Вспышка

      Не иди туда. Доверяй ушам, а не глазам.       Вай так и сделала. После сегодняшней потасовки меньше всего она хотела очутиться в пылу новой драки. Кости её ныли. Щека пылала не сколько от истерики, сколько от удара. Она шла быстро. Никто её не видел. Фиолетовый и красный неон навеивал чувство постоянной тревоги, которая сворачивала живот, как тряпку, и выжимала досуха. Разруха бросалась в глаза. Их же и нос щипали хвосты дыма. Где-то далеко, проглядывая оранжевым цветком в море ядовитой туманной зелени, был пожар.       Сердце больно билось о рёбра. Девушка поморщилась, свернула за угол, и свет померк. Она пошлепала по лужам. Возле её уха, прежде чем она увидела, лязгнули ножи. Тень скрывала ублюдков, кромсавших нищего старика. Он кричал. Просил помочь. Тянул свои крючковатые, усеянные сетями мерцающих вен, пальцы к ней.       Вай не обернулась.       Слабым здесь не место.       Волчья истина.       Заун изменился. Вай назвала бы его самоубийцей, ибо сейчас, утопая в огне и сжигая людей наркотиками, город умирал по собственной воле. Никто не собирался бороться, даже не думал. Когда Пилтовер очнётся, миротворцы нагрянут сюда, и все пропало. Они перейдут через мост, спустятся в Заун и уничтожат то, что от него останется — то бишь, попинают бездыханное тело. Эта гадкая мысль заставила Вай скрипнуть зубами.       Вышла в блеклый свет, на рыночную площадь. Когда-то дышащий жизнью, людный, пахучий и манящий, теперь этот уголок Зауна сдох: не было здесь ни людей, ни прочих существ, ни товара, ни пищи. Все загнулось, стоило Силко отдать концы. Теперь они прятались, потому что слышали взрывы и треск пламени, крики и мольбы. Посмотрела из-под капюшона. Нет, за прилавками кто-то да сидел, но это были другие, не торговцы, не знакомые лица. Даже в забегаловке, где она поела после освобождения из тюрьмы, сидел другой мужик. Они были настроены на драку. Видно, осиротевшая банда головорезов.       «Мне плевать. Как твоей ненормальной сестре, так и мне. И мне плевать, умру ли я», — слова Кейтлин рвали душу и подрезали только отросшие крылья. Вай поморщилась, почувствовав, как неприятно горят глаза в предверии слез. Но она подавила в себе истерику. Нахер это. Жалость, говорил голос, не поможет. И все же Вай прислушалась. На задворках сознания, где умещалась Кейтлин, били тревогу и просили вернуться. Вай подняла стены, столь же высокие, что эго пилтоверских аристократов.       Не глупи. Ты должна вернуться. Дома безопасней. Лучше вдвоём, чем в одиночку.       «Нет. Я не могу. Не могу даже смотреть на неё».       Вай подумала о синих, точно ночное небо, волосах и не менее синих глазах, которые кажутся невинными, но в глубине них — мощь, сотрясающая землю. В груди полегчало. Вай представила Кейтлин, которая сидит дома и не высовывается. Или которая уже на полпути на родину и ничто ей не угрожает. Может, на неё кто-то напал? И остался ни с чем, заявляла себе девушка. Потому что у Кейтлин хороший удар, орлиный взор и ружьё за спиной.       И все же на наших заунских улицах так опасно…       «Она не видит во мне человека. Как я могу любить и ухаживать за той, кто ни во что не ставит меня? Это мучительно. Это больно. Нет, не говори, я знаю — жалкое зрелище, изливаю тебе свои дурацкие переживания и ничего не делаю, чтобы все исправить. Но что я могла сделать? Кейтлин все сказала. Если я умру, ей будет все равно. И ей чертовски хочется домой».       К Джейсу.       Вай глухо зарычала. Сколько ярости! Сколько всего! Ревность и неописуемое, безымянное чувство, которое возникает, когда ты думаешь или знаешь… ты никому не нужен. Ты сдохнешь, и любимый человек перешагнет через тебя, как через труп изодранной птицы или мешок с мусором, и максимум презрительно оскалится. Это тошнота, это теснота в грудной клетке, это слёзы, набухшие под веками. Это желание проверить.       Когда самец проигрывает бой за самку, он отходит в сторону, сказал волк, но мы другие животные, и мы не боремся за самку. Мы даём ей самой выбрать и лишь тогда отходим. Мы хищники. Мы не ревнуем. Мы привязываемся сильнее и бережём друг друга.       Чего в этих словах было больше? Человеческого или звериного?       И ты знаешь, что дело не в самце, а в матери.       Вай обязана помочь Кейтлин вернуться в Пилтовер. Вай боится за Кейтлин и не должна пускать её. Вай больно из-за слов Кейтлин, и ей хочется уйти, дав той возможность самой выбрать путь, по которому она пойдёт. Вай также было противно замечание волка о самце, вернее, о Джейсе Таллисе. К чему он это? Вай ревнует, но самую малость. И это чувство сугубо дружеское. Вай просто боится за глупенькую богатенькую девушку.       И она знала, как спастись от боли.       Нет.       — Эй, мудачье, — развернулась к ним и скинула плащ. — А че это вы тут, сука, расселись?       Этому научил её «Тихий омут». Страдай физически, и тогда боль сердечная умрет или хотя бы на время исчезнет. Саднящие костяшки, кровь из пульсирующих порезов, сломанные ребра — лучшее лекарство. А ещё лучше, если эту боль кто-то с тобой разделяет. Если чужой нос хрустит, если чужой глаз заплывает, если чужая нога неестественно сворачивается… если чужой крик, точно нож, разрезает ночь. Или темницу.       Одного она задушила курткой. Других навсегда оставила инвалидами. Третьему располосовала лицо о куски битого стекла. Кого-то, кажется, самого здорового, она пырнула его же ножом. Вандер говорил беречь костяшки, когда вступаешь в кулачный бок, но ни тогда, ни теперь ученица не послушала его советов — она била, била и била, пока пальцы не отнялись. И била не только руками, но и ногами. Последнего, если все правильно помнила, она насадила на торчащую из стены ржавую арматуру, которая словно ждала этого мига.       Обернулась. Единственный оставшийся в живых бандит, маленький мальчик, прижимавший к груди зазубренный клинок, спрятался в ящике с рыбой. Его трясло. Он думал, что умрет. Но Вай просто зыркнула, и мальчуган, визжа, бросился наутёк. Кинжал остался в луже желтого жира.       Ты убиваешь ради успокоения. Мы убиваем ради пищи. Это не одно и то же.       «Да. Ведь я не волк», — с этими словами она оградила сознание от внутреннего голоса. Из-под волос, там, где совсем недавно оставили шрам, снова пошла кровь, и розовые пряди стали алыми, липкими и тяжёлыми. Кровь стекала по брови, а после закапала на ресницы. Ледяной, невидимый клинок пробил оба ребра. Она чувствовала, как трутся друг о друга сломанные кости. Вай пошла прочь. Ей было плохо и хорошо одновременно. Беспокойство, обида, ревность растворились в побоях.       Неловко, точно раздавленный жук, она взобралась на крышу двухэтажного здания и устроилась под синей светящейся вывеской, которая говорила об открытии нового борделя. Уперлась спиной в бетонные бортики, порвала штанину и содрала рукав куртки, висевший на жалких нитках, и замотала кровоточащие раны. Дыхание давалось трудно. Грудь сдавливали руки могучего амбала, того самого, что держал её за голову в столовой «Тихого омута» и пытался проломить черепушку.       Вай открыла тяжелые веки. Вобрала носом знакомую вонь. Заун. Возлюбленный Заун! Что они с тобой сделали, что мы все сделали? Стиснула челюсти. Ублюдки Силко, оставшись без работы, разбрелись по твоим улочкам, как вирус, а с ними — тысячи нищих, наркоманов и преступников, которые давно желали сместить короля этого места. И все они борются за власть, захватывают тебя по частям и ждут, когда другие сдадутся. А они и так сдались. Много-много лет назад.       И где-то здесь бродит Паудер. Страх вернулся. Вай съёжилась под изорванной курткой, под этой слепящей рекламой, и вздрогнула от дуновения холодного ветра. Мысли о дурочке из Пилтовера тоже вернулись. С ними вспышка, грохот, смех и слёзы. Вай прижимала Кейтлин к себе крепче, чем сжимала кулак для удара. Она чувствовала вибрацию её тела, глупую попытку пресечь истерику. Взгляды Паудер и Вай встретились. В ореоле голубого пламени и сиянии красной луны лицо сестры приобрело нереальные монструозные черты. Глаза, бордовые от Мерцания, выражали и боль, и нечто ещё… скорбь. Но скорбь не по тем, кого она испепелила в Зале Совета, а по Силко, чьё тело валялось за спинами девушек. Вай выпустила Кейтлин и рухнула на колени. Она вдруг подумала о Джейсе. Мягкотелый, бесхребетный, и все же хороший боец. Жаль его. И жаль ту чернокожую красотку, что выступала за Заун. И бледнолицего анорексика с тростью. И всех… или нет. Грязные упыри никогда не замечали проблем соседей. Им было плевать на больных, бедных, слабых. Но заслужили ли они умереть в огне, под дождём осколков витражей, под рушащимися стенами?       Наконец Вай дала волю слезам. Какой толк от умения сражаться, если не можешь побороть себя самого? Она подумала, что дождь слишком скользкий, как масло, подумала о ещё одном трупе, похороненном под завалами, женщине с такими же, как у Кейтлин, скулами и глазами. Её мать.       Мост… кровь… смерть.       У Вай мамины волосы. У Паудер отцовские. Нет, не Паудер, Джинкс. Это все Джинкс. Она убила чужую мать, как когда-то убили их. Она убивала друзей, родителей и возлюбленных. Джинкс убийца. А я? Тоже. Только что в этом убедилась.       «Ты могла её остановить и не сделала этого. Теперь сердце Кейтлин разбито. Ей не позволят вернуться в домой».       Кейтлин умрет, если попытается. Кто бы ни правил городом, кем бы ни был новый шериф, ей конец. Глава дома Кирамман мертва, остался только отец, который, как поняла Вай, ничего сам не решал. А может, и его нет. Посчитал погибшей не только жену, но и дочь, и выбросился из окна. Когда Кейтлин умрет, умрет Вай. Потому что Вай, крысе из Зауна, не к кому возвращаться и некого больше защищать. Она желала, раз никто не защитил её, самой стать защитницей. Хоть кому-то. Но провалилась.       Вставай, волчонок. Тебе холодно. Ты голодна. Вставай, чтобы вернуться в логово и поесть. Тебя ждут.       «Из-за меня они все погибли».       Сожалениями никого не оживишь.       Вай встала и, держась за ребра, поплелась к промокшей дряблой лестнице. На предпоследней перекладине сапог соскользнул, и Вай подумала, что летит во смерть. Но тут её встретило разочарование: дном пропасти был разворошенный асфальт. Боль стрелой влетела в спину, разрушила последние стены, которые она возводила вокруг своего разума. Перед глазами выстроились танцующие пары крохотных, как пылинки, точек — не то мошки, не то звезды, не захаживавших в Заун уже много поколений. Нащупав землю, она перевернулась (стрелу вырвали, наконечник оставили) и встала на трясущихся ногах. Пошла. Больше ничего не оставалось. Только идти. Подушечки пальцы стерлись и покраснели. Длинная царапина протянулась от плеча до сгиба локтя, но кровь не текла, просто горело. Другая кровь, на голове, запеклась.       Однажды все закончится. Заун падет или обретёт независимость, о которой грезил Силко. Пилтовер продолжит стоять и вновь станет городом прогресса. Сладкая мечта, где Кейтлин остаётся в Зауне, рядом с Вай, обвила сердце шелковыми бинтами. Она представила, как синие волосы ниспадают на её плечи, как дыхание Кейтлин сливается с её дыханием. Кожа Кирамман была аристократически бледной и холодной. Когда Вай поцеловала её запястье, казалось, губы касались наста. Она думала о её руке и как рот чуть улыбался. Тоже улыбнулась. Горько. Все, что связано с Кейт, на вкус было зелёным салатом, который однажды Вандер заставил съесть сестёр. Она издала смешок. Что-то нежное пошевелилось в душе. Вандер… его тоже нет.       Есть.       Волк укрыл её своей заботой. Вай вдохнула поглубже и, бросив последние силы, добралась до дома своего детства. Она острожно открыла незапертую дверь, будто Кейтлин ждала возвращения девушки. В голове лёгкий шум, дома гремящая тишина. Тьма. Скрип половиц под ногами. Вай упала на постель, которая ещё держала любимый запах, и провалилась в сон.       — Вай? О Боже, что они с тобой сделали? Что они сделали с твоим лицом?..       Там были Кейтлин и Джейс. Она смотрела на него, только на него, и для Кейтлин не существовало мира вокруг. Джейс. Мускулистый, высокий, со своим здоровенным молотом наперевес. Его смуглая кожа пахла чисто мужским мускусом. В светлых глазах, как застывший в янтаре огонь, Кейтлин ждали любовь, забота и желание. Ничего из того, что могла бы дать Вай. Ведь Вай никчемная. Ей лучше спрыгнуть с высокой крыши или перерезать горло бритвой. От Вай сплошные проблемы. Во сне, где Кейт и Джейс жмутся к друг другу на фоне отстраивавшегося Пилтовера, грязную разбойницу-заунийку гонят, точно порванную старую псину, хромую и ни на что не годную. Она возвращается в свою вонючую подземную берлогу, от которой миротворцы, враждующие шайки и наследие Силко не оставили камня на камне. А потом Джинкс стреляет ей в затылок.       — Вай!       Она узнает имя и лишь на мгновение выныривает. Кейтлин превращается в Джинкс, затем в Экко. Она открывает рот, и губы трещат по швам. Холодные пальцы падают на её лицо. Холодные пальцы ловят вялую руку. Кейтлин говорит, что сейчас вернется. От неё исходят волны сильной тревоги, по сравнению с которой тонуть в расплавленном металле — удовольствие. Чужие чувства ударяют в голову, и Вай проваливается в следующий сон.       Она волчонок, Паудер тоже. У них косматая серая шерсть, когтистые лапки и вываливающиеся из слюнявых пастей языки. Они могут только тявкать и пискляво скулить. Их родители не вернулись с охоты. Вместо них пришёл другой волк, могучий, крепко сбитый, его мех цвета желудей. Он берет в зубы сперва Паудер, а потом Вай, и обеих выносит из норы. Волчата стонут. Они спрашивают, где мама и папа. Волк молчит, кивает в сторону. Вай закрывает Паудер глаза. На еловой подстилке среди сугробов, спрятавшись в тени деревьев, лежали родители. Снег вокруг них испачкали в чем-то красном.       — Мама!.. — вздохнула Вай.       — Тссс, — Кейтлин в опасной близости от её лица. Она водила мокрой тряпицей по щекам, губам, носу и векам девушки, и движения эти, несмотря на грубую ткань, были ласковыми. На блестящих глазах рождались слёзы. О, эти глаза! В полутени они казались голубыми и ясными, как небо, под которым она родилась. Вай хотела ей об этом сказать, но язык не слушался.       Грядущих пожаров видны дымы. Огонь и вода пожрут знакомый мир. Одинокий волк погиб, однако его волчата выжили. Ради чего жертвовал собой Вандер? Ради двух дохлячек, которые переоценивают свои невеликие силы? Вай хотелось сказать и об этом. Она не крутой воин в железных перчатках, её воином-то сложно назвать. Джинкс не изобретательница. Она любительница, чьи маленькие знания служат на зло людям.       — Я не спасла её. Я никого не спасла, — слова сами сорвались с влажных губ. — Кексик. Кексик… мне так жаль… я даже… даже тебя спасти не могу.       Кейтлин посмотрела на неё. Рука дрожала. Она убрала тряпицу. Холодная кожа коснулась тёплой.       — О, Вай, — шепотом сказала Кейт. — У тебя сломаны кости и все лицо в синяках. Костяшки твоих рук даже не красные, а лиловые, — она поцеловала её пальцы, и вызвала щекочущий, острый ток по спине. Дыхание перехватило, это Вай душила нежность, сквозившая в голосе Кейтлин. К сожалению, этот голос сорвался: — Мне так жаль…       — Ты все ещё можешь уйти. Я не буду сердиться, — соврала она. Нет, это будет не злость, а совсем другое.       Сомнение проскочило во взгляде Кейтлин. Тёмные волосы свисали грязными патлами. Напряжённые плечи расслабились. Она разжала руки, отвернувшись. Слёзы-таки пролились, и виновата была Вай. Она заставила Кейтлин сомневаться, что ей важнее — семья или грубая, беспринципная преступница. Вай выбрала бы семью, но от неё ничего не осталось. И тут решимость, о существовании которой едва знакомый с Кейт человек мог только догадываться, прогнала все остальное. Глаза цвета сапфиров вспыхнули.       Она всегда восхищалась способности этой миловидной девчушки-миротворца найти силы даже в самый темный час. Да, невыносимо трудно искать их сейчас, когда оба берега сотрясает гражданская война, твои родные, быть может, умерли, и весь мир летит к чертовой матери.       Кейт надела на себя цепи, которыми была обездвижена Вай, уняла яростную бурю, что билась в каждой жилке, и помогла девушке поднять голову с подушки. Их взгляды встретились. Она держала чашку и ждала, пока Вай пила. Чувствуя себя сломанной игрушкой, девушка подавилась. Вода потекла по подбородку. Кейт стёрла тонкую струю ребром ладони и уложила её обратно.       Все потемнело, когда боль возвратилась сильнее прежнего. На грани яви и сна, Вай видела, как Кейт осторожно снимает с неё майку, выбрасывает самодельные бинты вместе с порванной курткой, проводит рукой по оголенным участкам кожи. Там не осталось живого места: черно-фиолетовые островки перемежались с кровоподтеками и желтыми синяками, рваная кожа сползала, и любое прикосновение к ней выжигало разум.       — Поспи, — прошептала Кейтлин.       — Ты хочешь… чтобы я… умерла. Я знаю…       Их лбы соприкоснулись.       — Если бы я могла, я бы вырвала себе язык, — это было произнесено так тихо, что Вай едва услышала. Но Вай не поверила. Она больше никому не верила. А потом утонула в потоке звёздной ночи и сверкающего в лунных лучах снега. Она стала волчонком. Паудер бежала за ней без намерения убить. Они охотились. Вандер бежал впереди, вынюхивая добычу. Он учил их жить.       Безумный хохот долетел до острого волчьего уха. Вай не обратила на него внимания и побежала дальше. Ей не хотелось отстать.