Шансы

День одиннадцатый. 11 декабря 2006 года.

Где-то в Доломитовых Альпах.

— Я голодна, — пробормотала Гермиона, прижавшись к губам Драко. Была глубокая ночь, они уютно лежали на диване. В камине горел волшебный огонь, на улице падал снег, а по телевизору шел фильм, на который никто из них не обращал внимания. Драко водил пальцами по узору на вязаном свитере Гермионы. — Хочешь, я принесу что-нибудь поесть? — Нет, все в порядке, — сказала она, вставая и покидая теплый кокон из одеяла. — Вообще-то, у меня все еще есть лазанья в морозилке, если хочешь. — Поттеровская? Парень застонал, потянувшись к кофейному столику за своей сигаретой. — Ты же не пытаешься отравить меня или что-то в этом роде? — Ты отравляешь себя сам, — заметила девушка, бросив взгляд на сигарету. — Кроме того, это было бы контрпродуктивно для меня. В данный момент. Ты так не думаешь? Драко ухмыльнулся, не спеша скрутил сигарету и поднес ее к губам, прекрасно понимая, что Гермиона наблюдает за этим движением. Он протянул ей пачку. — Хочешь? Гермиона прочистила горло. — Нет. Она направилась на кухню, а Малфой вышел на балкон. Внезапный порыв ветра, пронесшийся по дому, когда Драко открыл стеклянную дверь, был настолько ледяным, что Гермиона сжалась. — Ты не замерзнешь там? Парень вышел, сел на стул и подпер ногами парапет. — Бывало и хуже. Эй, Грейнджер! — позвал он, прежде чем закрыть дверь. Гермиона с любопытством уставилась на него. — Смотри, — пробормотал он. Его пальцы щелкнули, и кончик сигареты загорелся. Гермиона насмешливо хмыкнула, не веря, что ее возбуждает такая безобидная вещь. Малфой улыбнулся ей в последний раз и отвернулся, чтобы выдохнуть облако дыма. Выражение невозмутимого спокойствия на его лице все еще сохранялось, когда он вернулся в дом через несколько минут, стряхивая снег и дыша табачным перегаром. Гермиона перестала печатать и посмотрела на него из-за экрана ноутбука. Она сняла очки и протерла глаза. Его щеки заалели от морозного ветра. Драко брился несколько часов назад. Это было весело. Он искал свою палочку в ванной, рассказывая Гермионе, что существует по меньшей мере тысяча различных заклинаний, связанных с удалением волос на теле, и что бритье — одно из самых простых, но Гермиона настояла на том, чтобы сделать это маггловским способом. — У меня даже бритвы нет, — сказал он, надевая халат, пока Гермиона нежилась в теплой воде. — Мы можем трансфигурировать нож. Я делала это бесчисленное количество раз за последние годы в Хогвартсе. — Я не знал, что тебе приходилось брить бороду, Грейнджер. — Очень смешно. Она вышла из ванны и обернула полотенце вокруг своего тела. Девушка усадила Драко на край ванны и взяла в руку преображенную бритву. Затем приподняла его подбородок и наклонила лицо, ища удачную отправную точку. Малфой не проронил ни слова, пока она брила его, но на его лице появилась едва заметная ухмылка, которая не исчезла, даже когда она слегка порезала ему щеку. — Черт, прости, — пробормотала она, вытирая кровь большим пальцем и бездумно прижимая его к губам. — Больно…? Ее брови приподнялись в ответ на низкий рык Малфоя. Она посмотрела на свой палец, а затем настала ее очередь ухмыляться. — Поговорим о странных предпочтениях? — Поговорим об этом, — и Драко притянул ее ближе. Спустя несколько часов на его щеке все еще красовался порез, несмотря на то, что девушка предлагала залечить его. — Как готовка? спросил Драко, наклонившись, чтобы посмотреть на запекающуюся в духовке лазанью. — Довольно неплохо, судя по запаху. Гермиона сохранила файл и закрыла ноутбук, игнорируя тот факт, что она невероятно отстает от своего расписания, и сосредоточившись на том, какое вино она собирается открыть сегодня. Она опустилась на колени рядом с Драко, открыв дверцу духовки. — Я думаю, все готово. Можешь передать мне вилку? Малфой достал одну из вилок в раковине и передал ее Гермионе, чтобы та воткнула ее в середину лазаньи. Удовлетворенная результатом, она выключила духовку и встала. — Так. Накроешь на стол? Я пойду оставлю ноутбук в своей комнате. Почему ты улыбаешься? — Удивительно, как легко ты командуешь людьми. — Я не командую людьми, — ответила Гермиона, находясь где-то между весельем и обидой. — Перестань улыбаться как идиот. — Но как я могу, Грейнджер, — сказал он, поймав ее за талию, чтобы прошептать следующие слова прямо ей в рот. — Если ты трахаешь меня так хорошо, что я не могу стереть улыбку со своего лица. Гермиона рассмеялась ему в губы, мгновенно залившись пунцовым цветом. Она слабо шлепнула его по груди, прежде чем отправиться в спальню. Ужин уже был подан, когда она вернулась. — Как продвигается работа над книгой? спросил Малфой, пока Гермиона резала лазанью на куски, все еще рассматривая ее. Она не совсем походила на ту, что была у Гарри, но все же была достаточно близка к образцу. По крайней мере, Гермиона на это надеялась. — Ну, знаешь. Работа продвигается… куда-то, — сказала она, прежде чем положить кусочек в рот. Указывая на тарелку Драко, она пробормотала что-то непонятное, вопросительно шевеля бровями. — Да, это вкусно, — ответил он, — и я на девяносто девять процентов уверен, что это не отравлено. — Могу я спросить, почему ты решила написать книгу? — Ничего такого, правда, — пожала плечами Гермиона, пытаясь оправдаться. — Я некоторое время работала в Министерстве, но пока Гарри и Рон проходили обучение в Аврорате, я поняла, что мне это не очень интересно, по крайней мере, та работа, которую я делала. Я уволилась и перешла работать в «Ежедневный пророк». Я почувствовала, что у меня появилось больше возможностей заниматься тем, что мне небезразлично. Джинни, кстати, работала со мной в одном отделе. Это и стало тем неожиданным поворотом событий. Все предполагали, что Джинни сделает блестящую карьеру ловца в квиддиче, но когда дело дошло до подписания контракта, она не смогла это сделать. Она не смогла заставить себя бросить семью и уехать. Билл жив. Артур неплохо держится для своего возраста. И даже с Перси ей удалось наладить отношения. Тем не менее, отсутствующий стул рядом со стулом Джорджа всегда психологически давил на нее. И именно из-за этой вечной боли, из-за этого глубокого горя, которого никогда не становилось меньше, Джинни решила остаться и помогать семье, а не бежать в мир иной в погоне за своей мечтой на метле. Джордж спорил с ней, но она была непреклонна в своем решении. Джинни осталась в Лондоне. Она стала сотрудничать с газетой, одновременно работая в лавке «Всевозможные Волшебные Вредилки». Позже Полумна предложила открыть собственное издательство и Джинни перешла туда. И вот теперь, я пошла по ее стопам, а Джинни стала моим редактором. — Но все же ты не считаешь себя автором? — Я имею в виду, что я пока что не автор. Малфой хмыкнул, проглотив кусочек. — Но ты так и не ответила на мой вопрос. — На какой вопрос? Вино было восхитительным. Еще одна из коллекции Драко. — Писательство. Художественная литература. Что случилось, почему ты этим занимаешься? — Почему ты хочешь знать? — спросила Гермиона, напрягаясь. — Интересно. Гермиона вздохнула, на мгновение заняв рот очередным кусочком лазаньи. Она действительно получилась великолепной. — Ну, что я могу сказать. Ее глаза не отрывались от ужина. — Я всегда любила книги, и в детстве мне казалось, что они единственные, кто может меня понять. Поэтому мне показалось правильным войти в мир писательства. Драко хмыкнул в свой бокал. — А честный ответ? Ее взгляд метнулся вверх и она обнаружила, что Драко смотрит на нее. Один вдох. Два удара сердца. — Мерлин, ты просто заноза в заднице! Гермиона вздохнула, устало откинув несколько локонов с лица. — Я всегда думала, что у меня будет история, которую можно будет рассказать, но потом я сама стала историей. Когда я впервые переступила порог Хогвартса — или даже когда я впервые открыла «Историю Хогвартса» — я представляла себя много лет спустя, взрослую, сильную, рассказывающую обо всех решениях, которые привели меня к успеху. Я была настолько уверена, что даже моя мама говорила, что однажды я стану Министром магии. — Потом мне пришло в голову, что я ничего не стою. Люди называли меня так, как им больше нравилось, у всех в голове был образ Золотой девочки, которому я каким-то образом должна была соответствовать. Драко мягко улыбнулся: — Звучит знакомо. — Да. Я чувствовала себя персонажем романа, в то время как я хотела быть только писателем. И я сказала себе, почему бы и нет? Это началось с того, что я попыталась вернуть контроль над своей жизнью, — простонала она, жестикулируя. — Я не знаю. Я даже не знаю, есть ли мне что рассказать. — Боюсь, главная проблема в том, что я чувствую себя не просто персонажем, а побочным персонажем — кем-то, кто вынужден что-то делать, не имея ни малейшей возможности отойти в сторону. Гермиона не всегда чувствовала себя так. Она помнила время, когда у нее была смелость убеждений и искра. Но потом… Война. Где-то между всем этим безумием она прошла путь от бесстрашной уверенности в каждом своем шаге до чувства подавленности из-за череды неудач. Она перешла от борьбы с этим к тому, чтобы позволить этому расшатать веру в себя.Когда ее взгляд остановился на Драко, она обнаружила, что он больше не смотрит на нее. Не в глаза. Вместо этого его взгляд был устремлен туда, где Гермиона сжимала левое предплечье. — Ой! По какой-то причине Гермиона развернула руку. — Точно. После восьми лет ее шрам изменился. Это была просто гладкая кожа, прерванная рваными буквами. Иногда она рассматривала их: Г, потом Р, потом Я, потом З… Сначала казалось, что порезы никогда не заживут. Темная магия Беллатрисы Лестрейндж и нож, пропитанный магией темных ритуалов, — смертоносная комбинация. Гермиона истекала кровью часами под повязками Флёр. Она и по сей день не знает, что за проклятие наложила на нее ведьма. Она знает только то, что боль появлялась снова и снова, когда она меньше всего этого ожидала, жгла, словно ее кожу только что разрезали. В конце концов, благодаря совместным усилиям целителей и опытных оборотней, боль утихла, а порезы начали рубцеваться. Шрам, нанесенный гоблинским кинжалом, невозможно было убрать навсегда, и Гермиона безучастно смотрела на неровные линии, пока Флер объясняла ей это. — В любом случае, это правда, не так ли? сказала Гермиона срывающимся голосом. Голубые глаза Флер были полны ужаса, она была совершенно не в состоянии помочь подруге. — Я — грязнокровка, — продолжила Гермиона, впиваясь ногтями в ладонь. Я — чертова грязнокровка, и мое единственное преступление — то, что я родилась. Девушка крепко обняла ее, когда Гермиона спрятала лицо у нее на груди, отчаянно рыдая. И все же, ничто из того, что она ей сказала, не отпечаталось в памяти Гермионы. Она пережила тот день. Потом она пережила следующий. И следующий. И еще один. Она сосредоточила свои усилия на том, что имело значение.

1. Помочь Гарри.

2. Найти крестражи.

3. Выиграть войну.

А потом она научилась менять бинты самостоятельно. А когда после войны необходимость в бинтах отпала, Гермиона просто покупала рубашки с длинными рукавами. Она не могла заставить себя принять этот шрам как часть себя. В первый раз, когда она поехала на пляж с друзьями, у нее случилась паническая атака в машине. Однако спустя два года, она наконец-то смогла купить платье без рукавов. Сколько раз Малфой видел шрам, пока она не замечала? Прошлой ночью? Утром? В ванной? Когда она ходила по дому в футболке? Видел ли он его тогда? Когда они ужинали в первый раз, и она закатала рукава? Что он подумал об этом? Расстроило ли это его? Пугало ли? Навеяло ли это воспоминания, от которых он задыхался? Из ее рта вырвался вздох, а глаза метнулись к рукам Драко. Они были скрещены на груди. Взгляд остановился на его левом предплечье, а в голове пронеслись последние 24 часа. — Хочешь посмотреть? Его голос прозвучал отрывисто. Искренний вопрос. И Гермиона просто кивнула. — Да. Драко прочистил горло, раз, два. Он резким движением одернул рукав, и рука с грохотом упала на стол. Первая мысль, которая пришла ей в голову, была о том, что Темная метка вовсе не была темной. На самом деле, она была похожа на ее собственный шрам, только без рубцовой ткани. Если уж на то пошло, он напоминал ей выцветшую татуировку. — Это магия крови, — ответил он. — Она была связана с жизнью Темного Лорда, поэтому она была черной, только пока он был… жив. Вообще-то, мой… мой отец сказал мне однажды, после того, как я… что есть шанс, что она исчезнет, если он… умрет. Потому что за те четырнадцать лет, прежде чем Темный лорд получил другое тело, метка отца почти поблекла. Гермиона поняла, что наклонилась над столом, когда сжала пальцы в кулак, не давая себе дотронуться до его руки. — Это выглядит… Она не знала, как закончить предложение. — Чистокровно. Драко насмешливо хмыкнул. — Да. Так и есть. — Извини, можно я…? Он протянул руку в ее сторону. Гермиона провела по ней пальцем, осторожно, медленно. Под ее прикосновением линия на его коже стала похожа на крупную вену. Она определенно была там, но это не было так поразительно, как шрамы на его груди. И уж точно не так, как шрам на ее руке. Гермиона считала дюйм за дюймом, прослеживая каждый изгиб и каждый угол. — Как…? Его кисть была плотно сомкнута перед ней, костяшки пальцев белели. — Есть ритуал. Он длинный и сложный, и половина заклинаний на Древних языках, которых я не понимаю, но он соединяет тела, в некотором смысле. С одной стороны, чтобы привязать носителя метки к Темному Лорду, а с другой — чтобы использовать коллективную силу всех остальных, кто уже отмечен. Речь идет о верности, но также, и даже в большей степени, о контроле. Он мог вызвать нас откуда угодно, просто активировав её. Во время Турнира, когда Диггори… Я видел, как Снейп и Каркаров одновременно схватились за левые руки, и я знал, что произошло. Он внимательно следил взглядом за траекторией движения руки Гермионы. — Я могу знать кое-что об этом. — Нет, — сказал он, качая головой, — Нет, не знаешь. Ее палец остановился на месте. — Прости? — Я не это имел в виду. Наоборот, вообще-то… Драко прижал два пальца к уголкам глаз, сжимая переносицу. — Знаешь, моя… эм… Он указал на ее руку. — Это должно было обладать некоторой магией. Белла тогда пришла ко мне, спрашивая подробности твоей раны, потому что думала, что мои воспоминания «более свежие». — Мое заклятие было более болезненным. Она отдернула руку, невесело улыбаясь. — Я просто хочу сказать, что я не знаю, через что ты прошла, и нам не стоит сравнивать… — О, перестань. Ты знаешь, через что я прошла, потому что ты был там! — Ты был там, и твоя тетя бросала в меня Круцио, и ты знал, каково это, и даже если не знал, то слышал мои крики, потому что ты был там. Драко уставился на нее. — Ты права. — И это все, что ты хочешь сказать? — Что еще ты хочешь, чтобы я сказал? Что я сожалею? — Нет, я не хочу глупых извинений. — Хорошо, потому что я не думаю, что я готов это сделать. — Я не могу в это поверить, — насмехалась Гермиона. — Ты сидишь здесь и говоришь со мной, как с какой-то мученической версией себя — я не знаю, через что ты прошел, я не могу представить себе ту боль, но все, что случилось со тобой, ничто по сравнению с тем, что случилось с мной… — Ладно, так что же ты хочешь, чтобы я тебе рассказал, Грейнджер? Его рука все еще лежала на столе, глаза сузились, а голос наполнился холодом. — Противоположное? Что то, через что мне пришлось пройти, что ты никогда не сможешь понять? Так звучит лучше? Тебе от этого легче? — Что заставит меня чувствовать себя лучше? — Я не знаю. Ты говоришь так, будто отчаянно ищешь повод возненавидеть меня. — Я не ищу… — Я вижу, как работает твой мозг. И я ничего не знаю о том, что ты думаешь, потому что ты держишь все в себе. Все, что Гермиона могла слышать, это нарастущую злобу в его тоне. — Ты пытаешься вписать меня в дурацкую сцену, которую разыгрываешь в своей голове? Неужели мое реальное присутствие не соответствует тому, что у происходит в твоем больном сознании? — Ты думаешь, что люди должны смотреть на тебя как на образец искупления, Малфой? — спросила она, решительно наклонив голову и вперив в Драко свой взгляд. — Это то представление о себе, которое у тебя в голове? — Ты говоришь глупости. Прости, если я вырос и развил достаточно самосознания, чтобы объективно взглянуть на свою жизнь. — Я не абсурдничаю, я искренне спрашиваю, — настаивала Гермиона. — Держу пари, это потрясающе — вздохнуть с облегчением и сказать: «Ну, слава богу, все прошло, теперь я могу жить спокойно, единственное напоминание — это потускневшая метка». — Ты не знаешь, кто я и что я пережил, — сказал он, опасно понизив голос. — Я очень надеюсь, — ответила она, не зная, верит она своим словам или нет. Драко сделал паузу. Глубокий вдох. — Я не прошу прощения, Грейнджер. — Хорошо, — сказала Гермиона, вторя ему. — Потому что я не думаю, что ты этого заслуживаешь. Его челюсть сжалась, а костяшки медленно побелели. Гермиона опустила рукав и допила свой бокал вина. Драко продолжал смотреть на нее. — Ты считаешь меня трусом? — спросил он, взглянув на свою руку. — ...Ты не понимаешь, — прошептал Драко. — Он бы убил меня! — Тогда ты должен был умереть! Умереть, а не предавать своих друзей!. Храбрость. Смелость, наглость и рыцарство должны были быть главными качествами Гриффиндора — по крайней мере, согласно Сортировочной шляпе. Храбрость была естественным следствием этих качеств. Впервые Гермиона действительно подумала, что она храбрая, в ту ночь в Визжащей хижине, на третьем курсе. Она вцепилась в руку Гарри, пытаясь одновременно удержать его от совершения глупости и удержаться самой, так как чувствовала, что ее колени вот-вот подкосятся. Разве так поступил бы трус? Драко принял метку, когда ему было шестнадцать. Но потом он опустил свою палочку в Астрономической башне и не смог совершить убийство. Он пообещал себе, что должен исправиться, но он не сдал Гарри, Рона и Гермиону в поместье. — Я не понимаю тебя, Малфой — сказала Гермиона, качая головой и намеренно затягивая с ответом. Что я упускаю о Малфой-Мэноре? Почему ты не опознал нас? Почему ты не рассказала Беллатрисе о жалящем заклятии? — Потому что я его не знал, — ответил он, пропуская остальное. — А если бы ты знал? Тогда бы ты рассказал ей? Он посмотрел на нее. — Мы не можем отвечать на вопросы «а что если бы». Гермиона сделала вдох, затем еще один. Она хотела кричать на него, и в то же время хотела заснуть и никогда больше не просыпаться. — Почему ты принял метку? Драко молча смотрел на нее. — Что заставило тебя согласиться? Прежде чем он смог ответить, она продолжила. — Нет, вообще-то, не говори мне. Это была твоя семья, не так ли? Когда твой отец был в Азкабане, а твоя мама осталась наедине со своей сумасшедшей сестрой, и даже Темный лорд стал твоим соседом по комнате, ты хотел сделать что-то, чтобы защитить их, не так ли? Драко медленно опустил рукав вниз. — Значит, ты действительно считаешь меня трусом. — Я думаю, что у тебя было два варианта. Первый, — она подняла палец, — принять метку, согласиться на убийство Дамблдора и принять участие в войне, о которой ты, вероятно, не имел никакого представления. Она подняла второй палец. — Второй — не делать ничего из этого. Переходить на сторону добра. — Ты действительно думаешь, что мир делится на чёрное и белое? — Я думаю — нет, — сказала она, игнорируя все возможные намеки, — В вашей семье было по крайней мере три человека, которые пошли по второму пути. Так что я не могу представить, что тебя остановило. Драко начал вращать свои кольца. — Чувствуешь ли ты, что у тебя был выбор на войне, Грейнджер? Гермиона нахмурилась, скрестив руки. — Потому что я не думаю, что у тебя был выбор. Я думаю, что тебя определил твой статус крови. — Это, — он поднял руку вверх, — это мой выбор. — И, знаешь, я никогда не чувствовал необходимости быть в центре той истории, во всяком случае, не так, как ты ее себе представляешь. Но когда дело дошло до принятия метки… мне пришлось поступиться всем, ради благополучия моей семьи. Потому что, да, ты права, бывают исключения, но к сожалению, я всегда слишком сильно любил своих родителей, несмотря на то, как они со мной обращались. И я до сих пор люблю их больше всего на свете, даже если они этого не заслуживают. Мне потребовались годы, чтобы понять, насколько сильно они меня сломали, и иногда мне до сих пор кажется, что мои устои дрожат, но я все равно их люблю. И когда мне было шестнадцать лет, я решил: принять Темную метку, чтобы сохранить им жизни? Ладно, хорошо, я сделаю это. Было ли это глупо? Да, наверное, но обстоятельства были…В любом случае, мне придется жить с этим вечно. Всего на секунду, Гермиона вспомнила его в тот решающий год, с его похоронно-черным костюмом и острыми чертами лица. — А ты бы сделал это снова? — рискнула она спросить. — Честно? — сказал он, глядя на свою руку. — Думаю, да. Их дыхание было единственным, что можно было услышать в течение нескольких минут. Затем Драко прочистил горло и продолжил есть свою лазанью. Гермиона устало потерла глаза, чувствуя что слезы вот-вот предательски наполнят их. Она так много хотела сказать, так много хотела спросить и так много чувствовала. — Кстати, я не считаю тебя трусом. Драко удивленно поднял глаза. — Иметь такой груз на плечах в шестнадцать лет — это несправедливо. Он негромко хмыкнул. Его чёлка упала на глаза. — Прости, что я дала тебе пощечину на днях. Как по команде, Драко ухмыльнулся. — Все в порядке. Прости, что поцеловал тебя в ответ. Гермиона улыбнулась. — Извинения приняты. Гермиона доела свой ужин, а Драко опустошил бутылку вина до дна. Когда они убрали стол, когда они пошли в ванную и переоделись, и только когда она смотрела на него, как он курит на балконе, то краем глаза заметила, как неловко он косится на диван. — Не будь смешным — сказала она, взяв его за руку. Драко ничего не сказал. Они проскользнули под одеяло. Гермиона вцепилась в его плечи, когда он придвинулся к ней, чувствуя вкус сигареты на языке, ощущая его вес на своем теле, задыхаясь, когда его рука схватила ее челюсть, чтобы поцеловать ее. Тихий голосок в ее голове кричал, чтобы она сказала ему:

«Это реально — ты и я, мы реальны и я никогда не смогу тебя забыть».

Но он был похож лишь на слабый перезвон ветра, и Гермиона отступилась. Вместо этого она крепко и глубоко поцеловала его, когда Драко вошел в нее. Она поцеловала его снова, а потом еще раз, и еще, и еще. И он целовал ее в ответ. Снова, и снова, и снова. Он прижался к ней, обхватив руками талию и положив голову на грудь. Она медленно провела пальцами по его волосам, напевая колыбельную и гадая, что будет с ними, когда придет время прощаться.