Вспышка

      Много дней Кейтлин думала, что, когда она вернётся в Пилтовер, жизнь наладится. Живые мать и отец, живой друг, живые соседи, живые бывшие возлюбленные… теперь, глядя на свою Вай, она понимала, сколько эгоизма и бестолковой детской надежды было в этих мыслях. Ничто не наладится, даже если ей позволят ступить в Верхний город. Те, в кого она верила, как верят лишь в живых, не придут, не протянут руку и не обнимут — их скроет пепел, пожнёт огонь и заберёт земля.       Время тянулось медленно, как дёготь и мёд. Оно делало скудную еду безвкусной, каждый шаг болезненным, слова горькими. Отрава. Возможно, она потребляла яд, точно наркоман Мерцание. Надежда, вера, любовь, были ядом.       Однажды, покинув-таки нижние уровни Зауна, Кейтлин взглянула на гору, которой отсюда казался Пилтовер — настоящий Олимп, закутанный в белые шлейфы облаков и голубой плащ. Только лицо его было потрепанным и глаза мертвыми. В первый момент Кейтлин показалось, что Пилтовер пуст, но после она увидела дым в некоторых его районах, и убедилась с тяжёлым сердцем, что жизнь продолжается… но жизнь, видно, уже иная.       Это были дымы пожаров.       «Мне нужно туда! Немедленно!».       Потом она подумала о Вай и не сделала непоправимого.       Кейтлин тихо прикрыла за собой дверь, поставила сумку с краденными продуктами и опустилась перед девушкой, которая, повернутая к стене лицом, пребывала в напряженном полусне. Вай не ответила. Кейтлин стиснула зубы, как от боли, и свернулась калачиком. Комната ещё хранила запах прошлого, или же это только чудилось, но она улавливала неосязаемые воспоминания о семье, которая здесь жила годы назад. Она учуяла запах детской присыпки, горячего молока, отсыревших от воды мягких игрушек…       Ненависть убила её, и осталась пустота. Кирамман все ещё здесь, хотя могла бы, несмотря ни на что, вернуться и узнать правду. Где былая решимость? Где ярость, позволяющая переплывать океаны и сворачивать холмы? Кейтлин искала её в себе. Не нашла. Там, в душе, не осталось даже тёплых чувств к собственному прошлому, той чертовой ностальгии, которая, бывало, приходила перед сном и нашептывала: «А помнишь, вы с папой ели мороженое в знойный августный день, семь лет назад, и не существовало никаких Джинкс и Вай?».       Сейчас стояла морозная ночь. За окном сновали костлявые существа, едва ли похожие на людей, с фиолетовыми выпирающими венами, алыми глазами и гнилыми сломанными зубами. Из них иногда вырывались стоны, мычание и совсем редко — осмысленные предложения. Наверху горели, будто посыпанные фосфором, улочки Нижнего города, рекламные постеры, окна домов, рынки, площади, пристани. Но все это было чуждо даже жителям Зауна. Они были заняты более важными, взрослыми делами — братоубийственной войной. Им не было дела до отщепенцев из «бездны» и Пилтовера. Особенно Зауну было плевать на двух девушек, застрявших на перепутье времён.       Кейтлин могла бы сдаться, как сдалась ранее, но теперь у неё нашлись заботы поважнее — её Вай. Осталось лишь сегодня, и это сегодня Кейтлин встретила с оруженкой Нижнего города, вонючей, бестолковой и сломленной. Кейтлин отныне не испытывала злости. Только тупое оцепенение.       Когда Вай проснулась, она заставила её съесть приготовленный сэндвич и запить водой. Вай не произнесла ни слова. Её тело медленно исцелялось, на взгляд Кейтлин, даже слишком медленно. Это не могло не тревожить. Но хуже было молчание. Вскоре Кейтлин оставила попытки заговорить с ней. Она понимала бесполезность этой затеи. Она не думала. Просто делала. И не обращала внимания на протесты разума.       «Посмотри на неё! Кейтлин, посмотри!».       «Ты должна отправиться в путь!».       «Просто признай очевидное».       — Мне так жаль, — это были первые слова, которые девушка произнесла за последние два дня. Она посмотрела на спящую Вай, её облитое синевой лицо, царапину на руке, сломанные пальцы, и скованное льдом сердце дрогнуло. Кейтлин опять вспомнила тот летний день, все, вплоть до вкуса мороженого и по-кошачьи довольного блеска в глазах отца. — О Боже!..       «Дура, дура, дура, дура…».       «Разнылась тут, когда война идёт! Встань, возьми ружьё и иди биться! Спаси то, что ещё можно спасти! Ну! Разнылась, соплячка, разнылась!».       На её плечи обрушилось бесконечно, как небосвод, тяжёлое осознание происходящего: люди убивали друг друга в собственном доме и готовились убивать людей в другом, система, державшаяся столетиями, канула в Лету, и осколки недавнего прошлого рассеялись по Зауно-Пилтоверскому ветру. Интересно, подумала будто из глубокого омута Кейт, как отреагируют на этот беспредел Ноксус и Димасия? Какие слухи ходят в Билджвотере?       И вот, Вай, возможно, последний родной человек, умирает. Нет, не умирает!       «Умирает!».       Нужно оставаться сильными, Кейтлин, во что бы то ни стало. Так ей говорило сердце, внушали родители, которые повидали времена и похуже, твердили в академии. Стрелять, покуда есть пули, бежать, пока не откажут ноги. Драться, если есть зубы и силы в кулаках. Но Кейтлин не чувствовал себя сильной. Больше нет.       И она тихонько расплакалась от своей беспомощности. Чья-то тёплая рука легла на её голову и, зарывшись пальцами в волосы, подарила немного спокойствия. Кейтлин открыла заплаканные глаза. Тело тряслось: плечи, потные ладони, колени, сгорбленную спину били дрожь, которая вдруг стала едва заметной, когда кто-то поделился своим теплом с ней.       — Успокойся, Кексик, — пролепетала Вай. Язык её не слушался да и губы двигались с трудом. — Кейт…       Она поймала ее руку и прижала к мокрой щеке. Чтобы не разреветься пуще прежнего, потребовались усилия.       — Я сейчас принесу тебе поесть.       — Не нужно… поплачь.       И Кейтлин сделала, как просили, потому что хотела того же. Сколько не высказано слов? Сколько впопыхах соскользнуло с уст? Кейтлин устала вести счёт. Устала вспоминать, как не обняла Джейса в последнюю их встречу и не сказала всегда строгой хладнокровной матери: «Я люблю тебя». Отвратительно было представлять это теперь, когда время выбора кончилось. А она сидит здесь и плачет! Гадкое зрелище.       Стиснув зубы, словно на пытке, Вай приподнялась. Хруст её костей казался неестественно громким в стенах тихого заброшенного дома, где заунийка провела дни детства. Кейтлин просила её так не делать. Попытки встать прекратились. И вот опять, уголочком мозга ворчала Кирамман, упрямая разбойница пытается сделать что-то сама! Она резко встала, продолжая рыдать, и хотела уложить Вай обратно, но не ожидала, что упадёт и каким-то неведомым образом окажется в её объятиях. Колени болели после падения. Её голова лежала у самого бедра Вай, так что Кейтлин чувствовала её запах также четко, как и эмоции. В эти дни Вай до последнего возводила стены, сквозь которые удавалось проникнуть лишь когда девушка засыпала. А теперь вот они, чувства, у неё на ладони. Вай была человеком, сгорающем сотни и тысячи раз в облике языческого чучела с дурашливой улыбочкой, нарисованной грифелем.       Она должна была оставаться собой и не могла. Её сжигала боль.       — Вай… — шептала Кейтлин между рыданиями. — Я хочу домой…       Нет ответа. Кейтлин испугалась, что своим неаккуратным признанием испортила их дружбу, и посмотрела на Вай. Та обнимала её, пребывания в оцепенение, и стеклянным взглядом смотрела на дверь. Кейтлин разомкнула её сильные руки и снова удивилась, какие же они тёплые. Вай позволила приподнять свою голову, чтобы поглядеть в «отражения души». Там царила пустота. Кажется, слова Кейтлин не вызвали бурю, которую должны были.       — Вай…       — Кейт, — сказала Вай с нежностью, от которой защемило сердце. — Это очень сложно? Ухаживать за больным?       Вопрос с подковыркой. Кейт прикусила язык. Вай снова легла и глубоко задышала, так что кожа вспотела.       — Да, сложно, — сказала она. — Особенно, когда пациент — упрямая козлина.       Откуда источник этой злости? Действия Джинкс или собственная бесполезность? Юная девушка-миротворец понятия не имела. Ей хотелось защитить Вай, ибо, несмотря ни на что, любила её, любила сильно и боролась с недугом, который заставлял думать, будто весь Заун до последнего младенца виноват в трагедии. Вай была слаба. Возможно, её пытались обокрасть, но она спасла свое жалкое добро ценой здоровья. Возможно, случилось что-то более ужасное. Вай не говорила.       Издав странный горловой звук, девушка печально улыбнулась и отвернулась к стене. Кейтлин схватилась за лицо так, словно собиралась оторвать от себя куски плоти. Щеки горели. Из глаз струились слёзы. Почему мир не может остановиться на время и стать проще? Почему приходится врать, чтобы успокоить, и говорить жестокую правду, чтобы тебя поняли?       Кейтлин уже хотела что-то сказать, но вдруг застыла. Поверх кромки её сознания упало, как каменный град, сознание Вай. Смазанные дерьмом наконечники копий с хирургической точностью погрузились в незащищенные вены. Пламя вспыхнуло, разъедая душу, и в нем слышался волчий голос. Он говорил мудрые вещи, понятные любому хищнику.       «Сначала ты держала её за горло своей заботой, — думала Вай. — Теперь своей беспомощностью, — она огляделась в поисках чего-нибудь острого, и фантазия, как она пустит себе кровь, стала всем её миром. Тогда волк, Волк-Отец, зарычал. — Мне плевать, что ты думаешь. Ты слышишь? Бесполезный должен умереть, иначе умрет вся стая».       Стая умирает, когда убивает нуждающихся! И когда нуждающиеся, потерянные и разбитые убивают сами себя, потому что им внушили эти глупые, человеческие мысли!       «Не проще ли умереть, чтобы не мешать Кейтлин?».       — Вай! — и волк, и она воскликнули разом. Вай молчала. Её глаза были закрыты. Кейтлин в ужасе зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть — поток боли, который источала потерпевшая неудачу преступница выворачивал суставы, выдирал сухожилия и выжимал, как фрукты, органы. Вай хотела умереть. Она думала о длинных синих косах, сумасшедших глазах и трупно-бледной коже сестры, чьё взросление и становление Джинкс не застала. Она думала о Паудер, которую не защитила от монстра, о Вандере, которому клялась защищать сестру, о его отвратительной смерти в теле нечеловеческого уродца, о друзьях, погибших из-за глупости синеволосой девчушки. Она не спасла ни Заун, ни семью…       — Я обуза.       — Нет, — глаза Кейтлин испуганно вспыхнули. Она знала, что кривит душой: побитая девушка держала её на поводке, как когда-то её держала вера Вай в то, что Кейтлин убьют в Пилтовере. Но ей правда хотелось остаться и заботиться о ней. Потому что… потому что, если никого не осталось, Вай — последняя, кому можно доверить свою жизнь. — Вай… я не знаю, какой раз должна это повторить, но прости за…       — Я не об этом, — голос её звучал надтреснуто. — Ты лишь констатировала факт. Если я умру, у тебя появится новая цель. Со мной бы было то же самое…       «Возможно», — мысль, донесшаяся сквозь дымку чужого разума. Кейтлин внимательно слушала. Она застыла, будто тело покрылось камнем.       — Дело в том, что… что… — Вай блуждала в потёмках. Она выходила из одного воспоминания к другому, чтобы увязнуть в сожалениях. Слёзы остановились. Подняв голову и сфокусировав зрение, Кейтлин разглядела белое лицо, на котором застыла глубокая задумчивость. Красивые глаза цвета отполированного меча, серебристого в белом лунном свете. В груди все привычно сжалось. — Я не спасла, не защитила никого. Вот к чему привела моя неспособность положить на кон жизнь, но спасти: города в руинах, люди озлоблены, ты потеряла всех, кого любила. Или они потеряли тебя. Кейтлин…       «Она редко произносит мое имя».       — Нет…       — …это я должна просить у тебя прощение.       — Ничего ты не должна, — прозвучало грубее, чем хотела Кейтлин. Разговор разжег почти убитый костерок ярости, вскрыл старые раны и нанёс новые. С пугающей ясностью стало понятно, что Вай умерла, когда Джинкс села за кресло с новым именем и нажала на спусковой крючок. Перед ней лежит другой человек. Но, может… — Вай! Прошу тебя, прекрати. Я хочу, чтобы ты вернулась! Мы… мы что-нибудь придумаем!       Хриплый смех.       — Глупая пилтоверская богачка, — фыркнула Вай. — Любого можно сломать. Тебя же сломали. А меня не ломала ни тюрьма, ни гибель родных, ни Паудер, которую Силко переделал по собственному разумению.       — Что же тогда? — прошипела Кейтлин.       — Вспышка.       И заснула.       Пришлось ждать, и время ожидания она провела с пользой. Приготовленный ужин дымился на столе. Пресная похлебка, как и слишком крепкий чай, не принесла удовольствия. Ничто не могло порадовать. Взгляды, которые она бросала на Вай, разочаровывали, отвратительное послевкусие от мыслей заунийки давало о себе знать и нашептывало: «А не проще ли умереть?». Кейтлин отбивалась. Она пыталась привести чувства в порядок. К ночи она успела ещё несколько раз поплакать. Она плакала над кроватью Вай, сжимая её костлявую руку, плакала, стоя у окна и тщетно выискивая в дыму и тумане силуэты Пилтовера, плакала даже во сне. Ах, этот сон! В нем Кейтлин наградили ордером мужества, и Джейс прямо со сцены, не размыкая объятий, сообщил, что отныне она шериф и обязана блюсти интересы города. Мама целовала её щеки, отец рыдал, вспоминая, какой маленькой была его дочь в люльке. Неожиданно появилась Грейсон и, по-родительски стиснув её хрупкие плечи, сказала: «Я всегда в тебя верила, девочка».       Позже, проснувшись, Вай позволила себя накормить. Они не говорили.       Она спала много, и иногда у Кейтлин получалось проникнуть, как сквозняк в приоткрытую дверь, в тайну её снов. Там Вай и Кейтлин в теле мускулистой серой волчицы охотились на оленей. Вываливающиеся наружу внутренности дымились, кровь пачкала мощные челюсти, которые с лёгкостью дробили кости. Они чувствовали насыщение и радость после отличной охоты. Волчица хвалилась самой себе, доедала, закапывала обглоданные кости и возвращалась в берлогу. Как Кейтлин и Вай, она жила одним днём. Сны кончались одинаково: ворон похищал сознание пилтоверской девушки и возвращал в мир яви.       Скомкав злость, как горячий снежок, Кейтлин выбросила её из души. Снова наступило спокойствие, и она была готова говорить с Вай как прежде. Но Вай не хотела. Она либо спала, либо ела, а единственный раз, когда собралась встать, закончился обмороком. Тогда Кейтлин не успела поймать её. Голова Вай глухо стукнулась о пол, отскочила и опять стукнулась. Спутанные розовые волосы упали на лоб. Руки разметались, будто она хотела взлететь, как птица. Кейтлин дотащила Вай до постели и заботливо укрыла пледом, порванной курткой и найденным в мусоре одеялом. На виске расцвёл синяк. С этим Кейтлин могла только смириться. В клочья изорванная, она смотрела на страдания подруги и винила себя. Пыталась выковать в жаровне своей ненависти стойкость, которая бы спасла и её, и Вай, и затем остудить в ледяном горе, но попытки не увенчались успехом. Покой сменяли слёзы, и так по кругу. Все валилось из рук.       В этот раз ей ничего не снилось. Только пустота, тянущаяся своими длинными скользкими щупальцами к крохотной искорке света в её лоне — Кейтлин, мелкой, беспомощной, которой было не по силам тягаться с армадой великого Ничто. Фантазии и реальность переплелись в причудливый канат, державший Кейтлин на поверхности этой темной пустоты: тусклые глаза Вай, волчий вой, переломанное тело матери, пожары Пилтовера, обожженное лицо Джейса. Но все это было тьмой закрытых век и надуманными кошмарами.       Она проснулась, нежно сжимая запястье спящей Вай. Огни Зауна играли на её лице, красные, синие, зеленые и фиолетовые отблески грядущей беды. Рот приоткрыт. Щеки впалые. Волосы прилипли к потному лбу. Кейтлин любовалась узором прыщей на подбородке, шрамами на губе и брови, обнаженными ключицами. В этом заключалась некая тайна, которую Кейтлин не могла разгадать. Может, она искала то, чего не замечала ранее: вот, к примеру, бледную россыпь веснушек…       Кейтлин вздохнула, заправила розовую прядь и повела носом. Нюхом волка она ощущала идущий от Вай запах болезни, а связью — вибрацию, которую издаёт тревожный сон. Кейтлин не могла припомнить, откуда эта нить, протянутая от Вай к ней, взялась. Наверное, это способность, присущая лишь им обеим и используемая до этого иначе. Случай из прошлого колыхался на изменчивых волнах памяти, обещая отгадку. Кейт присмотрелась. Да. Будто век назад пятилетняя Кейтлин Кирамман, девочка из аристократической семьи, любила подслушивать мысли соседей. Оттуда она подчерпнула слова: «Развод», «Ром», «Измена» и «Секс». Как-то раз она проснулась от кошмара: соседка, которая постоянно прокручивала, точно пластинку, «РАЗВОД-РАЗВОД-РАЗВОД», резко стихла — только хлопок (как из винтовки?) гудел в наступившем безмолвии.       Она поцеловала пальцы Вай и не ожидала, что та откликнется.       — Как ты? — спросила она хриплым от жажды голосом.       — Хорошо, — порывшись в себе, Кейтлин поняла, что это не так. — А ты?       — Ничего не болит. Только сон странный, — Вай молчала, сдерживая кашель. Кейтлин успела налить ей немного воды и вручить чашку в трясущиеся пальцы. Она смотрела, как губы Вай впускают целительный ручеёк, как язык сбегает по краю чашки, и живот стянуло тугим узлом. Она облизнула рот, откинулась на спинку кровати и затихла. Кейтлин не стала докучать вопросами, ждала, когда Вай сама заговорит. И казала лишь одно слово: — Гора…       — Гора? Тебе снилась гора?       — Да. И темнота, которая двигалась на Пилтовер и Заун со стороны запада. Как стая падальщиков.       Это были не вороны. Это был чистейший мрак, появление волка пробрало до костей. Кейтлин должна уже привыкнуть к странностям, что творились с ними, но наступала на те же грабли: забывая, вспоминала поздно. Ничто.       — Тебе было страшно? — нахмурилась Кейтлин. Вай посмотрела на неё более осмысленным взглядом и огрызнулась:       — Нет.       Она не заметила, как продолжала держать Вай, а та не вырывалась. Отпрянула, но так, чтобы это не выглядело как отказ от Вай, и прокашлялась.       — Тебе что-то нужно?       — Нет.       «Сплошные нет».       Перед тем, как уйти и уснуть на своём новом спальном месте, смущенная девушка, у которой румянец подкрался к лицу, услышала за спиной сухое:       — Спокойной ночи.       Она не обернулась и ничего не ответила.       Проснувшись снова, она увидела Вай на полу. Вздохнула, сострадая каждой сломанной кости, синяку и порванной мышце и обхватив худое тело Вай, вернула её в постель. Накрыла её теми же пледом, одеялом и курткой, и отвернулась. Стыд. Это был стыд, красный и чёрный, как пустое Ничто. Кейтлин, прерывисто и трудно дыша, уставилась в бесконечность. Когда же Вай выздоровеет? Когда простит её? Время лечит, но способно ли оно заживить такие глубокие раны? Если старая Вай не вернётся, чтобы вместе с Кейт дать бой будущему, имеет ли вообще смысл сидеть здесь, разрываясь на две противоречащие друг другу половинки?