Саша

— Да ладно тебе, не ссы, — сказала Ксюха. — Угу, — отозвался Саша и присосался к банке с колой, пытаясь отогнать неприятные мысли. — А вдруг он реально ментов вызовет? — спросил Ярик, и Саша уныло откликнулся: — А вдруг… — Да ладно тебе, — повторила Ксюха, — ты же всё потер? Саша медленно качнул головой. Толку-то? В кино всю переписку на телефоне по первому требованию распечатывают, а потом суют подозреваемому и просят объяснить. А вдруг и с ним так будет? — Да никто тебя не посадит, — уверенно объявила Ира. — Не докажут! Она засмеялась громко и вульгарно, и Саша шикнул, выразительно глянув на дверь. Поздно. Дурацкая занавеска, собранная из нанизанных на нитки пластиковых крышечек, раздвинулась. — Здрасьте, дядь Саш, — пискнула Ксюха, становясь лет на восемь младше. — Так, молодежь, давайте прощаться. — Отчим невозмутимо просочился сквозь занавеску в комнату, глянул на Сашу, зачем-то взял с ближайшей полки книгу, полистал ее, поставил на место. — А ты, тёзка, задержись. Саша с тоской наблюдал, как друзья тащатся к выходу, перебираясь через раскиданные по полу подушки и путаясь в занавеске. Вслух с ним никто не прощался, только бросали неловкие взгляды. А вот когда проходили мимо отчима, бормотали: — До свидания, дядь Саш. Сомнений в том, что отчим всё слышал, не было, но Саша против всякой логики надеялся на чудо. На том конце квартиры захлопнулась входная дверь. Отчим наклонился, собрал с пола идиотские индийские подушки с кистями и рюшами, покидал их на Сашину кровать, застеленную индийским же пестрым одеялом. Подумать только, Саше этот дизайн еще недавно казался удачным и смелым, вроде как намек на киношные притоны с кальянами и опиумным угаром. — Рассказывай, — потребовал отчим. — Пап, — начал было Саша и состроил жалобные глаза. С мамой это всегда срабатывало. Внешность у Саши была подходящая: черты лица мягкие, няшные, как говорила Ксюха (из-за этого они и выбрали на роль обольстителя Сашу, а не Ярика или того же Енота), карие глаза огромные, брови легко делаются домиком. Сама невинность. — Рассказывай, — повторил отчим, которого не задобрило даже это обращение, на которое Саша обычно скупился. Саша вздохнул, мысленно прощаясь с жизнью, и забубнил: — Ну, там есть телка одна, кринжовая, типа селфхармится, налысо бреется и вообще, короче, страшнее атомной войны, ну, мы решили порофлить… — По-русски, Саш, — скучным голосом напомнил отчим. Саша вздохнул еще раз. — Ну, короче, телка… Ну, девушка одна. Только она на девушку не похожа совсем, почти налысо бритая и в мужском прикиде… то есть одежде. И мы решили приколо… пошутить. — Саша чувствовал себя хуже, чем во втором классе, когда их всех заставили ставить какую-то совершенно убогую пьесу. Слова путались, откуда-то прибилось еще и заикание, от неловкости лицо залила краска. — К-короче, я сделал вид, что она мне нравится, ну и уболтал ее… уговорил… ну, п-показать сиськи. И она показала. Ну и вроде всё, а потом мне пишет какой-то чел, говорит, типа… ну, что он ее брат, и начинает угрожать… типа у него там кто-то в ментуре работает… Саша шмыгнул носом и умолк, соображая, как бы повернуть эту историю, чтобы не выйти крайним. — Сколько лет девочке? — спросил отчим, и Саша совсем поник. Как погано выходит, если вот так ставить вопрос… — Ну, тринадцать, — буркнул он и добавил: — Почти четырнадцать. Отчим качнул головой и вполголоса сказал: — Мразота… Саша не позволил себе мечтать, что этот эпитет относится к кринжовой телке, и вскинулся: — Я же тоже несовершеннолетний, что такого? Отчим молчал, и Саша отчаянно воскликнул: — Мы просто шутили! А этот угрожает… — Шутили, — всё так же негромко повторил отчим. — И как, Саш, весело? Саша зло прищурился, понимая, к чему он ведет. На совесть давит, задавить нотациями собирается. — Она сама виновата! На это отчим отвечать не стал, зато расстегнул ремень. Саша побледнел. Он не может! Он не будет его бить, этого не было уже… Саша неожиданно фыркнул, понимая, что может назвать точную дату. Его двенадцатый день рождения, больше трех лет назад. Тогда отчим порол его в последний раз — и тоже за невинную шутку. Саша, Ярик и Ксюха вбрызнули в торт клубничный сок из шприца, потому что у Лёвки, которого пришлось пригласить из-за того, что он сын маминой подруги, как раз на клубнику была аллергия. Праздник вышел так себе: Лёвка покрылся красными пятнами, мама орала, звонила Лёвкиной маме, та тоже орала, Лёвку увезли на скорой, всех друзей выставили за дверь, а потом отчим снял ремень — и Саша тоже покрылся красными пятнами, правда, более локально и болезненно. — Смешно тебе, — задумчиво сказал отчим, и Саша понял: объяснить, что смех был нервным, не получится. — Смешно, — откликнулся он. И фыркнул еще громче, только сейчас понимая, что отчим сразу решил его пороть, иначе не стал бы заморачиваться с подушками. Конечно, ему только повод дай! На самом деле отчим его наказывал от силы раз пять-шесть, но об этом Саше было удобнее не вспоминать. Он расстегнул джинсы и буркнул: — Ну и лупи, чё. Не свое — не жалко. Саша надеялся, что получится красиво, но фраза прозвучала как-то по-детски обиженно. Он фыркнул еще раз, теперь уже сердито, приспустил джинсы и встал на четвереньки, понимая, что отпираться — себе дороже. Отчим невозмутимо перешагнул через него, прижав бока ногами, приподнял сиреневую футболку с ядовито-зеленым принтом и присвистнул: — О сколько нам открытий чудных… Это он татуировку на пояснице обнаружил. Саша поежился и буркнул: — Я уже взрослый, имею право. Отчим деловито закатал его футболку чуть не до самых лопаток, попутно мазнув ремнем по бедру, откашлялся, будто речь произнести собирался, а потом принялся стегать сосредоточенно и молча. Саша терпел, мысленно проклиная отчима за непонятную любовь к этой во всех отношениях неудобной позе. Если уж обязательно пороть, почему нельзя хотя бы на кровати? В чём фишка? Ремень то и дело дотягивался до бедер, и Саша изгибался, проседал, пытаясь свернуться в позу эмбриона. Тогда отчим останавливался, приподнимал его, снова ставил на четвереньки и чуть давил на поясницу, заставляя отклячить зад, а потом стегал прицельно по одному и тому же месту, делая паузы, чтобы растянуть пытку. Наконец Саша не выдержал и вскрикнул: — Больно! Хватит… Ну пап!.. Отчим притормозил и задумчиво сказал: — Как у тебя всё удобно, тёзка. То ты большой и имеешь право, то маленький, какой с тебя спрос… Ты уж определись, взрослый ты или нет. Саша шмыгнул носом. Изощренные ругательства так и рвались наружу, но здравый смысл велел молчать. Лучше переждать опасность и отомстить как-нибудь при случае. Только полный кретин будет обзываться с голой задницей. — Я больше не буду, — угрюмо пробубнил он. — Не будешь, — согласился отчим и потянулся за чем-то. Саша обеспокоенно заерзал. Очень уж угрожающе спокойно говорил отчим, будто наказание еще не закончилось. Раздался оглушительный щелчок, и Саша рванулся. Нет, больно не было. И особо громко тоже не было, если уж на то пошло. Просто неожиданно и очень-очень летально, будто выстрел в голову. Отчим снова через него перешагнул, освобождая, и Саша решился поднять глаза, говоря себе, что ошибся, что источником сухого щелчка было что угодно другое. Но нет, отчим держал в руке его телефон. — Отдай! — воскликнул Саша. — Не смей! — В угол шагом марш. Саша пытался думать сквозь панику. Зачем фото? Зачем его телефоном? Не отправит же? Не сможет? Не разблокирует? — Шагом марш, — повторил отчим, и Саша неуклюже поднялся, побрел в угол и уткнулся носом в стык обоев, подобрав футболку, чтобы не прикрывала результаты воспитания. Камера щелкнула снова. — Пап, не надо, — прошептал Саша и расплакался. — Как зовут ту девочку? — Не надо! — воскликнул Саша, не смея обернуться. — Как ее зовут? — Ну… Слава. — Как? — Мирослава. Я же говорю, она как мужик… — Видимо, в отличие от тебя. Саша всё-таки обернулся, зыркнул обиженно и тут же смешался под взглядом отчима, снова отвернулся, ткнулся в угол лбом и прошептал: — Я больше не буду. — Просто представь, что эти фотки скинут всем твоим врагам, — сказал отчим. — И друзьям. — Я же больше не буду! — плаксиво затянул Саша. — Ну прости-и… — Перед Мирославой извинишься. Вслух, при всех и от чистого сердца, — сказал отчим и подошел ближе, подцепил пальцем карман спущенных Сашиных джинсов и затолкал в него телефон. Саша тут же выхватил его, разблокировал, полез в сообщения, выдохнул, а потом дрожащими от переживаний руками удалил позорные фотографии. — Удаляй, удаляй, — кивнул отчим. — Если понадобится, сделаю новые.