает, но понимает ещё и то, насколько дурак Шастун, что такую ерунду выдумал и захотел осуществить. Что это? Попытка в сексуальность? Или изощрённый способ накормить? У Арсения нет проблем с питанием как таковых — он спокойно обедает и ужинает, в течение дня тащит в рот всякие булочки, печеньки и конфетки, не живёт по правилу «после 18:00 — ни-ни» и на диетах, чтобы сбросить лишнее, не сидит. Просто не завтракает. Не любит, не хочет, не идёт у него — после еды чувствует себя хуже, чем до, и в процессе давится, а не получает кайф. Свою половину сырка он откусывает. Губы пачкаются в шоколаде, от приторности першит в горле и моментально хочется пить, но Шастун выставляет и вторую руку, не оставляя Арсению и шанса выбраться из этой ловушки, и не то чтобы он сильно против. — Прожевал? — спрашивает; пальцами, чуть холодными, ныряет под футболку и выпирающих рёбер касается. Арсений молча кивает. Вздрагивает, задирает голову и теснее прижимается к шкафчику затылком. Губы — сладкие, со вкусом глазури и сгущёнки, целуют неторопливо, пробуя и прощупывая, чтобы через полминуты подключить и язык тоже. Это, конечно, необычно — целоваться сразу после чего-то сладкого, когда губы будто бы шоколадные и сахарные в буквальном смысле, а не переносном, как в порыве чувств так любят сравнивать, но Арсений ощущает, как шоколадными усами засыхают над верхней губой слюни, представляет, как тупо это выглядит со стороны, и не забавляться не может. Не улыбаться — не может тоже. — Не, Шаст, пажжи, — отстраняет от себя, невесомо укладывая руку на грудь. — Я наелся. Давай попьём и после продолжим? — Согласен, хуйня получилась. Думал будет поромантичнее. Пьют — не отходя друг от друга практически ни на сантиметр, так и продолжают вжиматься, только головы отводят в стороны, чтобы локтём по носу не заехать, молчат на грани неловкости и переглядываются, ощущая, как угольки внутри медленно разгораются слабым, уставшим за день огоньком. Антон усаживает его на столешницу сразу, стоит Арсению сделать последний глоток и отставить бокал подальше, и теперь голову нужно поднимать ему, тогда как Арсению — чуть нагибаться. В результате смены положения штаны слегка сползают и оголяют поясницу — Антон этим пользуется и ямочки массирует пальцами, задирает футболку на спине и по коже разбрасывает мурашки. Губы — на губы, как пазл, и поцелуй по-прежнему сладкий и с привкусом глазури, но теперь Арсений втягивается — и былая весёлость пропадает, на своё место пуская тысячи маленьких демонят, рожками своими пускающих щекотку где-то под кожей и в огонь подкидывающих дрова. Чужие пальцы — теперь уже тёплые — на рёбрах и костлявых боках, за бёдра Арсения подтягивают ближе, пока он — обвивает руками шею и в слюнявом поцелуе растворяется, трепетно в Шастовы губы выдыхая, когда тот мокрыми губами спускается к подбородку, линии челюсти — и до чувствительной шеи. Щетина царапает кожу. Арсений зажмуривается, запрокидывает голову и затылком елозит по гладкой дверце шкафчика, улыбается и шумно выдыхает, когда сначала — горячий язык размашисто лижет, а потом — колючие волоски проезжаются по чувствительным местам. Он не знает, чему он улыбается — из него это рвётся непроизвольно, как альтернатива одобряющим стонам, но Антон и не спрашивает никогда — его такая реакция устраивает; он с сомкнутых губ улыбку сцеловывает, губами собирает ямочки, чтобы проникнуть в рот языком и губы — каждую поочерёдно — обласкать, залюбить и зацеловать. Он снимает с Арсеньевых ног тапочки, сбрасывает их на пол, а пальцами — пробегается по грубоватой коже ступней. Арсений — дёргается и в губы, его целуемые, фыркает и мычит, а Антон, собака такая, замечает и этим пользуется, ещё раз щекоткой проходясь по пяткам. — Ну блин, ну Ша-аст! Отрывается и оскорблённым котёнком хмурится, но румянец на щеках и поплывший взгляд нисколько суровости не прибавляют, а наоборот — отбрасывают её в минус. — Ну блин, ну Арс, — говорит прямо в рот, передразнивая, даже несмотря на попытки Арсения отстраниться и в бесстыжие глаза посмотреть, и чмокает в плотно сжатые губы, параллельно — поднимая чужую ногу так, чтобы стопа оказалась на уровне собственного лица, но — кое-что он не учёл. — Да Шаст! — снова в восклицании — недовольство. — Ты жёстко переоцениваешь мою растяжку, — и ногу обратно опускает, на Шаста хмуро смотря за эти его ненужные выкрутасы. Антон хмыкает и втягивает его в поцелуй снова, сгибает в колене и вторую Арсову ногу и чуть замёрзшие от неотапливаемого пола ступни сжимает в руках. Обнимает пальцами. С тем количеством мягкости и нежности, трепетности и любовности, сколько содержит в себе это слово. — Так лучше? В ответ Арсений задницей съезжает по столешнице и коленками сжимает чужие бёдра, а Антон, пугаясь, что тот не удержится и полетит на пол, отпускает ступни и хватается за талию, к себе плотнее прижимая. Чувствует, как пытается отстраниться и назвать дураком, поворчать и поругаться, но Арсений его знает — выучил уже, за столько-то лет, и знает, что отходит Антон быстро, а если ещё и губами его занять и отвлечь, то время сократится до жалких секунд — и Арсений надавливает ему на шею, чтоб уж наверняка, второй рукой — той, что на спине — вжимает в себя, шире раскрывает рот, языком чужой язык поглаживая, и обхватывает крепче ногами, задницей вжимаясь в пах и шумно дыша в Антонову кожу. Снова тянет на себя, ладони — ниже ягодиц, теперь уже целенаправленно помогает съехать с кухонной тумбы и первые секунды — правда держит, но на пятую — Арсовы ноги под хриплое «Охтыжблять» вынужденно касаются пола. — Ты ж мой Геракл. — Я пытался. Посмеивается, улыбается до солнечных морщинок у глаз и от Антона не отлипает — обвивает руками шею, прикосновениями губ покрывает щетинистую щёку и подбородок, слегка на Антоне повисая, пока тот придерживает за спину и строит обиженное лицо — не оценили же его старания! — хотя глаза — тоже улыбаются, а уголки губ дёргаются в сдерживаемом смехе. Человеческой многоножкой они добираются до дивана, скидывают с него акулу из Икеи и подушки, освобождая места столько, чтобы вдвоём поместиться, и валятся: Арсений — на спину, Антон — на Арсения. Придавливает его своим весом и всем телом вжимается, зная и помня, как Арсению это ощущение скованности под тяжестью чужого тела нравится. Это, может, странно, но он правда кайфует. Ему сдавливает грудную клетку и становится трудно дышать, а о том, чтобы подвигаться и улечься удобнее, не может идти и речи, но чувство беспомощности и защищённости одновременно, словно его от всего мира спрятали, своим телом закрыли, он маленький и слабый, затрагивает какие-то особые душевные ниточки — и Арсению просто хорошо. Спокойно, но горячо, внутри до приятного щекотно, а в паху — зудит. Оба, кряхтя и путаясь, снимают футболки друг с друга и с себя — помогая и шлёпая по рукам, чтобы не мешал, и получается до ужаса комично, но пухлые губы — на веснушчатом торсе, одну Арсову ногу он закидывает себе на плечо и до области паха добирается, прикусывает кожу на выступающей тазобедренной косточке и сквозь слои штанов и трусов касается губами члена, горячо на него выдыхая и из Арсения такой же выдох, только порывистый и дрожащий, выбивая. Дальше — не заходят. Антон отползает совсем в ноги, садится чуть ли не на подлокотник дивана и Арсеньевы ноги себе на коленки кладёт. Поднимает одну к лицу — целует пятку, со второй проделывает то же, а потом — внезапно массирует правую стопу, каждый палец и между. В этом весь Антон: он играется, раззадоривает, даёт, подкармливает внутренних демонят и спускает их с цепей, горит сам и собой Арсения поджигает, а потом — абсолютно в рандомный момент — может, как сейчас, обхватить пальцами ногу и взяться за массаж, словно не он минутой ранее бёдрами потирался о бёдра и сквозь одежду целовал твёрдый член. Арсений даже ничего ему не говорит. Он откидывает голову и зажмуривается, когда Антон надавливает на очередную чувствительную точку, непроизвольно дёргается и пыхтит сквозь плотно сомкнутые зубы, моментами вздыхая прямо в голос — на высокой ноте и совершенно искренне. Этого Антон всегда и добивается. Ему звуки нравятся до сумасшествия, и иногда только их достаточно, чтобы его завести и голос разума на ближайшие минут десять заглушить. Он ими питается, дышит, чуть ли не живёт в моменте, а Арсений даёт, сколько и как может. Иногда, правда, переживает, что искусство стонать — не его конёк, и в порно его вряд ли с такими голосовыми навыками возьмут сниматься, но Антон не раз ему говорил: ему важно не то, как он стонет, а то, что он в принципе не молчит. Себя не сдерживает. Пыхтит, сопит, фырчит и прочее — Антону этого хватает вполне. А Арсению и не жалко. Протягивает руку — Антон к ней льнёт и щекой прижимается, переставая массировать ступни, Арсений его чешет и за шею притягивает к лицу, вовлекая в новый поцелуй, и ощущение чужой голой кожи на собственной — непередаваемо и абсолютно крышесносяще. Антон тёплый, большой и тяжёлый. У него бледная спина и грудь, и то и то — в крапинку, и если у Арсения больше веснушки, покрывающие бо́льшую часть его тела, то Антоновы родинки, в аккуратной хаотичности разбросанные, ощущаются под пальцами маленькими звёздочками. Их можно собрать языком и губами сцеловать. Настоящая шоколадная крошка. Гладит, касается по обыкновению невесомо и осторожно, будто бы боясь случайно не рассчитать силу и нажать так, что по коже трещины побегут, как на фарфоровой кукле. И плевать, что это невозможно, что Антон — тридцатилетний мужик достаточно крепкого телосложения, что здоровый человек в принципе не может рассыпаться от одного неаккуратного касания. Арсению любить его тихо и невесомо, одними подушечками пальцев, без лишних нажимов и резких движений на грани с дискомфортом — нравится. Как и просто его любить. — Ты мне все губы обсосал уже, — добрым тоном ворчит Антон, сначала просто переставая отвечать, а потом — постепенно отстраняясь окончательно. Арсению требуется время, чтобы вернуться в реальность. Он свои горящие глаза на Антона вылупляет и держит раскрытым рот, становясь похожим на собачонку, до гроба преданную своему хозяину. Своего нищенства Арсений давно перестал стесняться. — Нечего было с такими губами рождаться. — Ещё я и виноват? — он обхватывает Арсовы бёдра, одну руку смещает куда-то под колено, чтобы себе на спину его ноги закинуть и жестом заставить их скрестить. — А кто? — улыбается, хватается за Антона крепче, чтобы не оторваться от него, пока тот его крутит-вертит, точно куклу. — Ты меня такой размазнёй сделал, — ладони кладёт на колючие щёки, большим пальцем одной руки — трогает нижнюю губу, распухшую и раскрасневшуюся от поцелуев. — И губы твои… блядушные… Губы — те самые, как он их обозвал, блядушные — целуют снова. На этот раз неторопливо, просто касаясь, даже в рот языком не пытаясь залезть. Пальцы Арсений запускает в волосы на затылке — они короткие, но даже там умудряются виться, и это красиво; гладкостриженными ногтями чешет кожу и самозабвенно перебирает прядки, представляя, как красиво тонут в них собственные пальцы, ноги вокруг талии смыкаются крепче — он Антона в себя вжимает, неосознанно желая слиться с ним воедино — так банально и ванильно, но как есть. Антон ощупывает его бока — это щекотно; проводит по рёбрам — это щекотно тоже; одну руку перемещает на ягодицу — не щекотно, но Арсений всё равно дёргается, зажимаясь и чужую талию стискивая сильнее, когда бёдрами Антон толкается вперёд и по стояку своим проезжается. Ладошкой — мягко поглаживает коленку, и он всегда так делает, когда Арсений чересчур напрягается и дискомфортно становится уже не только ему самому, но и Антону тоже, и расслабиться — необходимо. Не сразу, только после поцелуя в ушко и тихое «Арс, выдыхай», но — всё же расслабляется. Откидывает голову на единственную оставшуюся на диване подушку и выставляет шею в немом — «Целуй». И «пока лучи не целятся в нас», и пока силы ещё есть, и пока хочется друг друга целиком и полностью — целовать, касаться, смотреть. Руками, губами, глазами — всем, чем можно, поглощать и вместе проведенными минутами наслаждаться, от вечера брать всё и больше, чтобы с утра уже сорваться на очередные съёмки, где, конечно же, можно посвятить друг другу минутку-другую, выкроить драгоценное время и хотя бы коротко обняться, закрыв потребность в тактильности, но дома — совсем же другое. По-другому ощущается и по-другому чувствуется. Дома спокойнее и любится легче. — Шаст, — перебирая кудри, поглаживая кожу, пока Антон выцеловывает его грудь, тихо зовёт и даже глаза не раскрывает. — Тебе завтра ко скольки? — Ты решил обсудить это сейчас? Лижет сосок, будто специально этого момента, когда Арсений реально о важном заикнется, ждал. Он судорожно вздыхает, но — продолжает: — Ты весь день будешь бухтеть, как тебе хуево, и хлестать энергетики литрами, а ты знаешь, как я к этому отношусь. Шастун прикусывает его подбородок. Дальше — целует плечи, ямочки на них и ниже — подмышечные складочки. Он никогда, кажется, не брезговал целовать даже такие места. Уткнуться лицом в подмышку или лизнуть не идеально чистую пятку с загрубевшей кожей — раз плюнуть и с радостью, и Арсений этого в отношении себя не понимает, не может осознать, что Антону действительно всё это нравится, но в моменте, без треклятого анализа и рефлексии, от чувств ему хочется скулить. От Антоновой самоотдачи, жажды очертить губами и облизать чуть ли не каждый сантиметрик кожи, от того, с каким запалом и неподдельным энтузиазмом он всё это делает, натурально хочется выть. Арсений не скулит и не воет — он улыбается и смотрит с такой неописуемой нежностью и безмерным количеством тепла и любви, что Антону впору было бы растечься, как шоколад на солнце. Он и растекается — носом проводит по щеке и с Арсеньевого виска слизывает испарину, снова толкается бёдрами и к губам губами липнет, стоит Арсу чуть дрожаще, чем обычно, вздохнуть. — Ещё чуть-чуть, — выпускает изо рта нижнюю Арсову губу, чтобы нормально потереться пахом о пах, — потом в душе додрочу. Язык — к языку, а губы мокро блестят. — Сними с меня штаны, — Арсений отрывается, облизывается почти демонстративно, на Антона смотрит оголодавше, желая ещё и больше, а свою просьбу объясняет тем, что: — У меня жопа спрела. Антон фыркает, как десятилетний пацан, для которого слово «жопа» — вершина комедии, и за такую — в том числе — наивность и детскую открытость Арсений его и любит. — Если завтра я не проснусь вместе с тобой по твоему будильнику, — говорит, пока Антон, явно мучаясь и не понимая, для чего были придуманы штаны, снимает их с бесконечно длинных ног, заодно подтягивая и трусы тоже, — разбуди меня, ладно? — А зачем? — Я хочу спокойное совместное утро. Антон не отвечает словами, просто кивает, но не сказать, что осознанно, и всё его внимание направлено на член, лежащий на Арсовом животе. Он перебирается к ногам снова, наклоняется, сгибаясь в три погибели, и — блядушные губы на головке смотрятся не просто красиво. К-р-а-с-и-в-о. Их нужно рисовать и фотографировать, чтобы оставить в вечности, и рассматривать тысячи и миллионы часов и лет — каждую складку и трещинку, их блеск и припухлость. И даже этого не хватит, чтобы вдоволь налюбоваться. Арсению нескольких лет не хватило. Хотя видит он и ощущает их чаще, чем кто-либо ещё. Рука на затылке у них воспринимается не как жест доминирования и даже не как попытка перехватить инициативу и роль актива, а исключительно как обыкновенное желание потрогать волосы. От ситуации тоже многое зависит — спору нет — но чаще всего, когда оба не настроены ебаться, утопая в слюнях, слезах, соплях и сперме (и прочих приятных слов на «с»), пальцы, запущенные в волосы, ничего, кроме довольного мурчания не вызывают. Раньше — ещё дёргались, напрягались, заранее готовясь к тому, что в порыве страсти на член до самых гланд насадят и глотку продырявят, а сейчас — Антон даже не обращает внимания. А Арсений любовно гладит. Сгребает кудри в кучку, чуть оттягивая, легонько корябает ногтями кожу и просто трогает. Облачко, а не чёлка. — У нас из продуктов всё к завтраку есть? — вытирая губы тыльной стороной ладони от слюны и предэякулята, смотрит на Арсения Шастун, ладонью плавно ему продолжая надрачивать. Арс прочищает горло и облизывает засохшие от дыхания через рот губы. — Ну, яиц осталось на одну порцию, а так для бутербродов всё есть. — О, пушка, — с Арсового лица переводит взгляд на его же член, чтобы каплю естественной смазки аккуратно размазать по головке. — У меня яйца на ужин, у тебя — на завтрак. Всё честно. Смеяться ему или плакать, Арс так и не решает, поэтому — осуждающе на Антона смотрит и кидает взгляд на член, голову обратно на подушку удобно откидывая и расслабленно прикрывая веки. Антон сосёт… наверное, лениво. Медленно. Не торопясь ни с оргазмом, ни с тем, чтобы просто закончить. Ртом его не трахает и членом свой рот не трахает тоже. Не видел в этом необходимости ни несколько лет назад, ни сейчас. Он в принципе в постели никуда и никогда не торопится — то ли хочет по максимуму насладиться и всю прелесть секса вкусить, распробовать, то ли банально лень. Он — про долгие прелюдии и нежность, а не про растраханные жопы и глубокие до хрипа и рвотного рефлекса заглоты. Он не выебывается. И себя ради чего-то там абстрактного не заставляет и не переламывает, чтобы ту самую страсть выдать. Особенно, если заниматься сексом дома. В гримёрке, закулисье, толчке — да. Там быстрый и бездушный секс у них бывал. Скорее — ебля. Когда у обоих в штанах зудит и горит, до отеля — не дотерпеть чисто физически, и друг друга хочется так, что хоть на сцене раздевайся и трахайся. А дома — иначе. Дома и Арсений ведёт себя иначе, к Антону относится иначе и иначе его хочет. Дома он перед ним жопой не крутит и в великого соблазнителя не играет, не шутит грязные шутки ниже пояса и не подмигивает неоднозначно и флиртующе, как в каждом втором кружочке в тг-канале. Дома он мягче, невиннее и ленивее, и, может, так на него повлиял Антон, ведь по характеру Арс далеко не такой, и в прошлых отношениях были и шутки, и флирт, и соседские батарейные симфонии в ответ на скрипящую кровать, но… Ему эта размеренность нравится. Он больше деталей замечает, больше успевает рассмотреть и прочувствовать, всего больше и глубже, а потому — ярко и разнопланово. Антон, наверное, во многом положительно на него повлиял, но это — отдельный и чересчур замудреный виток размышлений, на который Арс не то что неспособен — он выпадать из момента, происходящего вот сейчас, в реальности, прямо у его ног, не хочет. И в Антоновы волосы глубже зарывается пальцами. Когда он поднимает голову от паха, на его щетинистом подбородке поблёскивает слюна, и Арсения это веселит — он тянет Антона на себя и, улыбаясь и в немом смехе содрогаясь, вытирает подбородок ладонью, а сразу после — целует его губы, ощущая свой же вкус, улавливает Антонов взгляд и глазами из-под полуоткрытых ресниц просит. Шастун его понимает. Сплёвывает на руку, чтоб уж наверняка, и плавно двигает вверх-вниз по члену — до тех пор, пока Арсений, зажмуриваясь и утыкаясь красным лицом Антону в шею, не кончает себе на живот. — Теперь у меня жопа спрела. Откуда звук, Арсений не сразу понимает. Но когда его обдает холодом и становится легче дышать — пропадает вес чужого тела и само тело, соответственно, тоже, понимание, подтверждённое картиной, где Антон встаёт с дивана и поправляет свой член, тоже эрегированный, не заставляет себя долго ждать. — Давай я… — ослабевшей рукой тянется к штанине, уже готовясь дёрнуть — и её, и Шаста на себя, но ему не позволяют. — Я в душе додрочу, — по второму кругу пускает сказанное минутами ранее и за Арсовыми вещами нагибается. — Это ещё минут на десять просто, а у нас у обоих сегодня был загруженный день, так что предлагаю помыться и лечь спать. Арсений думает, думает, думает — и выдаёт: — Мда, — нарочито разочарованно, — даже письку пососать не дают в этом доме. Антон обзывает его дураком. Арсений — растягивается на диване, потягивается, как кошак, слыша, как приятно хрустят позвонки и выпрямляется спина, как грудная клетка раскрывается и легче становится дышать, как и внутри — легко-легко, чиста голова и приятна сонливость, губы горят от поцелуев и по внутренней стороне бёдер, бритым щекам и подбородку ползёт лёгкое раздражение от колючей Шастовой щетины, а на животе — медленно засыхает сперма. Перед уходом в душ Антон кидает ему пачку салфеток и плед, откидывает балконную дверь и приносит стакан воды, зная, что Арсения всегда после секса мучает жажда. Забота в каждом действии и внимательность — в этом весь Шастун, и каждый такой раз в груди сжимается сердце, в голову пуская осознание, что он — реален. Он с Арсением. Живёт с ним в одной квартире, после секса всегда приносит попить и проветривает комнату, даже если самому не особо-то и жарко. Знает, что Арсению душно, и из раза в раз эти мелочи учитывает, показывая, как они и сам Арс ему важны. — Спишь? Арсений, тоже чистый и умытый, как и Шастун, уже лежащий под одеялом в их общей кровати, интересуется тихо и вешает свой халат на дверь, оставаясь в одних трусах. — Одним глазом — да, — отвечает сонный комок одеяла, даже не шевелящийся по случаю возвращения Арсения из душа. — Пусть засыпает и второй. Залезает под одеяло так же тихо, как и заходит в комнату, и от неожиданности Шастун даже вздрагивает, но через секунду — поворачивает голову и вытягивает губы уточкой. Арсений мягко к ним прижимается своими, чмокает ещё и щёку, после — обнимает со спины. Больше ничего друг другу не говорят. Спокойной ночи желают по-разному: Арс — невесомо, тихо целует тёплые плечи, Антон — коротко сжимает его ладонь на собственной груди и придвигается ближе. Этой ночью маленькая ложка — он. Утром — поменяются. Так он думает, засыпая, а просыпается от тычков в каждую из ягодиц поочерёдно. Не членом, конечно, а лишь указательным пальцем, но судя по степени утреннего ахуя — двумя членами сразу, за ночь у Антона выросшими. — Бля, ну спасибо хоть не вилкой, — комментирует Арс, поднимая голову и заглядывая себе за спину, где продолжаются тычки, и валится обратно на подушку, ленясь перевернуться на спину. — Ты всё напутал, — тычки редеют, через пару секунд — меняются на поглаживания, и это Арсению нравится куда больше. — Вилкой я б тебе в глаз тыкал, если бы ты не согласился на второе. — У меня бы просто глаз не хватило, не согласись я на все твои предложения того самого второго, — лукаво улыбается куда-то в подушку. — Ой, не пизди, ты на второе сам напрашивался всегда. — Ошибки молодости… Антон шлёпает по правой ягодице. Такое утро, совместное, с ленивыми весёлостями и поваляшками, с глупыми разговорами, в которой смысловой нагрузки не то что нет — она в минусе, с вялыми улыбками и ненавязчивыми прикосновениями у них на вес золота. Чаще же всего оба куда-то бегут, торопятся, вверх дном переворачивают дом и друг друга расталкивают, чтобы не опоздать, едят на ходу или не едят совсем, дерутся за душ и срываются, когда нервы на пределе, ключи от квартиры потеряны, а таксист — у подъезда. По таким утрам Арсений всегда, уже сидя в такси и осознавая, что Шастуна он перед выходом не поцеловал, чудовищно скучает. Жалеет, что не ставит будильник на час раньше, не планирует свой день так, чтобы хотя бы утро провести в относительном спокойствии и нормально позавтракать, в чём он особенно нуждается и с чем у него есть определенные проблемы. О том, что по утрам он — колючий недотрожный ёж, а не ласковая кошка, которая на грудь может улечься и тарахтеньем своим мгновенно успокоить и сказать: «Хэй, планета не сойдёт с орбиты, если ты опоздаешь на десять минут; выдохни, успокойся, обними меня». О том, что никогда не хватает времени даже на то, чтобы подумать, как и где это время найти. Сейчас — не настолько, насколько мог бы — но всё же ценит. — Ещё, — низким голосом шутливо просит Арсений, в тоне не оставляя ни капли серьёзности — трахаться он пока не хочет. Антон отфыркивается. — Когда-нибудь я запомню, что порка для тебя — не наказание, а поощрение, и мир точно схлопнется, — куда-то в пустоту говорит Шастун, отягощённо вздыхая. — Иди в душ. Лежит он тут, видите ли, жопой кверху. Стас нас всех в офис созывает, так что давай, яйца в руки и погнал. — В душе дрочить только ты у нас любитель. Арсений сползает с постели сразу после того, как Шастун цокает и по-дедовски в ответ на его выпад что-то бормочет. Одомашнивать каждую совместно прожитую минутку Арсений любитель. Романтизировать всё рутинное и бытовое называть исключительно «семейным» — тоже. Смотреть на жизнь с Антоном через призму собственного восприятия, которое держится на сплошной любви — отчаянной и бездумной, и мечтательно вздыхать, просто смотря своими глазами-сердечками на Шастуна в домашней одежде. Он не может без этого. Иногда как накатит, так с концами — хоть ледяной водой из ведра себя поливай, чтобы с розовых облаков обратно в реальность вернуться и перестать ощущать пресловутых бабочек в животе. Ведь в обществе так сильно любить не принято. Особенно, если ты мужчина. Особенно, если тебе почти сорок. Особенно, если ты мужчина, влюблённый в другого мужчину. А он — любит. Так поэтично и трепетно, как никого и никогда, кажется, не любил. И сквозь льющуюся из душевой лейки воду улавливая краем уха то, как гремит на кухне посуда и играет из колонки Билли Айлиш, представляя, как Антон подтанцовывает и подпевает, крутя в воздухе кухонной лопаткой или ложкой, как он просто живёт в этой квартире, каждый день возвращается и переодевается в своё, в чём не раз ходил и Арсений тоже, прокручивая всё это в голове, ещё чугунной после сна, он осознаёт, насколько же ему всё-таки похуй на вечные «не принято», на чужие «это неправильно», на навешанные обществом запреты и стереотипы, в которых мир погряз по самые уши. Это всё пустое. Неважное. Пока они есть друг у друга — всё поправимо и решаемо, и только это важно, а не какие-то там посторонние «Всё в этом мире лечится, а это какая-то беда». Собственная фраза теперь — посторонняя, потому что того человека, озлобленного и несчастного, Арсений не знает. Он его отпустил и забыл, чтобы впустить в себя новое и прекрасное. И о своём решении ни разу ещё не пожалел. — Ар-р-рс, подожди! — слышится из-за приоткрытой двери спальни, как только Арсений к ней подходит. — Не заходи пока! Я скажу, когда можно. — Стою. Не двигаюсь. Заглянуть хочется безумно. Но Арсений не свинья — он действительно стоит и практически не двигается, ожидая заветного «можно», и к звукам и запахам прислушивается. Кажется, яичница. И кофе. Точно. Игра становится ещё интереснее, а просто стоять, когда за дверью происходит что-то непонятное, с каждой подозрительно тихой минутой всё труднее. — Можно. Рука — толкает дверь, заинтересованные глаза — ищут виновника повисшей интриги, по комнате — «Шасту-у-ун» и заливистый смех, пойманный в ладошку, которой Арсений спешит закрыть лицо, чтобы Антона ненароком не обидеть. — Ну нихуя себе, блять! — он вроде и серьёзен, а вроде и мем: — А ниче, что я, а ниче… — думает, продолжать ли, но: — Да идите вы на, — указывает аккурат себе на пах, где поверх полотенчика расположилась тарелка с яичницей, фасолью и хлебушком, — хуй. А он лежит — полностью голый и даже без носков, на заправленной второпях кровати, и только пах прикрывает кухонное полотенце, сложенное чуть ли не в три слоя, а сверху — тарелка с, вероятно, Арсовым завтраком. Это сколько мило, столько же и смешно — и не хихикать, подходя к кровати и аккуратно на неё забираясь с ногами, чтобы не опрокинуть яичницу на чистое постельное, Арсений не может. Но и в глазах у него сплошное умиление и нежность, немое «Ты серьёзно?» и громкое «Как же я тебя люблю». — Что это за порнография? — тыкая на полотенчико, спрашивает Арсений, на что Антон едва заметно, но всё же смущается. — Тарелка оказалось горячей, и я подумал, что оно не стоит того, чтобы мне потом член отрезали из-за ожога четырехсотой, блять, степени. — Тебе бы не отрезали член. — Ты есть будешь или нет? Я для чего старался? Арсений смотрит на это чудо, улыбается, берёт вилку. Прислушивается к себе и своему желудку, невольно вспоминая, как плохо ему было в Питере, когда с утра он также пожарил себе яичницу и добавил фасоль в томатном соусе, как до последнего пытался себя заставить, как выкинул по итогу всё наготовленное в мусорку и вплоть до обеда не прикасался к еде, предпочитая один кофе и воду. Без Антона нормально завтракать не получается. С Антоном — урчит живот и не тошнит, стоит ему отрезать ребром вилки небольшой кусочек яичницы и вместе с парочкой фасолинок засунуть себе в рот, заесть хлебом и запить кофе, остывающем на прикроватной тумбочке. Антон наблюдает за ним внимательно. Когда видит, что Арсений нормально принимает пищу и не пытается отказаться — выдыхает и расслабляется. — Так бы всегда, — вставляет он свой негромкий комментарий, подкладывая под голову руку, чтобы удобнее было на Арсения смотреть. — Теперь буду иметь в виду, что для того, чтоб ты позавтракал, мне нужно раздеться. Молчит, жуёт, снова делает глоток кофе и снова молчит, никак не решая, говорить или нет. — Всё куда проще, чем ты думаешь. Теперь очередь Антона молчать и что-то для себя решать. — Поясни? — решает выбрать лёгкий путь, и Арсений его даже не осуждает — ему бы тоже так научиться, а не сидеть и надумывать себе всякого. — Знаешь же такое выражение: «Кусок в горло не лезет»? — говорит, дожидается, когда Шаст кивнет. — Ну, вот это оно. Когда ты рядом есть, у меня есть и аппетит, и желание готовить, и дома оставаться, а не убегать в шесть утра и возвращаться под ночь… Ты разве не заметил, как меняется мой распорядок дня, когда мы вместе? — Заметил, конечно, просто… принял за норму, за очередные твои приколы… Арсений сидит сбоку, на матрасе, в руках — вилка и ломтик надкусанного хлеба, на нём — халат поверх одних только трусов, и прежде чем оседлать Антоновы бёдра, он его аккуратно, без лишних резких телодвижений, сбрасывает с плеч. Немножко элегантно, ими кокетливо подёргивая, но это и не столь важно — Антон такие представления видел не раз и не два, его этим не удивишь и вряд ли так уж сильно восхитишь, но когда Арсений таки оказывается сверху — тот охает и хватается за полотенце, придерживая его, и всем телом напрягается. Приколов у Арсения столько же, сколько и нюансов. Неспособность самостоятельно позавтракать — тоже своего рода прикол, если так посудить, но не то чтобы его можно отнести в категорию положительных. Он и сам понимает — не глупый и не настолько он жизнь с Антоном романтизирует — серьёзность проблемы, понимает, что нормой это не назвать и по-хорошему — не помешало бы обратиться к специалисту, пока голодные обмороки не вошли в обязательный ритуал каждого утра. И нет, он не падал ещё ни разу, да и когда желудок просыпается и требует чего-то съестного — а то всегда ближе к обеду — он по возможности не отказывает и ест столько, сколько ему требуется для насыщения. Здесь же не в боязни растолстеть дело, и процесс поглощения пищи ему нравится — особенно по вечерам, после того, как хорошо и продуктивно поработал. Просто… странная привычка? Привычка, выработанная искренним непониманием, зачем себя заставлять, если последствия всякий раз негативные, и становится плохо не только физически, но и эмоционально — особенно. А с Антоном он отвлекается. Ничто и никто его не грызёт, не настраивает Арс себя на то, что вот сейчас, окажись кусок бутерброда на его языке, неизменно станет тошно. За разговорами и переглядками, за ощущением того, что на данный момент чуть ли не самый близкий человек рядом и рядом по собственному желанию, никто его не заставил лежать голышом и придерживать тарелку с яичницей, расположившуюся на полотенце, прикрывающем член… — за всем этим он не замечает, как съедает сначала половину, а потом — и вторую тоже, как кружка кофе опустевает, а от хлеба остаются лишь крошки. И желудок полон, сыт и доволен, и Арсений расцветает, ощущая странный прилив сил и бешеное желание творить, улыбкой освещать мир и любовью своей, которой в нём — через край — с людьми делиться. — Это было восхитительно, — складывая вилку в тарелку и убирая её на тумбочку, говорит Арсений, и на Антона с хитринкой смотрит. — А когда я могу приступить к десерту? — Подожди, дай член проветрю, — убирает полотенце, ненавистно выкидывая его на пол. — Он у меня как в бане побывал. Арсений ненавязчиво накрывает его ладошкой — и правда горячее обычного. Из него рвётся смешок. Антон строит недовольно-осуждающее лицо. — Шишка задымилась, — негромко вставляет Арс и под чужое смешливое сопение укладывается на свободную часть кровати, щёку пристраивая на Антоновом плече и глазами утыкаясь в заросший подбородок. Потом — в губы. Вздыхает. Трогает нижнюю пальцем, мягко её поглаживает. Антон губами зажимает его палец, кончиком языка лижет подушечку. — Ты умничка, очень здорово придумал, — понижая голос до полушепота, хвалит он Шастуна, высвобождая свой палец и поглаживания губ заменяя на поглаживания щёк. Его растительность — отдельная слабость и сладость. — Но чисто на будущее: тебе достаточно просто сесть со мной за стол, чтобы я позавтракал. Необязательно затапливать хуевую баню и устраивать всякие нетаймори, — чешет, не обходит и подбородок — под ним, где растительность гуще всего, кайфует с того, как кайфует Шастун. — Но это было сексуально, я оценил. С подбородка — до груди, потом — ещё ниже, Арсений не отказывает себе в том, чтобы пожамкать мягкий живот, с каждым съёмочным днём становящийся всё незаметнее, и не то чтобы он грустит по этому поводу, но — Шастунье пузо абсолютно очаровательно, а жамкать его — то же самое, что жамкать игрушку-антистресс. — Ещё бы ты не оценил, — подстраиваясь под настроение, также негромко отвечает Шаст спустя десяток поглаживаний. — Такой мужик тебе яичницу пожарил, так ещё и разделся, чтоб красиво всё подать! — У меня лучший мужик, это факт, — довольно улыбается в ответ на не менее довольную Шастуновскую улыбку. — Блин, прям как у меня. Мы так похожи. — А продолжение помнишь? — Выходи за меня. Арсений смотрит на свою голую ладонь, на которой нет ни печатки, ни чего-либо другого, и мимолётно представляет, как красуется на нём обручалка. Через несколько дней на левом безымянном появится новое кольцо, для подписчиков — из ниоткуда и внезапно, непонятно, почему оно так часто появляется в кадре якобы случайно, для Арсения — тот день станет одним из лучших, вечер он будет вспоминать, любуясь блекло-красным пятнышком на груди, оставленным Антоном случайно и неосознанно, а утро следующего дня отчаянно пытаться повторить, готовя тот самый омлет, который Шаст принёс ему в постель, и чаще обычного заваривая зелёный чай с душицей. Но это потом — оно туманно и непредсказуемо, тогда как сейчас они валяются в кровати и греются под ещё холодными лучами утреннего солнца, Антон обнимает его и прижимает ближе, Арсений — закидывает ногу ему на бёдра, чтобы пах прикрыть, потому что знает, что светить причинными местами будучи невозбужденным ему не то чтобы сильно комфортно. Их ждёт в офисе Стас и ребята, впереди долгие съёмки и обсуждения, невозможность сплестись в единый комок усталости и нежности и куча ненужных лиц, с которыми оба, правда, смирились, но сейчас слишком разнежились, чтобы эти факты спокойно воспринимать. От хрупкого «сейчас» они берут всё. У Арсения губы солёные, у Антона — сладкие и травянистые, немного кислые, с привкусом не так давно выпитого чая. Они целуются и прижимаются кожей — к коже, трогают и гладят, сжимают и царапают, но не разгоняются — не время да и просто лень. С утра они редко когда занимаются сексом. В основном — нежатся и просто целуются, вяло перебирая губами и языками, и этого обоим оказывается достаточно. Арсений насыщён не физически — это сейчас посредственное. Он насыщён эмоционально — тем, что Антон рядом, тем, что никуда не бежит и позволяет себе просто лежать и целоваться, тем, что за окном февральское солнце выходит из-за морозных зимних туч и укутывает Москву своим теплом. Тем, что Антон его по-прежнему любит, а он — любит Антона. А значит, в мире всё хорошо. И целоваться можно так, будто никуда им сегодня не надо.