(Не) Один

Эйден не может больше так жить и возвращается. И, кажется, снова может дышать полной грудью, смотря на продолжающий жить своей жизнью город, с высокого уступа. По крайней мере, в первое время. Пока новые-старые знакомые одобрительно хлопают его по плечу и пожимают руку в приветствии, поздравляя с возвращением, и пытаются уговорить выполнить пару несложных поручений. Хотя легче на душе не становится. Эйден снова может спокойно спать, не думая о кошмарах, не думая о Мие, о Вальце, о Хаконе. Хотя нет, о последнем он всё ещё думает, и слишком часто. Просто их больше не разделяют километры. Безжизненных пустошей. Эйден приходит к нему и садится рядом, рассказывая о море, о долинах, о бескрайних лесах, о разрушенных городах и поселениях выживших, о людях, которых ему довелось повстречать, истории их жизней — обо всём, что ему взбредёт в голову, эмоционально жестикулируя и смеясь со своих же неловких шуток. Взяв паузу, чтобы перевести дыхание, он приваливается боком к холодной надгробной плите. На ней нет дат, очевидно, в новом мире они не имеют значения, только имя «Хакон», немного криво вырезанное зубилом. — Что, нравится моя могила? Эйден дёргается и напрягается, пойманный с поличным. Он не хочет спрашивать, как много из его монолога тот услышал, пока стоял в тени деревьев, прислонившись к одному из них боком, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Ну, как сказать, не хватает… ромашек, — «или какие цветы раньше приносили на могилы усопшим»; Эйден неопределённо машет рукой. — Давно здесь стоишь? Хакон выглядит всё также. Только плечи ссутулены, и взгляд какой-то пустой и далёкий. В глубине глаз, под которыми залегли тени, видна затаенная горечь. — Только подошёл. Врёт. — Всё ещё прячешься от последователей Вальца? — Хакон тоже неопределённо кивает и садится рядом, в нескольких метрах, словно боясь приблизиться. Ему действительно устраивали чертовы фальшивые похороны, чтобы он мог соскочить со всей этой истории.* Пригласили кучу народа, нашли священника, а в яму положили настолько изуродованного зараженного, что и не понять было, кого хоронят. А на следующий день Эйден просто ушел, исчез, так толком ни с кем и не попрощавшись. Они просто решают об этом не говорить. Дать друг другу достаточное количество времени, чтобы остыть и подумать. И раз таково их негласное решение, так почему бы и нет, если они снова могут наслаждаться компанией друг друга. Но конечно, это всплывает — взгляды, жесты, паузы. Эйден видит как Хакон отводит взгляд, отдавая ему бинокль. Конечно, он должен помнить ту первую вылазку, когда и подарил его. Как Хакон нервно кусает губу, когда Эйден, после неудачного прыжка с крыши, перебинтовывает предплечье, на котором остались шрамы от ударов топора, в тот злополучный день. Как молчит, когда Эйден говорит о своём разочаровании в морском пейзаже. Как нервно дергается каждый раз, когда Эйден тянется к нему, чтобы невесомо прикоснуться. И наоборот. Эйден молчит, когда Хакон спрашивает о личном или просит поделиться, о том, что его гложет. Эйден отводит взгляд, когда Хакон приближается, чтобы заглянуть в его глаза, словно в поисках ответов на какие-то свои невысказанные вопросы. Эйден старается не смотреть на шрамы на его шее, чтобы лишний раз не напоминать себе, после чего именно начал разваливаться их карточный домик отношений, построенный на фундаменте из лжи. Они оба подолгу молчат, просто сидя на крыше под ультрафиолетовой лампой, смотря на ночной город, никогда не спящий. Хакон больше не говорит о море, больше не шутит о бывших жёнах. Больше не флиртует с ним и не даёт обещаний. Даже непривычное, но греющее душу, когда-то, «малыш» исчезает из его речи. Эйден больше не паникует, когда не слышит мгновенного ответа по рации. Больше не… Им нужно было бы поговорить, как взрослые люди, но никто из них не хочет первым нарушать только восстановившийся баланс. Настолько хрупкий, что они стали видеться ещё меньше, а связываться по рации ещё реже. Но Эйден не может так жить. Он всё больше чувствует, что где бы он ни был, он нигде не найдёт своего места. Он пилигрим не только в жизни, но и в своей голове. Не нужный ни кому бы то ни было, ни самому себе.